Система запретов

***

Город жил обычной, шумной жизнью, которая Джону казалась немного бутафорской. Звуки были слишком резкими, цвета — слишком яркими, а глаза прохожих — слишком пустыми. Он пришел в центральную городскую библиотеку, потому что здесь, среди запаха старой бумаги и тишины, царившей под сводами читальных залов, его странная, беспричинная тревога немного утихала. Он выбрал стол у высокого окна, за которым когда-то, по смутным обрывкам сна, могло происходить что-то важное. В это же утро Саша (никто уже не называл его Лололошкой) искал специализированную статью, которая хранилась только в печатном каталоге этого здания. Он двигался между стеллажами с привычной, почти автоматической осторожностью, избегая случайных касаний с другими посетителями. Его мир был выстроен на порядке, и этот порядок включал в себя необъяснимые правила: обходить стороной длинные коридоры с зеркалами, выбирать маршруты без деревянных настилов, отводить взгляд ровно через секунду после случайного зрительного контакта. Их столкновение было почти неизбежным. Джон, потянувшись за книгой с верхней полки, сделал шаг назад — прямо на путь Саши, который, уткнувшись в планшет, шел, не глядя по сторонам. — Осторожнее! — почти одновременно выдохнули они, отскакивая друг от друга, как от раскаленного металла. Их взгляды встретились. И застряли. Это не было узнавание. Это было что-то другое. Глубокий, внутренний толчок, от которого сердце Джона ударило с такой силой, что в висках застучало. Перед ним стоял незнакомец: строгие черты лица, темные волосы, собранные в короткий хвост, взгляд, полный такой же настороженности и… чего-то еще. Смущенной паники. Саша чувствовал то же самое: леденящую волну дежавю, смешанную с абсолютно иррациональным желанием либо ударить этого человека, либо схватить его за руку. — Мы… — начал Джон, голос сорвался. — Извините. Я не… — Ничего, — резко оборвал Саша, отводя глаза. Он сделал шаг, чтобы обойти, но ноги будто не слушались. — Я тоже… не смотрел. Они замерли в неловком молчании, разделенные метром пустого пространства, которое при этом казалось непроходимой пропастью и невероятно тонкой пленкой. — Ты… часто здесь бываешь? — нелепый вопрос вырвался у Джона. Он сам себе удивился. Саша медленно покачал головой, но сказал: «Нет. Первый раз за год». Это была правда, и она звучала странно откровенно. Так началось их настороженное сближение. Они договорились «не мешать друг другу» и заняли один длинный стол по разные стороны. Час прошел в гробовой тишине, но напряжение не рассеивалось, а сгущалось. Джон ловил себя на том, что отслеживает движение руки Льва, перелистывающей страницы. Лев чувствовал на себе его взгляд и от этого не мог собраться с мыслями. — Тебя тоже… тянет в такие места? — наконец не выдержал Джон, глядя в окно. — В тихие. Пустые. Саша закрыл книгу. — Да, — ответил он коротко. Потом, после паузы, добавил: — Но не из-за тишины. Из-за… предсказуемости. Здесь ничего не происходит неожиданно. — Разве? — Джон слабо усмехнулся. — А столкновения в проходах? Уголок губ Саши дрогнул. Это не было улыбкой. Скорее, нервным подергиванием. — Исключение, подтверждающее правило. Диалоги были похожи на разминирование. Каждая тема — потенциальная мина. Они говорили об учебе (оба окончили один университет, но в разное время, как им казалось), о работе, о городе. И постоянно натыкались на странные вспышки. Джон упомянул, что ненавидит механические голоса в метро. Лев сказал, что не выносит запах свежестроганого дерева. В глазах друг у друга они видели отклик — непонятный, тревожный, но однозначный. Триггеры накапливались. Однажды, сидя в кафе, Джон заказал мятный чай. Когда он поднес чашку к губам, Саша замер, уставившись на него. — Что? — спросил Джон. — Ничего, — пробормотал Саша. — Просто… я тоже его люблю. Почему-то. Потом был дождь. Они оказались под одним навесом на пустынной улице. Звук капель, барабанивших по металлическому козырьку, был таким громким и однообразным, что Джон закрыл глаза. И перед ним всплыл образ: не он, а кто-то другой смеется под таким же стуком на какой-то крыше. Он открыл глаза и увидел, что Саша бледен, его пальцы судорожно сжимают края куртки. — Ты тоже? — тихо спросил Джон. Саша только кивнул, не в силах вымолвить слово. Одежда стала последней уликой. Разбирая старые вещи, Саша нашел в кармане давно не ношеной черной худи галстук. Не галстук, а кусок ткани в черно-голубую клетку, грубо оторванный. Он не носил галстуков. Никогда. Но, сжав ткань в кулаке, он ощутил прилив такой острой, беспричинной тоски, что ему пришлось сесть. В тот же день Джон, надевая весеннюю куртку, нашел в внутреннем кармане пару простых белых перчаток для вождения. На ладонях были аккуратные прорези. Он никогда не носил перчаток. Но, потрогав эти прорези, он почувствовал легкий ожог на собственной ладони — фантомную боль. Они встретились снова, уже целенаправленно. Молча положили на стол между собой находки: клетчатый лоскут и перчатки с прорезями. — Это безумие, — хрипло сказал Саша. — Но это наше, — отозвался Джон. — Нам нужно… вернуться. Туда, где все началось. Заброшенный корпус старого университета стоял на окраине, обнесенный ржавым забором. Они перелезли через него легко, на удивление синхронно. Внутри царила мертвая тишина, нарушаемая только скрипом их шагов по пыльному линолеуму. Они не советовались, куда идти. Ноги несли их сами — по лестницам, мимо пустых аудиторий с вывернутыми креслами, все выше. К той самой двери, которая вела на крышу. Дверь поддалась с натужным скрипом. Вечернее небо, окрашенное в цвета заката, встретило их простором и холодным ветром. И тут они увидели. Прямо перед парапетом, на том самом месте, где когда-то растворился Джон, лежали две пары очков. Аккуратно поставленные друг на дружку, как артефакты на алтаре. Одни — с голубыми линзами и оранжевыми дужками. Другие — с оранжевыми линзами и голубыми дужками. Пыль вокруг них была нетронутой, будто их положили туда много лет назад и ждали. Джон издал сдавленный звук. Его ноги сами понесли его вперед. Саша последовал за ним, дыхание сбилось. Джон опустился на колени и взял в руки очки с голубыми линзами. Пластик был холодным и знакомым до боли. В тот же миг Саша поднял оранжевые. Он прижал их к груди, и волна накрыла его с такой силой, что он закачался. Память не вернулась потоком. Она ворвалась обрывками, звуками, вспышками. Запрет. «Не смотреть в глаза». Коридор. Зеркало. Его отражение рядом с его же. Библиотека. «Единственный, с кем можно говорить». Споры о системе. Дождь. Белая куртка, брошенная на паркет. Молчаливый жест. Ночь под лампами. Случайное касание мизинцев. Тепло. Крыша. Смех. Его собственная, чистая, незаконная радость. И его глаза, полные извинения, перед тем как… — Джон, — имя вырвалось из губ Саши, хриплое, прорвавшее плотину забвения. Джон поднял на него глаза. В них стояли слезы, и в них была вся правда. — Ло, — прошептал он. — Я исчез. А ты… последовал за мной. Они помнили всё. Вражду из-за Мэри (её имя теперь обжигало, но уже иначе). Запреты. Страх. Рождение союза в аду. И его цену. Саша — Ло — упал на колени рядом с ним. Теперь они смотрели друг на друга, не отрываясь, смывая месяцы разлуки и годы забвения. — Глупец, — сказал Ло, и голос его дрожал. — Улыбнуться. При таком запрете. — А ты? — Джон усмехнулся сквозь слезы. — Разве ты не сделал то же самое? Ради чего? Ради памяти о враге? — Ты не был врагом. Не тогда. В конце. — А что я был? Ло не ответил словами. Он потянулся и взял его руку. Настоящее, твердое касание. Ничего не растворялось. — Ты был хорошим днем, — тихо сказал Ло. — Последним хорошим днем в том мире. Они сидели на пыльной крыше, держась за руки, а перед ними лежали очки — два свидетеля, два моста между мирами. — Что теперь? — спросил Джон. — Этот мир… он безопасен. Пуст, но безопасен. А память… она болит. — Без памяти здесь просто пустота, — ответил Ло. — А с ней… есть боль. Но есть и ты. Выбор не между мирами, Джон. Выбор — что делать с тем, что мы нашли в обоих. Я выбираю не прошлое и не это настоящее. Я выбираю идти дальше. С этим. — Он сжал его руку. — С тобой. Джон кивнул. Он встал, потянув Ло за собой. Поднял свои голубые очки. Ло поднял оранжевые. Они больше не были артефактами страха. Они были трофеями. Доказательством того, что нечто сильнее абсурда и сильнее забвения все-таки существует. Они сошли с крыши, оставив позади призрак исчезновения. И на этот раз они шли вместе.

