Исправь меня, Саймон…

                   18+ здесь есть триггеры и не приятные вещи. Извините за ошибки в тексте. — Агх… Черт — голова раскалывалась словно батавская слезка, которую неаккуратно схватили за кончик. Яркий, нет, скорее ослепляющий свет больничной палаты только подливал масло в огонь. Спустя время, когда зрение всё же сфокусировалось, он заметил, что и вправду в лазарете. Повернув голову, он заметил даму лет 30–40, довольно объемную, ссс… Глаза, зрачки Джона сузились, а брови взлетели вверх от удивления. Она была с большой душой… с ОЧЕНЬ БОЛЬШОЙ. Да… Саймон тут даже рядом не стоял. Её белый халат даже не застегивался там. Женщина, услышав кряхтения и стоны, развернулась на кресле-катушке и подъехала к Джону. — Неплохо, выглядишь на троечку! — радостно завопила она. — Ты словил солнечный удар! От моей красоты?! — её голос был ужасно мерзким и писклявым. Помещение разразилось её лошадиным хохотом. Засмущавшись, она убрала прядь коричневых кудрявых волос. — Ладно, сиди. Я позвоню мистеру сексуальному маньяку! — и снова разразилась гоготом, он тарабанил по нежным ушам Джона. Она снова откатилась к своему столику, набирая на трубке с барабаном какие-то цифры. Белые плиточные стены, окно, завешанное шторой. Кожаная койка, тоже со шторой. В носу какая-то ватка, пропитанная спиртом, что тоже действовал на нервы. — Только не он… — простонал Шотландец, хватаясь за голову. В голове вспыхнула идея, что лучшим вариантом будет самоутилизация. Поэтому, не ждя ни минуты, он соскочил с койки. Только вот была загвоздка: голова всё еще кружилась, а ноги были словно тростинки, на которые поставили 40 тонн бетона. Тело было неподъемным, чтобы удержать равновесие, ему пришлось схватиться за стену. Но даже это не остановило его от некоего «побега». Только вот он слишком уже долго приходил в себя, чтобы далеко уйти. В коридоре медблока было тихо и пусто, так что это не доставило ему труда дойти. Взяв всё свое шотландское упрямство, он выдохнул, взял руки в кулаки и спокойно пошел. Будто всё хорошо. Хоть он и пошатывался, было не так уж и плохо. Кроме того, Джон понимал, что вероятно солнечного удара не было: будучи в школе, он не раз падал в обмороки при виде большого количества крови. Просто это было так странно… — МАКТАВИШ! — раздалось громкое среди бесконечных коридоров и белых дверей. Обернувшись, парень уже понимал, кто там стоит. В принципе, только одно животное могло так визжать. Шаги стали приближаться. Грозные, отстукивающие массивные берцы. А Мактавиш и не убегал — не видел смысла, не в том состоянии. Да и он был не так глуп. — Кто тебе разрешал уходить из кабинета.— увидев бледное лицо парнишки и довольно измученный вид, а также испачканную футболку в крови, у него что-то щелкнуло. И Шотландец это заметил: чужие брови расслабились, как и спина. — Как ты? — робко, но спокойно вырвалось из чужого рта, что было под тканью балаклавы. Его большая рука опустилась на плечо парня. Голова Саймона была немного наклонена. Неужели это дерьмо начало таять так быстро? — Нормально, сэр. — кивнул Джон, скривив рожу и отдернувшись. Если ему когда-нибудь скажут, что у человека нет инстинктов, Джони напомнит ему об этом случае. Его сердце буквально визжало: оттолкнуть, пнуть, харкнуть в эту рожу. Сделать хоть что-то плохое. — Сможешь пойти завтра в поход, как думаешь? — рука Саймона спокойно потянулась к чужому лицу, проводя большим пальцем по щеке. Райли всё так же сидел на корточках перед пацанёнком. Мактавиш молча кивнул. На что Коуч похлопал его по щеке, выпрямился, снял с себя черную кепку, которая так нелепо на нем выглядела, и натянул её на Джона. Та была ему большой, из-за чего козырек сполз вперед, закрывая вид. Дальше