Лекарство от одиночества

1 января 1952 года, Валдай. Рассвет. Серые сумерки медленно размывали границу между ночью и утром. Воздух был морозным, колючим, пахнущим хвоей и дымом от печных труб. Николай Власик вышел из дежурки, тяжело вздохнув. В голове гудело — не столько от выпитого (он сегодня почти не пил), сколько от напряжения. Вечер был тяжёлым. Приезд Берии всегда оставлял после себя особую, ядовитую усталость, висевшую в воздухе даже после его отбытия. Хозяин был мрачен, атмосфера — как перед грозой. Полгода. Шесть месяцев с того пьяного вечера, который Власик поклялся считать не случившимся. Один раз не считается. Так он повторял себе каждую ночь, ложась спать, и каждое утро, встречая собственное отражение в зеркале. Но мысль не умерла. Она грызла его изнутри, тихой, навязчивой лихорадкой. А ещё она выливалась во вспышки немотивированной злости — всегда на одного человека. Он видел Пашу почти каждый день. Парень всё так же служил в охране, выполнял поручения, держался на почтительном расстоянии. Но Власик ловил на себе его взгляд — уже без того изначального страха, а с каким-то тихим упрямым вопросом. И каждый раз Коля злился. Злился на этот взгляд, на свою собственную память, на смутное чувство вины, которое росло с каждой несправедливой выволочкой. «Конченный кретин», — мысленно ругал он себя, видя, как Паша, побледнев, принимает очередной наряд вне очереди за ерундовую провинность. Власик пытался анализировать, препарировать своё чувство, как неудобную оперативную сводку. Как он, всегда без зазрения совести заводивший на стороне от жены любовниц, менявший баб как перчатки и не испытывавший к ним при этом никаких сентиментальных чувств, впадал теперь в трепет и смущение при одном взгляде на этого парня? Что тянуло его к этому мальчишке? Не любовь же. Нежность? Смешно. Скорее, простая, животная потребность завалить и трахать. Да, снова свалиться в пучину запретного, но такого желанного разврата, пробудившего в нём саму тягу к сексу. Что ж, пожалуй, с Власиком было всё относительно ясно… Но что держало Пашу? В чём был его интерес? Коля отлично видел себя в зеркале: пятьдесят пять лет, тело, оплывшее от возраста, выпивки и сидячей работы, лицо, изрезанное морщинами и усталостью. Не красавец. А Павел — двадцать пять, стройный, чернявый, с такими ясными голубыми глазами, что девушки, должно быть, обмирали. Что он мог найти в нём — старом, грубом генерале? Страх перед начальством? Извращённый интерес? Власик не понимал. И от этого непонимания злился ещё больше. Он закурил, сделав глубокую затяжку, и пошёл по тропинке, ведущей от служебного корпуса к жилым помещениям охраны. Нужно было пройти проверку постов перед сдачей смены. В голове роились обрывки мыслей об испорченном новогоднем вечере, о новых угрозах… И вдруг он увидел его. Павел повернул из-за угла коттеджа охраны, застёгивая на ходу шинель. Видимо, только что сдал дежурство. Он был один. В сером свете занимающегося утра его лицо казалось бледнее обычного, тени под глазами выдавали усталость. Ему сегодня тоже пришлось побегать. Наткнувшись на Власика, он остановился, вытянувшись по стойке «смирно». Взгляд замер чуть выше Колиного плеча, избегая прямого контакта глаза в глаза. Обычно в этот момент Власик бурчал что-то вроде «Вольно» или, того хуже, находил повод для замечания. Но сейчас, в этой предрассветной тишине, после ночи общего напряжения, у него не нашлось слов. Он просто стоял и смотрел на него. На влажные от утренней измороси ресницы, на тёмные волнистые волосы, выбившиеся из-под ушанки, на нервно сжатые губы. «Беги», — приказал он себе мысленно. Но ноги не слушались. Полгода уже бегал. Полгода захлебывался от ярости и отчаяния. И всё это накопилось в нём тяжёлым, горячим комом, который сейчас, в тишине