***

Эпилог: Год спустя Утренний свет заливал гостиную их небольшой, но уютной квартиры. На книжной полке, среди прочих вещей, стояли рядом две пары очков: оранжевые и голубые. Не как реликвия кошмара, а как часть жизни — странная, но своя. На кухне Джон наливал кофе. Ло, уже собранный для работы, завязывал галстук. Настоящий, не рваный лоскут, но в той же черно-голубой клетке. Из радио на подоконнике лилась тихая музыка. Вдруг, мелодия прервалась. Раздался резкий, механический шум помех, и голос, бездушный и металлический, проскрипел в эфир: «ЗАПРЕЩЕНО…» Голос оборвался, словно кто-то выдернул шнур. Наступила мертвая тишина. Джон и Ло замерли. Чашка в руке Джона дрогнула, кофе едва не расплескался. Ло медленно поднял голову, его пальцы застыли на узле галстука. Их взгляды встретились через комнату. В них мелькнула старая, знакомая тень — острый, животный страх. Тень того мира. Но тень растаяла. Она уступила место чему-то другому. Глубокой усталости от страха. И твердой, непоколебимой уверенности в том, что сейчас, в этой комнате, они сильнее любого голоса из прошлого. Джон поставил чашку. Он пересек комнату и взял Ло за руку. Пальцы сплелись естественно, заполняя те самые прорези в памяти и в перчатках. — Никаких больше запретов, — тихо, но четко сказал Джон. — Только мы. Ло выдохнул. Напряжение ушло из его плеч. Он кивнул, и в его глазах появилась та самая, редкая, настоящая улыбка. — Только мы, — согласился он. Снаружи запела птица. Радио снова заиграло музыку. Они стояли, держась за руки, глядя в окно на обычный, ничем не запретный, живой день. И жизнь, со всеми её шрамами и светом, продолжалась.