Великий князь, у которого отняли великую княгиню

Иван VI, который с 1747 года носил титул великого князя литовского и русского, а до того был с 1740 года императором всероссийским, отличался в семейной жизни невероятной порядочностью касательно брака - чуть ли не все европейские короли, герцоги, курфюрсты, в общем, правители всех мастей имели фавориток, а то и не одну, и это при живых-то супругах, а у Ивана за всё время брака с Елизаветой Фёдоровной или, как её звали на прусский лад, Луизой Ульрикой, ни одной фаворитки не было. Вообще ни одной - Иван считал это возмутительным, развратным, подлым, совершенно недопустимым. Из принципа никогда не изменял Иван Елизавете Фёдоровне, а она, тоже порядочная и сдержанная, не изменяла ни с кем Ивану, не имея никаких фаворитов. Вообще никаких, хотя в то время что всякие правители европейские, что жёны их изменяли друг другу и как будто нарочно, вовсю, так, словно в этом и нет чего-то совсем уж плохого, одиозного. Король французский вообще был первый развратник Европы и, коль молва не лгала, имел столько фавориток при живой-то королеве, что незаконнорожденными детьми его можно было бы деревеньку заселить. Исключений среди европейских правителей было мало, может быть, потому что они все большей частью считали обыденным наличие фаворитки, а то и нескольких, и ничего, что есть вообще-то супруга, что скреплено церковным браком, супружеские обязательства, необходимость чтить определённые христианские принципы… Все как будто плевать на это хотели. Тем удивительнее была такая порядочность Ивана, а ещё удивительнее - взаимная порядочность великого князя и великой княгини-консорта литовских и русских. Также у Ивана не было ни одного незаконнорожденного ребёнка. Вообще ни одного - ненавистный Ивану французский король поди этим хвастался, а в глазах Ивана подобные вещи были омерзительны. Да что там, у покойного царя и императора Петра I, Петра Великого были незаконнорожденные дети, и Иван мог бы, в принципе, не быть в этом деле дотошным, но он был дотошен. Короче говоря, в то время, как если не вся Европа, то многие тамошние страны, особенно Франция, тонули в пучине разврата и неверности со стороны тех, кто вообще-то должен был подавать во всём пример своим подданным, великий князь литовский и русский представлял из себя образец порядочности и, во всяком случае, уважительных, честных супружеских отношений, чем в своё время не отличался тот же Пётр… По состоянию на декабрь 1749 года у Ивана VI или, как он часто был склонен себя именовать, Ивана Фёдоровича, и Елизаветы Фёдоровны было шестеро детей, причём пятеро были сыновьями, тогда как средний ребёнок между первыми тремя сыновьями и двумя остальными - дочерью. Самыми старшими детьми в семье были Пётр и Фёдор - близнецы, родившиеся 11 сентября 1743 года. Пётр мог бы в какой-то момент возглавить огромное литовско-русское государство под именем Пётр III, если бы не одно «но» - после русско-шведской войны, закончившейся в декабре 1743-го, едва, можно сказать, родившийся малыш был провозглашён герцогом финляндским Петером I, разве что в Финляндию не отправлен. Иван в рамках той войны отторгнул от Швеции Финляндию и сделал из неё буфер между Россией и Швецией, а во главе марионеточного Вольного герцогства Финляндского решил поставить именно Петра (де-юре, конечно, тогда как отправиться в Финляндию он должен был не ранее 12 лет, а начать самостоятельно править вообще в 17). Короче говоря, Петра предполагалось готовить к правлению в Финляндии, тогда как Великое княжество Литовское и Русское, по-видимому, досталось бы его брату-близнецу Фёдору, будущему Фёдору IV. 31 января 1745-го родился уже третий сын, Михаил, тогда как 25 августа 1746-го - Анна, как раз дочь, весьма желанная и потому весьма тепло любимая родителями. 2 ноября 1747-го родился четвёртый сын - Николай, став первым представителем династии Романовых, которого нарекли таким именем. Наконец, почти через 2 года, 15 октября 1749-го, родился пятый сын и шестой, последний ребёнок Ивана и Елизаветы - Павел. С рождением Павла Иван и Елизавета согласились в том, что в большем количестве детей они точно не нуждаются. Тем же, что родились, великий князь и великая княгиня стали уделять личное время, хотя у Ивана всегда было много самых разных государственных дел, которыми он занимался, как правило, не менее 10 часов в день, а уж если он в военный поход отправлялся… Короче говоря, Ивана и Елизавету не упрекнуть было в наличии незаконнорожденных детей, в каком-то разврате, блуде, непорядочности какой-то… Детей Иван и Елизавета намерены были воспитать в порядочном, просвещённом духе с учётом всего лучшего, что было тогда в Европе. Взаимоотношения Ивана и Елизаветы были, возможно, и несколько сухие в общении, сдержанные, без частого проявления каких-то эмоций, пусть даже и таких хороших эмоций, как радость, зато доверительные и взаимоуважительные. Иван и Елизавета ничего друг от друга не скрывали и недоговаривали, ведь в случае с ними скрывать и недоговаривать было нечего, о чём едва ли можно было даже мечтать в случае с, например, королём и королевой французскими. Иван всегда принимал Елизавету такой, какая она была, даже если, например, у неё было противоположное ему мнение по какому-то вопросу. Бывало так, что они могли вступить в спор, порой жаркий, но к страшной ссоре это никогда не приводило. Иван ещё обладал таким положительным качеством, как незлопамятность, и даже если в какой-то момент его отношения с Елизаветой портились из-за, как правило, споров по поводу правильности его внешней политики, в дальнейшем он неизменно вёл себя так, словно ничего из ряда вон выходящего не произошло. В плане ежедневного содержания Елизавета не испытывала никакой обделённости и нужды в плохом