по пути в столовую они молчали. Лишь какое-то липкое и мерзкое тепло исходило от Саймона, будто он смягчился. Но тут же всплыло это похлопывание словно собаке. Джон ненавидел, когда кто-то его приуменьшал и тем более так унижал. Он знал, что отомстит, просто ему нужно время. При виде большой фигуры, что шла впереди, что-то внутри щекотало его. Хотя мозг понимал, что об отвращении здесь и речи не может быть про что-то. что так сильно давило внизу, от чего грудь схватывалась. Он думал, что тот так проявляет интерес. Что это что-то большее, чем «Коуч». Интересно для того, чтобы вывести из себя. То, от чего у Мактавиша была ломка: он хотел эмоций, страха, бешенства. То, что заводило его, то, что вызывало смех и радость. Чужое горе. — Так, ты как? — вырвал из летаний в облаках Газ. Тот выглядел обеспокоенно. Осматривал чужое лицо, вглядывался в места былых ран. Волновался. — У него есть жена? — Шотландец указал пальцем на Райли, что успел наорать на какого-то парня из другой группы, что уронил кружку. — Фууу, ты че, гей? — Герик скривил лицо, отходя от друга, явно бывшего. — Ц, неет. — выдыхает Джон, хватая поднос. — Просто. да или нет? — руки тянутся за каким-то салатом из морковки и капусты, что лежала как минимум лет 10 по его меркам. — Была… Но она сдохла, вместе с детьми. — Герик выхватил из рук Мактавиша сок, который хотел взять сам. — В аварию попали. ну или что-то типа такого. Честно. Да, Джон, сука! Это мой сок! — всё же вырвал из чужих рук пакет сока, положил его на синий поднос и направился в поисках стола. Увидев уже сидевшего Герика, Газ подсел рядом, а следом за ним и Джонни. — Хз короче. после этого он как скатух слетел. Потерял какую-либо эмпатию… Не, конечно, он бывает добрым, даже чересчур, но это редкие сбои в его организме. И они не долгие. — но некоторые говорят, что он их убил. кто знает… А завтра он убьет нас и сожрет. Ты не думаешь, почему он никогда не ест в столовой? — Темнокожий указал за свою спину большим пальцем, где был Лейтенант, и вправду он не ел, просто стоял словно манекен. Еда парню в рот не лезла, лишь отвращение к себе за его слова. Хотя он этого и добивался. Но будто бы мозг уговаривал его пожалеть Лейтенанта. Хоть раз побыть обычным ребенком. Но, подняв взгляд на Лейтенанта, что стоял, опершись об колонну, тот прожигал Джона взглядом. Глаза Коуча сощурились, и он наклонил свою голову в бок. Не выдержав напор, мальчик наклонил голову обратно в тарелку. На следующий день: — Ты знаешь, что сегодня мы идем в лес? В поход? — пнул под столом его Газ. Сейчас шёл урок биологии, и большой, угрюмый мужик, которому явно было не до этого, что-то бубнил. По классу расходился шепот: «посмотри на 67 страницу! Хахаха, там члены!» Летали бумажки с записками, и одна такая прилетела на стол Мактавиша. Газ на это не обратил внимания и что-то черкал на обложке учебника. Невольно, и уже зная, что там точно что-то нехорошее, он всё же раскрывает маленькую записку, где мелким затертым, грязным шрифтом начиркано: «ты сасешь у литенанта?» И два пустых квадратика, словно бланк последнего шанса на контрольной. Квадратик со словом «нет» настолько крошечный, что парню пришлось сощуриться. А вот тот, что с «да», был на весь листочек. Бумажка тут же была разодрана и выкинута под парту. Джона никогда еще не булили. В отличие от него самого. Тот издевался над всеми знатно. В прошлой жизни. Он не испугался. Не задрожал. Наоборот — внутри всё застыло, холодно и жестко. Потому что этот дурацкий листок был не оскорблением. Он был приговором. Джон мгновенно просчитал ситуацию, как учили старые инстинкты. Здесь его не боятся. Здесь ему дадут отпор. Лейтенант был добр — и это заметили. Теперь любое его движение, любой