утра, вдруг дал трещину. — Горбунов, — хрипло произнёс Власик. Его голос прозвучал непривычно тихо, без привычной начальственной корки. Паша вздрогнул и посмотрел глаза. В них не было страха. Была усталость, настороженность и… ожидание. То самое молчаливое ожидание, которое висело между ними все эти месяцы. — Товарищ генерал? — так же тихо отозвался он. Власик сделал шаг вперёд, затем ещё один. Теперь они стояли совсем близко. Он видел, как по лицу Павла пробежала лёгкая дрожь — не от холода. — Ты… — начал Коля и запнулся. Все заранее подготовленные грубости, окрики испарились. Осталась только голая, неудобная правда. — Я… все эти полгода… Вёл себя как последняя сволочь. Павел широко раскрыл глаза. Он явно не ожидал такого. — Я не… — начал он было, но Власик резко махнул рукой, прерывая. — Молчи. Я знаю, что делал. И знаю, зачем. Пытался заткнуть дыру в плотине криком. Не вышло. Он посмотрел прямо на него. В упор. Впервые за полгода позволил себе разглядеть не подчинённого, а того самого парня, которого прижал к стене в пьяном угаре. И увидел то же самое — молодость, чистоту, и странную, непонятную готовность принимать всё, что от него исходит. Даже злость. — Зачем ты терпишь? — спросил Власик, и в его голосе прозвучала неподдельная, животрепещущая искренность. — Я же старый, некрасивый дядька. Злой. Грубый. Что тебе от меня нужно, Паш? Павел покраснел. Губы его задрожали. Он отвёл взгляд, потом снова встретился глазами с Власиком. И в его голубых глазах, обычно таких ясных, теперь плескалось что-то сложное, взрослое. — Я не знаю, — прошептал он честно. — Не знаю, товарищ генерал. Но когда вы кричите на меня… это хоть что-то. Лучше, чем когда вы смотрите сквозь меня, как будто я воздух. Ответ был таким простым и таким оглушительным, что у Власика перехватило дыхание. Так вот оно что. Не извращение, не страх. Одиночество. Голод по вниманию. Пусть даже такому, уродливому. Он, Власик, который годами выстраивал стены из служебного долга и преданности одному человеку, вдруг увидел в этом мальчишке своё собственное, давно забытое отражение — тоже одинокое, погребенное под сплошными «нельзя» и «надо», заглушаемое беспорядочными половыми связями. А на деле — жаждущее настоящего, человеческого отношения. Очень к месту вспомнились недавние слова Константина: «Не хочешь помощи — реши сам. Пока оно тебя не доканало окончательно.» Действительно, нужно уже было что-то решать. Он медленно, будто против собственной воли, протянул руку. Не для того, чтобы ударить или схватить. Просто положил свою большую, тяжёлую ладонь на щёку Павла. Кожа под его пальцами была холодной, гладкой. Паша замер. Но не отпрянул. Наоборот, его веки дрогнули, и он едва заметно прижался к этому прикосновению, как котёнок к теплу. — Больше не буду кричать, — глухо пообещал Власик, и сам удивился своим словам. — И наказывать без причины. Даю слово. — Не надо слов, — так же тихо ответил Павел. Его собственные руки, до этого беспомощно висевшие по швам, поднялись и неуверенно легли на Власиковы бока, чуть выше ремня. Этот простой жест стал последней каплей. Он смыл все остатки сопротивления, все рациональные доводы. Власик наклонился и поцеловал его. На этот раз не так, как тогда — жёстко, властно, забирая. А медленно, почти неуверенно, вопросительно. Он дал Паше время отпрянуть, вырваться. Но Паша не вырвался. Его губы ответили — уже не так неумело, но всё так же жадно. Он открыл рот, впуская внутрь вкус табака и усталости, и сам потянулся навстречу, привставая на цыпочки, чтобы быть ближе. Мир вокруг будто замер. Не было ни Валдая, ни службы, ни вчерашнего напряжения. Было только тепло двух ртов, смешанное дыхание, парящее на морозе, и тихий, прерывистый стон, вырвавшийся у Паши, когда Власик запустил пальцы в его холодные, шелковистые