смысле этого слова, даже говорила, что и не мечтала о такой роскоши в своё время, будучи ещё только весьма скромной прусской принцессой. При этом ни Иван, ни Елизавета не были расточителями - умели как-то себя сдерживать и не допускать крайностей. В каких-то случаях Иван мог прислушаться к мнению Елизаветы. Он даже ввёл Елизавету в Постоянный Совет - свой особый круг ближайших и наиболее надёжных в его глазах чиновников. Такое не представить было во Франции или, например, в Гофкригсрате - Совете при императоре Священной Римской империи. Иван искренне уважал труды Елизаветы в приобщении к православию, которое она приняла по прибытии в Россию в августе 42-го года, и к русскому языку. Конкретно в изучении русского Елизавета чуть ли не надрывалась, так что если в 42-м году Ивану приходилось общаться с ней по-немецки, то уже через 5 лет Елизавета вполне могла общаться и по-русски, хотя так и не смогла справиться с характерной для немцев сильной картавостью. Елизавета оказалась более последовательной православной, чем Иван, ведь по завершении Литовского похода 1747-го и присоединении к России литовских земель он, дабы угодить литовцам, принял в Вильне католицизм, а в разговорах с литовцами допускал в том числе перенос российской столицы из Санкт-Петербурга в Вильну. Елизавета, в свою очередь, осталась в православии и убедила Ивана оставить и воспитывать в православии и всех их детей, верно отметив, что русское общество едва приняло переход в католицизм одного Ивана, а что же будет, если католицизм примет вся правящая семья? Иван был так впечатлён доводами Елизаветы, что уступил. Короче говоря, отношения Ивана и Елизаветы были характерны в первую очередь взаимной честностью и заодно взаимным уважением, в чём великий князь и великая княгиня определённо превосходили многие тогдашние монаршьи четы Европы. То, что Иван и Елизавета друг другу не изменяли, никак не развратничали и были в семейной жизни лучше многих европейских правителей своего времени, не означало, однако, что у Ивана и Елизаветы не было сложностей в отношениях. Елизавета, например, была неприятно впечатлена нередкими отлучками Ивана из Петербурга, которые могли быть очень долгими - только в период с 47-го по 48-й год он покинул Петербург более, чем на год, ограничивая общение с Елизаветой лишь письмами. Письма, конечно, удовлетворяли, хотя бы потому что было понятно, что Иван жив, а эта его затея с Литвой не столкнулась ни с какими трудностями или провалами, но, по правде, наличие писем и вполовину не компенсировало столь долгое отсутствие самого Ивана. Беременная в пятый раз, Елизавета как-то раздражённо бросила, что Иван «ускакал в Литву от неё». С возвращением же Ивана в Петербург были, и не раз, споры по поводу его сильных уступок католической церкви, замены губерний на воеводства, губернаторов - на воевод, а градоначальников под различными наименованиями - на городничих, смены герба с традиционного двуглавого орла на литовского всадника и вообще имевшегося как будто желания перекроить всё русское на литовский лад. Елизавета явно не разделяла сильную литвофилию Ивана, так что во взглядах они друг от друга отделились, и немало. Такое положение дел не улучшила шестая, особенно тяжёлая, даже мучительная беременность, и хорошо ещё, что Иван с рождением Павла больше не поднимал вопрос о детях, которых и так уж было весьма много. Вдобавок Иван почти всегда общался как-то сухо, а то и холодно, когда-то даже, как могло показаться со стороны, с безразличием каким-то. В эмоциональном плане это был зачастую сухой, холодный человек, редко способный просто улыбнуться, просто посмеяться, просто пошутить, несклонный даже к умеренному веселью. Внешность Ивана если не говорила против него, то точно была не самой красивой. Иван не был уродлив, нет - Европа знала поистине страшных по виду монархов, а Иван к таковым всё-таки не относился, но тем не менее. Иван был среднего роста, худой и бледноватый, едва бежевый, а то и нездорово-сероватый какой-то мужчина 38 лет с чёрными волосами, убранными в тонкую косичку, что тогда соответствовало европейской мужской моде. Глаза Ивана были почти всегда были то ли просто холодные, то ли ещё и презрительные, и точно тёмные, словно туннели, являясь как будто проверкой на прочность для всякого, кому доводилось общаться с Иваном и, понятное дело, смотреть ему в глаза. Лицо Ивана было весьма вытянутое и утончённое, нос же был крючковатый, рот был заметно ниже него, тогда как ниже рта был как-то резко заканчивавшийся подбородок, в то время как уши были как будто узкие и кривые. Короче говоря, по виду Иван был не особо красив, хотя и испуга, отвращения какого-то не вызывал. С тех пор, как он присоединил к России литовские земли и провозгласил Великое княжество Литовское и Русское, ему не раз приходилось ездить в Вильну, точнее, в Вильнюс, как он повелел именовать этот город, «чтобы по-литовски звучало». Вот и 30 ноября 1749-го Иван поехал в Вильнюс, надеявшийся, даже уверенный в том, что ничего дурного в его отсутствие в Петербурге не произойдёт. Если бы всё было так легко… Был поздний вечер, кажется, 11 часов вечера 12 декабря всё того же 1749 года, когда карета Ивана весьма резко остановилась где-то у занимаемого им и его семьёй Зимнего дворца в Петербурге. К тому моменту в Петербурге было темно и холодно, всюду были немалые сугробы снега, что усугублялось весьма сильным ветром, соответствующим воем и ещё пургой. При такой погоде спешно вернулся в Петербург великий князь литовский и русский. К тому моменту он получил от срочного посланного в погоню за ним из Петербурга гонца о том, что Елизавета ни больше, ни меньше, как заразилась оспой и слегла уже 1 декабря, испытывая с каждым днём всё большие мучения, и физические, и