взгляд в сторону учителя будут выворачивать наизнанку. Прежние приёмы не сработают. На морду бить? Тут каждый второй прошёл рукопашку. Давить авторитетом? У него его нет. Он вдруг остро, до ломоты в скулах, понял: тот, кто это написал, уже победил. Просто потому что Джон не может ответить. Не потому что слабый. А потому что любая его ответка здесь станет его же могилой. Страх пришёл не за своё тело. Страх за потерю контроля. Джон сидел, сжимая в кулаке клочки бумаги, и ненавидел. Не обидчика — пока неизвестного. Ненавидел своё бессилие. Эту комнату, эти стены, эту военную школу, где его старые правила больше не работают. Цззззззз Громкий звонок заставил парня вздрогнуть. Весь класс будто огнем подожгли. Все стали толкаться, материться, пинаться, лишь бы выйти первым. Джон лишь неспеша взял портфель и медленно поплелся следом за Газом. — Идем, собираем вещи. — парень увидел уныние друга и схватил его за лямку портфеля и потянул за собой. — Будет здорово! — взмокнул руками Герик. Но Мактавиш лишь кивнул. Настроения не было вообще: голова раскалывается, в ногах слабость, тошнит. Так еще находиться в одном лесу с этим Саймоном. Придурок ебонутый. Вещи он даже не складывал, просто пихал однотипные футболки и штаны. Газ же был более последовательным: сначала всё достал, потом всё сложил в стопочки, и только потом стал всё складывать. Удивительно, что у такого наркоши всё так аккуратно. Джонни посмеялся про себя. Место шотландца было ужасно грязным и неопрятным. Всё разбросано, шкафчики открыты, постель перевернута, под ней куча грязного белья. Вдруг из ванной слышится: — НУ БЛЯТЬ! ДЖОН, УБЕРИ СВОЕ ШМОТЬЕ ОТСЮДА! — из комнаты тут же вылетают зеленые штаны Джона, следом и футболка с трусами. — АГХХХХХ — в голос простонал парень, нагибаясь за своими вещами и швыряя их под кровать. После еще нескольких часов сборов, завтрака, они всё же оказались за пределами школы. Все стояли ровно, руки по швам. А Лейтенант гордо расхаживал вдоль детей. — Правила помните? — грубо отрезал чужой голос. Все закивали. Джон тоже, но. он не был уверен. Малыш Джонатан знает базовое: не пить из лужи, не есть улиток, не ходить в лес одному. Выйдя из воспоминаний, он резко поднял взгляд на большие буфера — это первое, на что всегда обращал внимание парень при виде этого человека. Лейтенант в свою очередь лишь резко выдохнул. — Джон. — предупредительно сказал Гоуст, отходя в сторону. — По парам, выдвигаемся! Дорога была долгой, грязной. Земля превратилась в глину после вчерашнего дождя. Она не позволяла идти медленно, засасывая берцы. Быстрее тоже было не вариант — масса под ногами скользила и проминалась. Хоть тропа была протоптана не одним отрядом, кусты всё же торчали моментами, больно задевая и оставляя белые полосы на нежной бронзовой коже. Мактавиша бесили эти шорты: они были и не длинными, и не короткими. Бермуды. Как их Джон ненавидел, в них жарко, остаток ног обо всё ранился. Тропа превратилась в бесконечный жирный пласт грязи. С каждым шагом ноги скользили, и приходилось балансировать, словно канатоходцу. Парень шёл, уже не глядя под ноги, выискивая глазами путь посуше. И тут его собственная нога предала его. Носок правого ботинка глупо зарылся в жижу, зацепившись за левую щиколотку. В груди похолодело. Время растянулось в бесконечную резину: он почувствовал, как тело теряет опору, кренится, переваливается через невидимую точку невозврата. В животе завязался ледяной узел свободного падения, и он, взмахнув руками, словно мельница, с шумом рухнул вперёд. Внизу, прямо на пути его падения, беззаботно копошилась мелкота. Он даже не успел крикнуть им «СЬЕБИТЕ!». Просто влетел в них, как шар в кегли. Удар, глухой шлепок тел о грязь, многоголосый