Великий князь, у которого отняли великую княгиню

Блюментрост весьма давно, не один год, да даже не одно десятилетие вёл регулярные дневники, в которых описывал подробности и своей жизни, и политической жизни России, важнейшие политические и военные события, великого князя и его семью, и так далее. Дневник за каждый конкретный год, скажем, за 1748-й, Блюментрост именовал соответствующе - «Записки о России, какой она была в 1748 году». Аналогичный дневник был у Блюментроста и за 1749 год, близившийся уже к концу. Все эти дневники были полны не только разного рода описаний, но и личных политических позиций Блюментроста, отношения его к тому или иному важному в русской истории событию, к русским законам, к русскому обществу, к русским порядкам, традициям, всяким предрассудкам, диким, варварским, как считал Блюментрост, вещам, несправедливостям, нарушениям законов, крайностям, жестокостям, казням, которые у многих были на слуху. Всё в дневниках Блюментроста было описано так, как он считал правдивым - он описывал то или иное событие или происшествие так, как помнил его и воспринимал, ничего и никак не меняя и не искажая в чью-либо пользу, тем более, что Блюментрост, что бы о нём ни говорили, был человек умный и вёл свои дневники тайно и только когда был совсем один в своём частном доме. Блюментрост понимал, что такие дневники в России по закону не опубликуешь, да и не собирался он этого делать - на то это и тайные были дневники. Бесстрашная, нередко подробная критика Блюментростом всяких увиденных или же услышанных им вещей привела бы в случае обнаружения дневников и попадания в лапы Тайной канцелярии хорошо, если к унизительному изгнанию из России, но, скорее всего, его бы так просто не отпустили. Такие призывы Блюментроста, как призывы к полной отмене смертной казни и к полному запрету пыток в отношении подследственных и в Европе не всякий бы понял, так что делать эти дневники достоянием общественности было и опасно, и бессмысленно. Писал эти дневники Блюментрост, по большому счёту, для себя и только для себя, верно полагая, что имеющаяся в России тайная полиция устроит ему большие неприятности, если хоть кто-то узнает о дневниках, донесёт… На случай если дневники всё же окажутся у людей Тайной канцелярии, Блюментрост специально писал их не на русском и даже не на немецком, а на французском, пользуясь тем, что в России французский учили и знали в целом хуже, чем немецкий, тем более, что великий князь Иван и король Людовик были непримиримыми врагами… В общем, дневники Блюментрост писал на французском и вдобавок весьма мелко и разборчиво, пожалуй, только для него самого. Так вот, Блюментрост вёл дневник и за 1749 год, а со смертью великой княгини Елизаветы Фёдоровны, которую он, к тому же, видел воочию, Блюментрост не мог не сделал в дневнике запись о столь примечательном для России событии. И Блюментрост сделал, всё того же 13 декабря, но уже вечером, когда как-то худо-бедно оправился от пережитого, отлежавшись у себя дома. В итоге в «Записках о России, какой она была в 1749 году» о трагических событиях в ночь с 12 на 13 декабря имелся в том числе отрывок, который при переводе с французского на русский имел бы буквально такое содержание: «…Иван был, вне всякого сомнения, опустошён смертью Елизаветы, и опустошён до буйства, каковое я уже описал и каковое не хотел бы описывать вновь. Бесспорно трагическая, ужасная смерть самой, наверно, великой, славной, благородной и порядочной русской государыни, которая, как мне хочется верить, стала всё-таки своей в глазах русских благодаря долгим и большим трудам по приобщению к их культуре, традициям и религии, конечно, тоже. Елизавете было всего лишь 29 лет, и меня до сих пор, хоть уже и много часов прошло, не покидает настойчивое ощущение, что я её небрежно лечил и потому загнал в гроб. Какая ранняя смерть, ещё и от такого страшного недуга, какой все знают под именем оспа! Как вспомню смерть от той же оспы малолетнего мальчишки-императора Петра II, как передёргивает всего и трясёт. Боже, это ведь было почти 20 лет назад! Ох, и стремительно, скоротечно