душевные. Тогда Иван приказал карете и всему сопровождению развернуться и ехать обратно в Петербург, тогда как всю обратную дорогу он нервничал, весь дёргаясь и потея, и не имея возможности толком спать при том, что до Петербурга путь был на несколько дней. Всякий раз, когда карета вынужденно останавливалась, скажем, из-за трудностей с подъёмом на гору (лошадям-то трудно было подниматься, ещё и карету за собой волочить), Иван резко выбегал на открытый воздух и яростно на всех вопил, выкрикивая, что нельзя терять ни минуты, ведь великая княгиня «между жизнью и смертью». В последний день пути Иван в свете того, что ехали без происшествий и ощущая невыносимую заспанность, кое-как поспал часа 4, а вскоре после этого был наконец доставлен в Зимний дворец. Ни о чём не думая, наплевав и на свои грузы, и на сопровождение, он просто выбежал из кареты и, минуя бесчисленный снег и сугробы, буквально рванул к дворцу, никого не дожидаясь и совершенно не оглядываясь назад. Внутрь дворца он вбежал в небрежном со стороны тёмно-зелёном гвардейском мундире - он во многом был в снегу, стряхивать который Иван не стал, ведь все мысли его были совершенно о другом. Ивану было плевать на состояние мундира, на прицепленные к нему награды - российские Орден святого Андрея и Орден святого Александра, польский Орден белого орла, датский Орден слона и финляндский Благороднейший и почётнейший Герцогский Орден, вся эта ерунда не имела никакого значения в свете того, что Елизавета умирала от оспы и, не дай Бог, уже умерла или же была в состоянии агонии. С кровавого цвета щеками, потный, с падавшим с одежды снегом, Иван бежал, не давая себе ни секунды на одышку. Уже на первом этаже ему попался один из непосредственных и важнейших обитателей дворца - 56-летний обер-гофмаршал, министр государственного имущества и член Постоянного Совета граф Рейнхольд Густав Левёнвольде, весьма похожий на Ивана внешне, но носивший, в отличие от него, длиннющий серый парик и имевший не крючковатый нос, а длинный, и ещё неприятного вида сероватые морщины под глазами. Левёнвольде буквально вплотную подбежал к Ивану, вынудив его остановиться. - Я не финоват, Ваше Велитшестфо, я биль п’отиф того, тчьтоби виходит на осфещенье… - заговорил Левёнвольде, как мог, по-русски, но был весьма горячо перебит Иваном, вцепившимся в серый его мундир и воскликнувшим: - Ты что же, морда твоя поганая, Елизавету на верную смерть послал?! На освещение лютеранского собора, на открытый воздух, к людям, да при таких морозах, да женщину, лишь 2 месяца, как родившую, и ещё не окрепшую?! - Я гово’иль, тчьто это не есть безопасно, я гово’иль! - закричал в ответ Левёнвольде, но вновь был горячо перебит: - Но ты не убедил её! Ты не убедил её! - Велите казнит… - А если и впрямь велю?! Пошёл вон! И, весьма резко оттолкнув Левёнвольде вправо, Иван понёсся дальше, не думая ни о чём, кроме как о необходимости бежать, буквально сверкая пятками, добраться до нужной, общей их с Елизаветой спальни, успеть, влететь, только бы застать Елизавету живой… Всякого чиновника или группу чиновников, которые попадались Ивану на глаза, он на бегу и на повышенных тонах отгонял от себя, веля им уйти с дороги. Ни разу Иван не остановился, показывая тем самым, что крайне спешит, и что ему пока что нет ни до чего дела. У массивных дубовых дверей, что служили и входом в общую спальню Ивана и Елизаветы, и выходом из неё, стоял только, поникнув головой, 34-летний санкт-петербургский городничий, инфантерии генерал-майор, лейб-гвардии Семёновского полка подполковник граф Николай Алексеевич Ильин, высокий и даже здоровенный для своего времени мужчина с чёрными, по уши волосами. Он был в соответствующей его высокому гвардейскому рангу семёновском тёмно-зелёном мундире при всех наградах и бледнее обычного. - Что происходит, чёрт возьми?! - довольно громко прокричал Иван, резко остановившись рядом с Николаем Алексеевичем, который буквально заслонил вход в спальню, разве что не прижавшись к нему. В ответ Николай Алексеевич только медленно приподнял голову и посмотрел на Ивана нервно и слёзно. Иван в один момент этого не выдержал, подошёл вплотную к Николаю Алексеевичу и, будучи его ниже, буквально вцепился в его Орден святого Андрея и воскликнул: - Безмозглая дубина! Олух!! Какого лешего ты настоял на личном присутствии Лизы на освещении этого проклятого лютеранского собора?! Обошлись бы и без неё, был бы там один, сам всё нужное и провёл бы! Ты же петербургский городничий, чёрт тебя дери! Твоего там присутствия как городничего было бы более, чем достаточно - подавились бы, лютеране вшивые! Я что тебе велел?! Я что тебе велел, я тебя спрашиваю?! - Беречь великую княгиню… - с трудом выдавил из себя Николай Алексеевич. - А ты, скотина, при эдаких морозах сказал, что её присутствие там очень желательно! - яростно проорал в ответ Иван. - Неправда, Иван Фёдорович! Неправда! Оговорили меня! Это Елизавета, Елизавета Фёдоровна сказала, что её присутствие важно, что она и по принятии православия воспринимала лютеранство как родную ей ве… - Молчи, недоумок, и без тебя тошно! Ты должен был беречь её! - Я берёг, Иван Фёдорович, клянусь, это так! Я бы ни за что не навредил Елизавете Фёдоровне! Я бы ни за что, я бы никогда! - Ох, заткнись, болван безмозглый, заткнись подобру-поздорову! Если Лиза сейчас по твоей вине, по дурости твоей и несмышлёности умрёт, запорю! (прокричав это, Иван Фёдорович впервые в жизни дал Николаю Алексеевичу пощёчину, и весьма резко, хотя в целом не был склонен к такой неуравновешенности и какому бы то ни было рукоприкладству) Четвертую! (за этим восклицанием последовала ещё одна весьма резкая пощёчина, только уже не правой рукой, а левой, и в другую щёку петербургского городничего) Тупая, ни на что не годная