испуганный вопль. Детей смело чисто физически, и эта живая волна покатилась прямо под ноги Саймону. Земля ушла из-под ног и у него. На миг Саймону показалось, что всё, он тоже сейчас рухнет в это холодное месиво, и тогда мокрыми станут все без исключения. Мышцы на ногах взвыли от напряжения, он инстинктивно присел, ловя равновесие, и чудом устоял, хоть и проехался на пару дюймов. Вокруг творился кромешный бедлам. И в этой суматохе его рука сама, на одних рефлексах, нырнула вниз и поймала единственное, что еще можно было спасти от полного позора — воротник куртки Шотландца. Саймон дернул вверх, и мальчишка повис в его захвате, словно провинившийся щенок, только ноги в воздухе болтанулись. Под насмешки Газа и Роуча, что были самыми последними и лишь наблюдали сверху горы на это чудо, Джону въехал такой подзатыльник, что он на секунду сознание потерял. Под жаром палящего солнца, которое медленно уходило в закат, он молча шёл теперь уже с новой парой — Лейтенант «когда уже подавиться и сдохнет» Райли. Потому что из головы Джона ничего хорошего в сторону учителя выйти не могло. Дойдя до места, перед ним представился вид небольшой поляны, а чуть дальше по звуку журчания — источник воды. Наконец по приказу «собрать палатки» Джон и его друзья приступили к данному делу. Всё покатилось к чертям с самой первой секунды, будто сама ткань реальности сопротивлялась, предупреждая о ловушке. Палки, эти проклятые алюминиевые трубки, отказывались входить в предназначенные им отверстия. Он давил до побелевших костяшек, проворачивал, матерился сквозь зубы, но наконечники предательски соскальзывали, царапая металл, и уходили в сторону с мерзким скрежетом. Синтетическая ткань полотнища, скользкая и непослушная, словно живая, вырывалась из рук, не желая натягиваться на каркас, а хищные резинки-крепления, когда он пытался их зафиксировать, с мерзким хлопком срывались и отстреливали, жаля пальцы. Атмосфера сгущалась, превращаясь в душный кокон раздражения и подступающей паники, а внутри уже разрасталось гнилое предчувствие беды, кричащее: всё идет не так, брось, беги. И всё же, почти сломавшись, на грани истерики, он сумел подчинить себе это чёртово сооружение. Палатка стояла, кривая, перекошенная, но почти собранная. Почти. Кроме одной-единственной, самой дальней стойки у основания. Эта ножка, тупая и упрямая, никак не хотела заходить в паз, превратившись в центр его вселенной, в навязчивую идею. Он пыхтел, стоя на коленях в сырой траве, давил всем весом, но пластиковый шарнир лишь предательски прогибался, грозя треснуть. Мир сузился до этого проклятого куска металла, до звона комаров в ушах и собственного загнанного дыхания. Именно в этот момент абсолютной, звенящей беспомощности мир позади него изменился. Сначала пришло ощущение жара — плотного, чужого тепла, надвинувшегося со спины бесшумно, как хищник. А затем из ниоткуда, прямо из-за плеч, проявились руки. Огромные, несоразмерные с его собственными, с толстыми пальцами и вздувшимися венами, бегущими под загорелой кожей. Они легли на его ладони, накрывая их полностью, без спроса, с грубой, уверенной собственнической силой, отрезая всякую возможность к сопротивлению. Одно слитное, даже не напряжённое движение этих чужеродных мышц — и проклятая палка с кошмарным, металлическим щелчком, который ощутимо отдался в челюсть, встала на место. Ловушка захлопнулась. Работа была кончена. Джонни замер, парализованный, не в силах вздохнуть. Его взгляд уперся в предплечье монстра, туда, где сквозь светлые волосы змеилась татуировка — черный рукав, забитый ракетами, пулями и черепами. Джон узнал его мгновенно. От осознания, кто именно стоит сейчас за его спиной, по загривку продрало