время, и никого оно, кажется, не щадит! Но мне куда жальче бедную Елизавету, особенно в свете ощущения, что я повинен в её смерти. Может, это и правда, что я нескольких русских государей до смерти залечил… Плюнуть бы на такие разговоры о моей персоне и забыть, а не забывается, и совесть терзает, словно я убийца, мерзкий, кровожадный преступник! Как бы то ни было, Иван при умирающей Елизавете без конца каялся и общался с ней так просто и трогательно, как никогда раньше, сокрушался, что раньше такого и не было, и что он запоздало стал ценить Елизавету и запоздало действительно полюбил её. Много Иван и оговаривал себя, выкрикивал, но, пожалуй, было бы странно, если бы он в таком случае вёл себя иначе. Смерть печалит людей, во всяком случае, тех, коим совестно, и Ивану было совестно, так совестно, что за описания этих его сокрушений я бы мог, наверно, много заработать на этом публикацией в свободной английской печати - не секрет, что там, в Англии, в прессе можно печатать всё, что в голову взбредёт, даже если это полная чушь. Но я не стану, тем более, что описать я хотел вовсе не это, и куда как правильнее будет указать на случай, если кто когда-нибудь всё-таки будет читать сие, что Иван был невероятно порядочен в семейной жизни, невероятно порядочен по сравнению с монархами и правителями европейскими, каковы имеются на нынешний, 1749 год. Должен признать, многие короли, герцоги, курфюрсты европейские обретают известность и вспоминаются потомками в свете дичайших непотребств, оргий, супружеских измен и грязных фаворитизмов при живых супругах, которые, к тому же, всё это знают. Иван VI, когда-то русский император, а ныне правитель объединённых Литвы и России, имеет редкую возможность запомниться наилучшим образом и обрести среди современников и потомков положительные чувства как человек, который никогда и никак не изменял своей супруге, всегда был верен ей, не позволяя себе совершенно никакого любовного фаворитизма, и всегда был честен с ней. Иван и Елизавета оба были порядочны, ничего друг от друга не утаивали, никак тайно друг от друга не развратничали, а дети у них все законнорожденные и благонадёжные. Во Франции всё куда как хуже, совсем наоборот, и я уже понимаю частую привычку Ивана во всём себя противопоставлять королю Людовику XV. Если Иван верный и честный семьянин, то Людовик, конечно, дикий развратник, вечный искатель похоти и страсти, не знающий ни принципов, ни чести, и медленно убивающий тем самым бедную свою супругу, королеву Марию Лещинскую. Беда ещё и в том, что непонятно, что теперь будет с детьми Ивана, а их у него с Елизаветой целых шестеро. Без такой доброй, любящей, я уверен, матери наследникам Ивана, конечно, плохо придётся, мне же даже страшно подумать, что будет, если Иван сильно повредится рассудком и ожесточится к детям, ведь очевидно, что если монарх воспитывает детей лучшим образом, из них выходят лучшие люди, вполне годные к управлению государством, тогда как от плохо, небрежно, жестоко воспитанных жди только беды, множества бед. В детях Ивана и в судьбе их, вне всякого сомнения, судьба России и заодно Литвы, и если у всех детей Ивана до единого судьба сложится плохо, то и Россию ждёт нечто плохое, нечто ужасное - очевидно ведь, что Иван смертен и не сможет править вечно, когда-нибудь его сменит его наследник, который, разумеется, будет опираться на родных, пока не уверится в своих способностях и прочности правления. В том, что Иван передаст престол старшему на сей момент сыну в лице княжича Фёдора, сомнения нет, ведь русским всегда была привычна передача престола от отца к старшему сыну, а Ивану важен порядок в столь важном деле. Ох, надеюсь, Иван одарит всех своих бедных детей такой отцовской любовью, на какую только способен, будет действительно заботиться о них, разделит с ними всё, и они все будут друг другу опорой, будут взаимно друг другу помогать и стоять друг за друга, ощущать себя единой семьёй! Если всё будет так, то тревожиться не о чем, а вот если из детей Ивана вырастут люди жестокие или же примитивные, тогда ничем хорошим это не кончится…»