орясина! Ничего тебе не доверишь! - Приношу глубочайшие свои извинения, глубочайшие и искреннейшие! (прокричав это, Николай Алексеевич буквально упал на колени, одновременно выпрямившись, насколько позволяла его массивная фигура) Н-Не знал я, что такие морозы оспу-то вызывают, и что Елизавета Фёдоровна была больна - в ноябре-то она окрепла, так что в слабость было никак не поверить, ей Богу, не поверить, Иван Фёдорович, ну вот вам кре… - Не нужны мне никакие кресты! Кресты тут не помощники, бестолочь никчёмная! И Бог тут не помощник! Ничто, ничто Лизе не поможет, и это всё ты виноват! - Что вы такое говорите? Да разве можно так говорить? Бог милостив, Иван Фёдорович, Бог помо… Тут уж Иван прям рассвирепел, вскричав: - Бога нет! Нет никакого Бога! Сколько я ни взывал к нему, прося помощи, он никогда не являлся, не помогал мне! Никогда! Никогда, ты слышишь?! - Нельзя так говорить! - заговорил Николай Алексеевич, как-то незаметно для себя вспотев и как-то истерически. - Монархам, государям русским предписано в Бога верить, богобоязненными быть! - Я те покажу щас, что мне предписано! - воскликнул в ответ Иван, готовый, вероятно, наброситься на Николая Алексеевича и избить его, дабы отыграться, но тут двери в спальню отчасти приоткрылись, и наружу, из спальни высунулась утончённая, весьма морщинистая и бледная голова в длинном, кудрявом как будто парике и заговорила немолодым, даже, наверно, старым мужским голосом и с характерным для немцев картавым акцентом: - Кто смеет на’ушат сон и покой великой княгини? Кто смеет к’ичат и вопит? Великой княгине нужен сон и покой! - Да ты что, ослеп, великого князя не узнаёшь?! - вспыхнул в ответ Иван, разве что слюной не брызгая, в то время как Николай Алексеевич благоразумно встал и отбежал подальше от него. Картавил не кто иной, как доктор Лаврентий Лаврентьевич или, если по-немецки, Лаурентиус Блюментрост - 57-летний придворный лейб-медик в статском ранге действительного статского советника, которому ранее доводилось лечить Петра I, Екатерину I и ещё Петра II, а некоторое время ещё возглавлять петербургскую Академию наук. При дворе и в петербургском обществе, особенно среди простого народа, у Блюментроста была нехорошая репутация - лечил, мол, нескольких государей подряд, и всех загубил. К моменту восшествия Ивана на престол в 40-м году Блюментрост кое-как перебивался работой в Московском военном госпитале и ещё в школе при этом госпитале, тогда как Иван зачем-то пожалел его и даже возвратил к императорскому двору в Петербурге. Сейчас, с наступлением 13 декабря 1749-го, Иван об этом великодушии жалел - медик из Блюментроста был, по-видимому, такой себе. Как бы то ни было, в том, что это именно Блюментрост, можно было не сомневаться за счёт характерного парика, лица с тонкими и седыми бровями и серыми глазами, под которыми имелись немалые мешки, длинного носа и ещё обычного для него бледно-серого костюма. - А, Ваше Велитшестфо… - сказал Блюментрост, расширив от удивления глаза и, по-видимому, растерявшись. - А ну с дороги! - рявкнул Иван, после чего резко и полностью открыл двери и, толкнув Блюментроста куда-то влево, вошёл внутрь спальни, где была весьма темно и из-за темноты на улице, и из-за зашторенности всех окон, и из-за слабого свечного освещения. Ничего не боясь и не думая, ни о чём и ни о ком, кроме как о Елизавете, Лизе, Иван двинулся в сторону общей их кровати, на которой сейчас лежала только Лиза. - Нет! - закричал прям засуетившийся Блюментрост. - Это не есть безопасно, нельзя п’иближаться! - Замолчи! - рявкнул в ответ Иван. - Что с ней?! - Это оспа, Ваше Велитшестфо! Ст’ашная инфекция, ст’ашная болезн, нахождение ‘ядом с больным опасно, можно за’азиться и уме’еть, никаких п’иближений и п’икосновений… - Ты что же, бестолочь, трёх государей подряд извёл, теперь и Лизу, великую княгиню мою изводишь?! - Это всё ваш, эмм, го’одничий Ильин! Я п’едуп’еждаль, я гово’иль этот больван, тчьто это не есть безопасно, тчьто нельзя великую княгиню п’и таком холоде посылат, тчьто о’ганизм великой княгини слишком слаб изнут’и и может бит подо’ван сна’уши… - Каково её состояние, твою мать?! Каково её состояние?! - Пятна, пятна по фсему телу, к’аснота под глазами и счёк, внут’енние боли и те’зания, ст’ашные боли, великая княгиня скулит от боли, так или иначе с 3 декаб’я, есчо жа’, к’овавый кашель, только гово’ит пока может, хотя в случае с оспой возможност гово’ит отнимается от под’ыва го’ла. Состояние ужасно, Ваше Велитшестфо, надешты мало, софсем мало, только чудо, в кото’ое часто ве’ят местные люди, может как-то вып’авит полошенье дел… - Убью! Запорю! Это было выкрикнуто Иваном весьма яростно, сам Иван замахнулся на Блюментроста, в то время как Блюментрост резко встал на колени и, оправдываясь, заговорил: - Клянус, я сделал фсё возмошное, я пытался спасти слабый о’ганизм великой княгини, я велел не т’евожит её, я гово’иль о необходимости сна и покоя, но непослушная великая княгиня… - Что ты сказал?! - вскричал Иван, крепко вцепившись в парик Блюментроста. - Не отк’ыват окна, не п’иближаться, не дышат холодным воздухом! Я велел не отк’ыват окна, не п’иближаться, не дышат холодным воздухом, а великая княгиня встала 2 декаб’я, отк’ыла окно, п’иблизилас, дышала и даже ку’ила… Оспа застыла и усилилас, всё как, как… - Ну, говори, бестолочь! - Как с импе’атором Пет’ом II было… - Видать, с тех пор ты только отупел, раз лечить не можешь, болван! - Оспу почти невозможно вылечит, это болезн сме’тельная! - Поистери ещё, и будет тебе кулак смертельный, шарлатан! - Ваше Вели-чество, Иван… Иван Фёдо’ович… Этот слабый, замедленный женский голос мгновенно охладил разгорячившегося и покрывшегося от злости жуткими красными пятнами на шее Ивана, он даже позабыл о Блюментросте и резко