холодом, мгновенно вступив в жестокий контраст с раскаленным жаром, исходившим от прижавшегося сзади массивного тела. Он был непозволительно, преступно близок. Джонни кожей головы ощущал теплое, размеренное дыхание, шевелившее его волосы на макушке. Запах — табака, дезодоранта, чистого мужского пота и чего-то еще, что не мог распознать парень. Что-то теплое и не веющее угрозой — заполнило всё вокруг, вытесняя воздух. Широкие, накачанные грудные мышцы и парадоксально мягкий, расслабленный пресс, бугрившийся под тонкой тканью, вдавились в его лопатки и позвоночник с тошнотворной интимностью, передавая ритм чужого спокойного сердцебиения. Каждая линия этого тела впечатывалась в плоть Джонни, стирая его личные границы, как ластик стирает карандаш. Хуже всего был низ. Осознание того, что между их телами не осталось и миллиметра пространства, обрушилось странной волной ужаса, но внутри всё скрутило теплым узлом в паху. Сквозь легкую ткань своих шорт и грубую жесткую ткань чужих джинс он чувствовал жар — сухой, преступный, сконцентрированный жар чужого паха, который бесстыдно впивался прямо в верхнюю часть его ягодиц. Это было непередаваемо неправильно, грязно. Но так желанно для глупого подросткового мозга. Так будоражаще, так желающего снова и снова играть в эту игру. Одумавшись, Мактавиш тут же отталкивает Лейтенанта, вставляя палку в землю. — Я И САМ МОГ! Я не просил мне помогать! — вырвалось из чужого рта. Оглядев парня с ног до головы, Саймон рванул от него, топая грубым ботинком об землю, и ушел. Опустив голову вниз, Шотландец заметил последний кол, который он забыл забить. Обернувшись вслед Тренеру, тот молча пошел дальше, даже не оглядываясь. — Ну что, Тав, идешь на речку? — игриво подтолкнул его в плече друг. Желания у Джона не было от слова совсем. Хоть он и был весь в грязи, ну как все. Только Джон и остальные, кроме этих двоих, что стояли и смеялись. — Ну ладно, вижу, грязевые ванны тебе к лицу — усмехнулся Роуч, разворачиваясь и хватая за руку Газа, уходит вниз по тропинке. В радиусе Лейтенанта не наблюдалось, так что Мактавиш разулся и залез в свою палатку. Солнце припекало её знатно, превращая в лютую баню по мнению парня. Но сон взял верх и накрыл его с головой. Сон был крайне странным, перекидывая Джона из горящего леса под столь горячую руку Лейтенанта, что со всего размаху влепляла ему пощечину, а потом так же ласкала за бока, спускаясь ниже. Потом снова горящий лес, по которому он бежал в поисках выхода. Закончилось всё это резким подъемом парня. Тот в одышке быстро вылез из уже холодной палатки. На дворе было темно, а грязь неприятно засохла, стягивая и сковывая кожу. — Блять… — выдохнул он. Идея помыться в этом стремном озере стала не такой уж и плохой. Он направился по той узкой тропинке. Поцарапавшись об какие-то коряги, которые было очень плохо видно, он всё же вышел к источнику. Вода отдавала жарким паром. Без раздумий Джон быстро стал раздеваться, бросив одежду на пол, и с разбега плюхнулся в воду. Горячая вода ошпарила его охлажденное тело, позволяя мышцам расслабиться. Вынырнув, он резко в панике отплыл от большой черной фигуры. — Мактавиш…. — грозно прорычал чужой голос. В темноте Джон даже не разглядел его. Своего Лейтенанта. Парень без понятия, как долго Саймон находится в воде, но явно дольше его, от чего ему становится еще страшнее и стыднее. Он ведь видел, как Джон перед ним стянул трусы, и видел, как, поджав ноги, прыгнул в воду всего в нескольких дюймах от него. — И-извините, сэр… — непроизвольно стал заикаться Джон. Еще с того сна стояк не спал, а стал еще более ярым. Хоть темный омут воды это и скрывал, с эмоциями всё иначе. Лейтенанту вода была по грудь, в отличие от Джона, что