перевёл взгляд в сторону кровати и видной, хотя в спальне было не очень светло, и лежавшей стройной, а то и худой 29-летней женщине, коей и была Елизавета Фёдоровна. Блюментрост, увидев, что Иван остыл и бить его не собирается, решил напомнить о себе предупреждением: - П’иближение опасно, можно за’азиться, это не есть безопасно, ни в коем случае не п’икасаться к ‘укам и не ‘азвязыват их, никаких поцелуев, никакого близкого контакта, инфекция за’азна… - Да замолчи ты! - вновь вспылил Иван. - У входа стой, дежурь, никого не впускай! - Но я нужен здес, поблизости, я лейб-медик… - попытался возразить Блюментрост, но был перебит Иваном, вскрикнувшим: - Иди к дверям, тебе говорят! Перечить дальше Блюментрост не решился и отошёл к дверям, совсем чуть-чуть приоткрыв их и не выйдя из спальни. Иван тем временем увидел весьма жутко преобразившуюся от оспы Елизавету Фёдоровну, но, ничуть не страшась и испытывая только безграничное чувство вины перед ней вкупе с желанием разрыдаться, рухнул на колени и подполз достаточно близко к больной великой княгине, лежавшей на правой половине кровати. Поразительным был вид Ивана - глаза покраснели и распухли от слёз, слёзы же так и текли. То был вид неподдельно опечаленного, крайне расстроенного человека, и Елизавета как будто впервые видела Ивана таким. Сейчас не было привычного ей сдержанного, холодного, в какой-то степени если не бездушного, то скупого на эмоции человека, сейчас перед ней был человек эмоциональный, отбросивший обычную свою сухость, человек, которого, кажется, прорвало, и который вдобавок о чём-то сожалел, и слёзно. Всё это неподдельно удивило Елизавету, это было очевидно по выражению светлого её, здорово-бежевого, плавного, стройного лица с вроде бы тонкими, но заметными чёрными бровями, живыми, бодрыми, как и сама Елизавета, карими глазами, прямым носом и небольшими бледно-розовыми губами, ниже которых был небольшой подбородок, в то время как волосы Елизаветы были достаточно длинные и каштановые (по прибытии в Россию в августе 42-го её весьма удивило какое-то пренебрежительное отношение к парикам и весьма нечастое их ношение всякими чиновниками; император вообще всегда был без парика, тогда как Елизавете сказал, что ему было бы куда приятнее видеть прекрасные её волосы, нежели какой-то парик). Весьма красивое лицо было сейчас в какой-то степени изуродовано жуткими тёмно-красными пятнами, характерными для оспы, и имевшимися и на лице, и на лбу, и на шее, и, по-видимому, на руках и ногах, ведь на ноги были надеты замотанные во что-то белое носки такого же цвета, тогда как руки были вплотную обмотаны чем-то, что тоже было белого цвета. Это, очевидно, было сделано, чтобы Елизавета не могла никого заразить прикосновениями руки или ноги, и заодно не могла застудить руки и ноги. Одета Елизавета была в лёгкую, но длинную, скрывавшую всё тело белую пижаму с длинными рукавами. Пижама, впрочем, была во многом скрыта ярко-длиннющим красным, со всякими золотистыми узорами одеялом из редчайших, со слов когда-то посещавшего Петербург персидского правителя Надир-шаха, персидских тканей. Всегда здоровое лицо Елизаветы сейчас как-то посерело, черты лица словно утончились, тогда как руки - исхудали. Всегда полные жизни и бодрости глаза Елизаветы сейчас были усталые и несчастные. При виде всего этого только самый бессердечный на свете остался бы равнодушен, а Иван, что бы о нём не говорили, бессердечным не был. Более того, Иван, опять-таки чтобы о нём ни говорили, любил Елизавету. Сейчас в его голове, в душе воцарилось настойчивое и ощутимо терзавшее его ощущение, что он мало любил Елизавету, мало проявлял любовь, мало общался с Елизаветой, был слишком худ, слишком сдержан… Худшей же своей провинностью перед Елизаветой Иван сейчас считал то, что оставил её 30 ноября этим безмозглым дуракам Ильину и Левёнвольде, а сам уехал в этот проклятый Вильнюс. Чувство вины буквально поглощало Ивана, что выражалось физически в трясках всего тела и плаче, который в какой-то момент вполне мог стать неконтролируемым, сдержанным. - Прости, - заговорил Иван негромко, но все равно эмоционально и с неподдельным сожалением, которое ощущалось в его голосе и которое чувствовала Елизавета, - прости, что дурным, холодным, бездушным, тягостным тебе мужем был, что так часто был сух с тобой, безразличен к тебе, что отлучался так часто и надолго, и что… (потоки слёз из глаз Ивана, которые теперь были не холодные, а печальные и заплаканные, тем временем усилились и расширились вдвое) Что оставил тебя этим безмозглым тупицам, что не мог подождать день, побыть вместо тебя на освещении этого лютеранского собора, хоть пропади он совсем… Я стал для тебя причиной ужаснейших страданий, и я… Я не знаю и половины того, что творилось тут в моё отсутствие, ты… Ты так страдала, и всё из-за меня… Оспа… Какой ужас… Никого… Никого не должна терзать столь жуткая, страшная болезнь… Вина моя перед тобой безгранична, не искупить её и вполовину, а я… Я ужасный человек. Одним могу утешить, удовлетворить - не отойду теперь от тебя ни на шаг, и всё… Всё с тобой разделю. Прости меня, если сможешь, Лиза, это ведь я, я виноват, что всё так сложилось! - Не касайтес великой княгини, не касайтес! - заговорил Блюментрост. - Притихни! Лиза, Лиза, любовь моя, ты… Ты можешь говорить? Господи, что же это такое? Что я могу сделать? Я сделаю, что угодно сделаю, клянусь тебе, скажи только, Лиза… - Вы изменилис в опшении… - негромко проговорила в ответ Елизавета, печально смотря на Ивана. - Я… Я раньше был ужасен в общении, слишком холоден… Каюсь честно, откровенно, сам Бог тому свидетель, что откровенно! Я, правду сказать, и не любил тебя, Лиза… Ты лучшего заслуживала… - Ну тчьто вы, мой до’огой? Не надо огова’иват себя… - Но ведь это правда! Не заслужила, не заслужила ты такой холодности! - Я боялас, тчьто не уфишу вас, но вы… Ничего, ничего, слава Богу, вернулис… - Ну к чему это «вы», Лиза?! Мы ведь родные люди! Иван, просто Иван, на «ты», родные люди… Хватит этой холодности! - Да, наве’но, да… - Хуже всего то, что я не ценил тебя, Лизонька! Не ценил! Не ценил, что имел и что сам Бог ниспослал мне, пока… Пока это не случилось. Почему только такая беда пробудила во мне неподдельную, действительную любовь к тебе?! Что ж я за человек-то такой? (это Иван почему-то проговорил шёпотом) - Нет, нет, не надо себя огова’иват... Недоговорив, Елизавета закашляла, и довольно резко, прикрыв, впрочем, как получилось, рот обеими своими руками и ещё немного привстав. - Нахождение рядом с больной княгиней не есть безопасно, уг’оза за’ажения… - напомнил о себе Блюментрост, но был в который раз резко перебит Иваном, который крикнул: - Я сказал, заткнись! После этого Иван захотел было что-то сказать Елизавете, но был остановлен приподнявшейся левой её рукой. - Послушай то, тчьто я тебе скашу, - сказала Елизавета, явно делавшая над собой усилия, и немалые, чтобы говорить чётко, разборчиво и слышно. Иван явно готов был взяться своей правой рукой за хилую левую руку Елизаветы, не придавая значения угрозе заражения - его-то руки были в белых уличных перчатках, так что Иван особо не боялся, да и другие у него тогда были мысли в голове - не до такой мелочи было, как руки в перчатках или же без. - Не п’икасаться к больной руке, не п’икасаться! - опять закричал Блюментрост. - Не надо огова’иват себя, - заговорила Елизавета, не обращая внимания на то, что выкрикивал Блюментрост, - ты был очень по’ядочен всё это в’емя, все эти 7 лет. Неве’оятно... Ты честен, верен, не склонен к разв’ату и увеселениям… Д’угого такого на свете нет, а ты имеешь перед, наверно, всеми ев’опейскими п’авителями то преимусчестфо, что у тебя нет ни фаво’иток, ни баста’дов, и все твои дети, наши с тобой дети, безуп’ечны, и всё… (тут опять последовал довольно резкий кашель, продолжавшийся где-то полминуты) Всё соответствует п’авославию, п’авославным по’ядкам… И у тебя не было фаво’иток, и у меня не было фаво’итов, и ты по’очен не был, и я… Я благода’на тебе за уважение, цивилизованност, че-человечност, и счастливые 7 б’ачных лет, кои не ом’ачил никакой по’рок, никакое непо… непот’ебство. Благода’на, понимая, тчьто нет в Европе таких же по’ядочных п’авителей, как ты… Никогда, никогда ты никак не обишаль меня, а если… если и были какие спо’ы, если беседы были малост ‘езкие, я прос-просчаю это тебе. Если тчьто и было плохое, всё просчаю, как это п’инято и в лютер’анстве, и в п’авославии, и в католицизме… - 7 лет? Ты… Ты что говоришь такое? Да Господь с тобой! Ты не умираешь, Лизонька! Не умираешь! Не должно, не должно всё так кончиться! - Слишком поздно… - Нет, не поздно! Ты поправишься! Поправишься, точно тебе говорю, нужно только верить, верить в хороший исход, и будет хороший исход! Нужно бороться, бороться за жизнь! - Бо’оться? Какой уж тут бо’оться? Это оспа, сме’тельная болезн, сме’ти не миноват, она п’иходит за всяким, кто заболевает оспой, за кем посше, а за кем и ‘аньше… - Да Господь с тобой! Нельзя так говорить! Это не может так кончиться! - Ни к чему бегать от дей… действительност. Мне шаль, пове’, и тебе тоше шаль, но мы ничего не смошем сделат, мошем только сошалет, тчьто я поми’аю в весьма молодых ле… летах. 29 лет… Ничего я не сделала для детей наших, для наследника нашего… Кажется, худо им п’идётся без матушки… - Ты что?! Нет, это… Это не то, что происходит, это… Не может быть, это… Невозможно! - Это уше п’оизошло, ты мошеш только сошалет и слушат меня, не отказывай… Не отказывай уми’ающей в последнем слове… - Не умирающей! Ты… Ты будешь жить, Лизонька! Будешь! Живи, живи нам всем на радость дальше, и мне… Плевать мне будет на то, что пятна могут остаться, на то, что лицо рябым будем, плевать! Останься с нами, умоляю тебя, останься со мной, эта болезнь, она… Она отойдёт ещё, тебе всего лишь отлежаться надо! - Ваше Велитшестфо, великий княз! - крикнул Блюментрост как-то взволнованно. - Да что ещё?! - рявкнул Иван, резко повернувшись в сторону Блюментроста. - Сюда идут попы! - Гони их ко всем чертям отсюда! Попов только здесь не хватало! - Но они все ‘авно будут ломиться… - Я что уже, не великий князь литовский и русский?! Делай, что велено, гони их к чертям! - Иван… Это Елизавета буквально прошептала. - Что? - спросил мгновенно успокоившийся и повернувшийся лицом к Елизавете Иван. - Что, Лизонька? - Впусти попов… - Но они же… Они же гундеть будут… - Впусти, п’ошу тебя, я об’яды п’авославия соблюдат долшна… - Блюментрост, впусти попов, только чтоб не гундели! - Столько людей к больной… - Впускай, тебе говорят! Блюментрост исполнил этот приказ, хотя и неохотно, и в спальню вошла четвёрка попов, все достаточно высокие, как минимум средних лет, с длинными и густыми чёрными бородами, на одно, в общем-то, лицо, и в ярко-жёлтых церковных одеяниях, которые были такие длинные, что скрывали ноги. Один из попов встал чуть ли не между Иваном и Елизаветой и, заглянув в небольшого размера церковную книжку, стал непрерывно и негромко что-то бормотать. Что именно, Иван не разбирал, хотя в душе верно догадался, что попы пришли, чтобы соборовать умирающую Елизавету. Не желая, не имея душевных сил принять такой исход, Иван истерически закричал, в один момент зацепившись за одеяло и став вытирать ими глаза. - Нет! - воскликнул Иван. - Прошу тебя, Боже, прошу тебя, Господи, этого не может быть, это невозможно! Умоляю, пожалей, исцели несчастную Елизавету Фёдоровну из семей Гогенцоллернов и Романовых, оставь в живых столь прекрасную и молодую женщину, не отнимай, не отнимай её у родных, придай