барахтался в воде, лишь бы удержать голову. Он умел плавать, просто не с кем? Но и под чужим лазерным взглядом. Вдруг фигура двинулась, направляясь к парню, и схватила его за руку. Джон попытался вырваться — чуйка подсказывала мало хорошего. Но сердце просилось в чужие руки. Неохотно парень всё же подплыл к командиру. Тот резко схватил его за загривок, выдергивая из воды, как щенка. Джон уже открыл рот — но удар коленом в живот сложил его пополам, выбив не просто воздух, а саму способность сопротивляться. Ноги подогнулись сами. Мокрое, горячее, чужое тело навалилось сверху, и медвежья ладонь залепила рот. Немые крики бились изнутри, раздирая горло, но не находили выхода. Вторая рука скользнула от щиколотки вверх — слишком нежно для того, что должно было случиться. Пальцы впились в мягкое бедро, сжали так, что Джону показалось: сейчас оторвут кусок мяса вместе с кожей. Он дернулся, пытаясь вырваться, и случайно опустил взгляд. Чужой член — жирный, тяжелый, стоящий колом — припечатал к реальности сильнее любой пощечины. Паника захлестнула новой волной. Джон вцепился зубами в запястье, рванул вверх, почти встал — но его снова схватили за ногу, дернули назад, и в челюсть прилетел удар, от которого поплыли звезды. Чужое лицо наклонилось к шее. Влажный рот впился в место под ухом — не целуя, вгрызаясь. Крик утонул в кляпе: маска «Райли», впихнутая с такой яростью, что затрещали зубы. Сверху накрыла кровавая ладонь. Другая рука раздвинула его ноги и вклинилась между ними, грубо, по-хозяйски. Самое страшное было не это. Самое страшное — Джон понял, что его собственный член стоит так же отчаянно и предательски. Лейтенант прижался головкой к нежному входу, надавил. Чужая слюна — пародия на смазку, лучше, чем ничего. Хуже, чем ничего. Боль пронзила насквозь, до истеричного, нечеловеческого крика, который всё равно никто не услышал. Ноги затряслись мелкой дрожью. Слезы потекли сами, не спросив разрешения. А потом бледные бедра начали двигаться. Не быстро. Размашисто. Глубоко. Тихие стоны оставались на шее и скулах, впитанные чужой кожей. Это длилось вечность. Рука, что держала бедро, скользнула вниз — и сомкнулась на члене Джона. Движения стали быстрыми, злыми, в такт толчкам. И в тот самый миг, когда чужой ствол задел ту самую точку, Джон забыл про боль. Спина выгнулась сама собой — навстречу. Глаза закатились. Рука с его рта резко сомкнулась на горле, сдавив кадык. Сто килограммов этой мясной машины вдавливали юное тело в землю, не давая дышать, не давая думать. Джон был на пределе. Он знал: это ужасно. Он должен рассказать. Ему стыдно. Ему снова больно. Он проваливается в себя — как в черную воду. Но проклятая ладонь, что двигалась на нем так умело… Всё вместе — удушье, боль, глубокая грязная накачка, и этот отвратительный, предательский ритм — заставило нервную систему взорваться. Брызги собственной спермы запачкали живот. Хватка на шее стала железной. Рука с члена переместилась на живот, к основанию ствола, надавила — и Джону показалось, что он сейчас лопнет изнутри. Что там, внутри, стало слишком тесно. Слишком узко. Слишком правильно. — Думал, хватило смелости сбежать, Джонни? — прорычал тот, грязно, до омерзения глубоко спуская внутрь. И встал. Мальчик чувствовал, как по внутренней стороне бедер стекает что-то липкое и быстро остывающее. Сил подняться не было. Вдруг этот же человек схватил его за руку и толкнул обратно в воду. — Отмойся. — тихо отрезал он и ушел. Джон остался лежать на мелководье, глядя в пустое небо. Внутри него всё еще пульсировало чужое тепло. И собственное унижение стояло колом — даже сейчас. Хотелось вырвать себя изнутри. И одновременно — чтобы он вернулся. Вот этого Джон боялся больше всего.