сил… - Я пока тчьто есчо шифа и хотела бы всё ше сказат… - вновь заговорила Елизавета. - И зачем мне только ‘уки завязали? Словно я на кого-то б’осилас бы… - Нет, не ‘азвязыват! - запротестовал Блюментрост, но Елизавета все равно развязала то, чем были обмотаны её руки, положила это на кровать, и словно пожелала показать Ивану исхудавшие руки с бесчисленными красными пятнами одно другого страшнее, ярче, словно кровавее. Блюментрост тем временем затих, Ивану для этого оказалось достаточно ненадолго взглянуть на Блюментроста перекошенным своим от злости лицом. - Ну хочешь, я плюну на этот Вильнюс проклятый, не стану туда ездить, не стану столицу туда переносить? - обратился Иван к Елизавете, в который раз подряд встав на колени. - Мы теперь всегда, всегда вместе будем! Всё, что угодно, всё, что велишь, только не умирай, не покидай меня, не… Не терзай! Неужели… Неужели ты хочешь, чтобы супруг твой, тощий, уродливый, но верный, честный, порядочный остался один? Один, без столь близкого и любимого человека? А дети, дети наши?! Как же они без матушки-то будут?! Задумайся… Задумайся о детях наших! - Позаботься о них, - ответила Елизавета, вид которой сделался какой-то особенно усталый, тогда как сама Елизавета словно особенно сильно пала духом, - не обишай их, не отыг’ывайся на них, это ведь… Это ведь всё, тчьто осталос от меня, плот от плоти моя, у всех… - Мы все, мы все будем с тобой, а ты будешь с нами! - Зла никому не делай… - Какое зло? Я… Я верен Библии, правлю по-христиански, цивилизованно, гуманно, а приняв римскую веру, словно стал даже более верующим, чем… - В’агам не мсти, зачем опускаться до такого же п’имитивного состояния, тчьто и у них, тчьто и у Людовика XV, этого дикого, пьяного деге… дегене’ата? - Не буду мстить, не опущусь… - Бог нам всеми суд, и за дегене’ативное, ти’аническое п’авление накажет он тебя, ведь никому не миноват Бошьего суда… - Ничего дегенеративного, ничего тиранического, клянусь тебе… - Не издевайся над людьми, как не хочешь, чтобы над тобой издевалис… Зачем? И так у многих в шизнь плохо всё… - Никаких издевательств, никогда, только прошу, умоляю тебя… - И не самоуп’авствуй, п’ик’ываяс именем Бошьим и тем, тчьто ты п-помазанник Боший… Только во власти Бога действительно судит людей и ‘ешат их участ, а ты этим злоупот’еблят не должен - тем и плохи были многие католичетшеские ко’оли, тчьто злоупот’ебляли и слишком многое себе позволяли, теша себя тем, что они помазанники Бошьи, и им всё мошно… - Никаких самоуправств и злоупотреблений, никаких, только… - П’авление твоё должно быть п’освесчённое, ве’оте’пимое, сп’аведливое, но твё’дое. Ве’отерпимое… Посчади ста’оверов ваших, кото’ых ‘аскольниками клеймят… Это ведь тоже люди, как п’отестанты ев’опейские, только им ещё хуже, чем п’отестантам в былые в’емена. Это было бы оче’едное бесспо’ное доказательство твоей п’освещённости и те’пимости… - Хорошо, я… Я подумаю, что можно было бы сделать, только бы нового бунта, насилий не было против меня за такую терпимость… - Не будет, если обсчество станет менее диким и более те’пимым к тем, кто не такие, как они. Это вашно… - Но как же я… Как же я без тебя-то, Лизонька? - С Бошьей помосчью, Бог… Бог тебя на ца’ствие поставил, Бог тебя и по возмошности от дикости, ти’анства уде’шиват будет, но ты… Ты и сам себя уде’шиват должен, какое-то самосде’шивание долшно быт… - Будет, будет самосдерживание, только не умирай, молю тебя! Зачем же ты… Зачем же ты нас всех оставляешь? Вопрос этот Елизавета словно не услышала, тогда как глаза её по какой-то причине то ли расширились, то ли остеклились, она словно увидела что-то такое, чего не видели ни Иван, ни Блюментрост, ни четверо попов. В один момент, под бормотание всё того же попа с книжкой, Елизавета как-то медленно и ослабленно проговорила: - П’осчаю всё всем, даше тем, кто ненавидел меня и кто мне ду’ное делал. Тот поп, что был с книжкой, забормотал как-то чётче и быстрее, словно уловил какие-то перемены в имевшейся обстановке, Иван же привстал и встревоженно крикнул: - Лизонька! Лизонька! Вскоре Иван не выдержал взгляда Елизаветы и несильно, но взялся своими руками за её плечи. - Нет т’огай, - негромко сказала в ответ Елизавета, - это не есть безопасно, докто’ Блюмен’ост ве’но гово’ит… Иван попятился назад, хотя и медленно, Елизавета тем временем неуверенно, со слабой левой рукой перекрестилась по-православному и сказала: - Ве’ую в тебя Господи, спаси, сох’ани, будь милостив… Какой-то поп, не тот, что читал, по-видимому, захотел поднести к губам Елизаветы крест, ведь в православии при соборовании проводится в том числе крестоцелование со стороны умирающего. Иван, однако, был неуравновешен и аж припёр попа к стенке. - Что ты к её губам со своим крестом лезешь?! - рявкнул Иван. - Не видишь - и без того ей худо, убивает её страшная инфекция, а крест этот поди тоже с инфекцией, грязный! Извести её вздумал?! - Крестоцелование всегда на Руси было и будет важным, необходимым делом… - негромко заговорил поп, но его перебил вспыхнувший Иван: - Что толку?! Помогли ей все эти молитвы, обряды, богомолья, крестоцелования?! Помогли?! Помогли, я тебя спрашиваю?! Нет?! Тогда не неси чушь себе же на беду! Ярость внутри Ивана была столь велика, что он, возможно, ударил бы удерживаемого попа, но этого не случилось, ведь поп, который до того что-то там читал, не слишком громко, но и не этим своим бормотанием объявил: - Господи, прими душу от нас представшейся дочери твоей Елизаветы. Аминь. Иван резко обернулся в сторону Елизаветы, она к тому моменту уже не дышала и вообще не подавала никаких признаков жизни, лежала с закрытыми глазами, тогда как правая её рука была резко вытянута влево, если глазами Ивана, или вправо, если глазами Елизаветы. Рукав правой руки был полностью засучен, а пальцы были так раздвинуты и приподняты, что со стороны вытянутая правая рука Елизаветы чем-то напоминала грабли. Столь жуткое зрелище явно ужаснуло Ивана - он схватился левой рукой за сердце, да так резко, словно кто-то проткнул его шпагой или же метко прострелил из пистолета. Не удержавшись на ногах, Иван в который раз рухнул на колени и зацепился побелевшими, вспотевшими и затрясшимися руками внутри перчаток то ли за одеяло, то ли за простыню. Попы что-то бормотали между собой, тогда как Блюментрост, о котором все временно позабыли, задёргался и в итоге забился от ужаса в какой-то из углов, от ужаса и ощущения, что он и вправду, как говорили о нём всякие ненавистники иностранного и немцев, «нескольких русских государей до смерти залечил». Блюментрост рад был бы не верить этим нелепым слухам и примитивным их распространителям, какое-то время даже и не верил, собственно говоря, но вот сейчас, когда он не смог оказать очередной русской государыне достаточно успешную медицинскую помощь, чтобы она не скончалась, его разум затуманили страх, какая-то истерика и ещё настойчивое ощущение собственной вины, собственной причастности к смерти великой княгини Елизаветы Фёдоровны. Как следствие, Блюментрост и в угол забился, и на ногах едва держался, и глаза вплотную прикрыл руками, словно желая защититься от окружающих и заодно не видеть происходящего. В какой-то момент Блюментрост, по-видимому, и вовсе потерял сознание, тогда как в чувство был приведён яростным восклицанием, которое, судя по голосу, принадлежало Ивану: - А ты чего развалился?! Вставай, паршивая тварь! Блюментрост открыл глаза и максимально расширил их буквально за секунду, после чего был резко швырнут на пол неким среднего роста стариком, который в целом был похож на Ивана, но и имел определённые отличия, причём заметные, моментально бросавшиеся в глаза - волосы седые, косички, кажется, нет, глаза жутко-красные и опухшие, под ними - мерзко-серые мешки и одновременно какие-то красноватые подобия синяков, лицо - белое, как снег, более морщинистое и утончённое, чем раньше, с ввалившимися щеками и ещё перекошенное от ярости. Тёмные, как туннели глаза, теперь были не сдержанно-холодные и привычные почти всем, кто так или иначе знал Ивана и взаимодействовал с ним, а злостные, с ненавистью и как будто даже какими-то огоньками ярости, припадка, может, даже безумия. В Блюментроста, в костюм его Иван вцепился крепко, жёстко, а на Блюментроста, как казалось со стороны, смотрел с безграничной ненавистью. Да, да, это был не кто иной, как Иван - пока Блюментрост был без сознания, Иван от горя, истерики и ярости, всей этой очень сильной и очень горячей смеси поседел и постарел по виду как минимум на 10 лет, да даже на 20, так что теперь он в свои весьма молодые и настолько цветущие, насколько это было возможно в его случае, 38 лет выглядел так, словно ему было под 60, был похож на весьма потрёпанного жизнью угрюмого старика. Вышло так, что именно Блюментрост одним из первых увидел Ивана в новом его облике и заодно новом душевном состоянии - явно более резком, вспыльчивом, неуравновешенном, чем раньше, когда Ивана все знали холодным, но почти что всегда сдержанным, спокойным. Прежний Иван как будто исчез или же переродился в этого новоиспечённого старика с гневным, а то и агрессивным настроем, вполне способного на рукоприкладство. Раньше Блюментроста нового Ивана увидели только попы, которые в какой-то момент скучковались, словно боясь за свою жизнь. Что было до этого, Блюментрост не видел, так что Иван в ярости мог и поднять руку на кого-то из них или же на всю четвёрку. В одном не было сомнения не было - Иван в припадке от смерти любимой, судя по всему тому, что довелось увидеть и услышать Блюментросту, жены. В припадочном состоянии Иван был непредсказуем и потому опасен, так что Блюментрост быстро стал думать о том, как бы выбежать из спальни. Иван, швырнув лейб-медика на пол, стал негромко, но при этом как-то пугающе, безумно бормотать: - Недоумок, бездарность, и сущую мелочь тебе не поручишь… Дурак, ой, дурак… Никого ты больше лечить не будешь, не в этом дворце, не при мне... Тебя, поди, и к частному лечению допускать нельзя… Потом Иван не устоял на ногах, опять схватившись за сердце и рухнув на колени. Блюментрост, как и всякий другой лекарь, обязан был почитать клятву Гиппократа, то есть, обязан был оказывать медицинскую помощь всякому, кто, очевидно, нуждался в ней, причём безвозмездно, благородно, просто для облегчения мук несчастного. В соответствии с клятвой Гиппократа Блюментрост должен был оказать помощь и Ивану, хоть тот и был в припадочном, бешеном состоянии, но Блюментроста в данном случае прорвало на совершенно другое - он при первой же возможности вырвался из спальни, закрыв за собой двери и заодно заслонив их своим телом, чтобы никто из находящихся снаружи не удумал войти внутрь. Народу снаружи к тому моменту скопилось немало - всякие военные, статские чиновники и придворные, понятное дело, и ещё всякая родня великого князя. На Блюментроста они все смотрели, как на очумевшего. В один момент к Блюментросту подошёл, и весьма близко знакомый ему Николай Алексеевич. - Ну что там? - спросил Блюментрост. - Правду скажите, Блюментрост! Ответить Блюментрост решился не сразу. В итоге он проговорил, и весьма перепугано, с выпученными глазами, следующее: - Великая княгиня скончалас от оспы и с соблюдением п’авославных, эмм, об’ядов, а великий княз… Великий княз сошёл с ума, кашется, так тчьто ни в коем, ни в коем случае никому туда не входит, это не есть безопасно, и нет никакой, эмм, га’антии того, тчьто великий княз отойдёт от я’ости, успокоится в блишайше в’емя. Будем… будем надеяться на Бога, на то, тчьто он об’азумит, угомонит…