волосы, сбивая с его головы шапку. — Пойдём, — хрипло сказал Власик, отрываясь. — Нельзя тут. Он развернулся и пошёл к своему небольшому служебному флигелю, не оглядываясь. Шаги позади затихли на мгновение, а затем послышались снова — лёгкие, но твёрдые. Паша шёл за ним. В комнате было прохладно. Власик щёлкнул выключателем, зажглась тусклая лампа под зелёным абажуром. Он сбросил шинель на стул, повернулся. Павел стоял у двери, с ушанкой в руках. Тёмные волосы были всклокочены, губы красны. Он смотрел на Власика не как солдат на генерала, а просто — как на человека. — Запри, — тихо сказал Коля. Щёлкнул замок. — Паш… — начал Коля, и голос его снова сорвался. — В прошлый раз… я… это было… — Больно, — подсказал Павел, и у Коли в груди сжался комок от стыда и ненависти к самому себе. Паша сам подошёл ближе, его руки снова нашли Власика, теперь уже смелее, скользнули под расстёгнутую шинель, к телу, к теплу. — Было больно, — повторил он почти ему в губы. — Особенно после, на следующий день. И… Я не хочу, как тогда. Но я хочу… мне надо, чтобы вы просто были. Это «были» было последним, что сломало старую, грубую схему в голове Власика. Он больше не хотел завалить и трахать. Он хотел… быть. Быть здесь, с ним. Просто так. Он начал с того, что сам снял с Павла шинель, аккуратно повесил её на гвоздь. Потом помог расстегнуть гимнастёрку. Действия его были медленными, почти неловкими — не от пьянства, а от непривычной осторожности. Он касался открывающейся кожи не как захватчик, а как исследователь, впервые видящий карту. Вот шрам на ключице — от детской драки, как позже выяснится. Вот родинка под левой грудью. Вот как бьётся сердце — быстро-быстро, как у пойманной птицы. Паша стоял, позволяя ему всё это делать, и смотрел на него широко раскрытыми глазами, в которых теперь горел только один огонь — доверия и желания. Когда Власик дотронулся до соска, провёл большим пальцем по твёрдому, маленькому бугорку, Паша аж подпрыгнул и тихо ахнул. — Так остро? — хрипло спросил Коля, и в его голосе прозвучала едва уловимая нотка удивления и… нежности. Паша только кивнул, кусая губу. Тогда Власик повторил движение, уже целенаправленно, лаская, щипля. Потом наклонился и взял губами. Паша вскрикнул, вцепился пальцами в его волосы, притягивая ближе. Его тело выгнулось, предлагая себя. Всё происходило иначе. Не у стены. Власик наспех расстелил им постель. Он уложил Пашу на спину и сам сел рядом, подвернув ногу, продолжая исследовать его тело губами и руками. Шёл от шеи к груди, от груди к плоскому, напряжённому животу, чувствуя, как под тонкой кожей дёргаются мышцы. Он снял с него сапоги, галифе, нижнее бельё. И когда Паша остался полностью обнажённым, дрожащим от холода и волнения на грубом сукне казённых простыней, Власик остановился и просто смотрел. — Красивый, — вырвалось у него невольно, с придыханием. И это была правда. В тусклом свете лампы его тело казалось вырезанным из тёплого мрамора — длинные ноги, узкие бёдра, упругий, уже наливающийся член. Красота была простой, мужской, чистой. Паша покраснел до корней волос и попытался прикрыться рукой, но Власик мягко отвел её. — Не надо. Дай посмотреть. Потом, словно вспомнив что-то, он начал раздеваться сам. Медленно, не скрывая своих лет, своего оплывшего живота, седых волос на груди. Ему было неловко, почти стыдно — впервые за много лет. Но когда он встретился взглядом с Павлом, то не увидел там отвращения или разочарования. Увидел только ту же самую жажду. Паша сам потянулся к нему, сел и прижался губами к его груди, к шраму от старого ранения, потом ниже, к животу. Его прикосновения были робкими, но настойчивыми. Он как будто изучал, запоминал. А потом Паша сполз на пол у кровати и его губы нашли главное — уже твёрдое, тяжелое. Он бросил взгляд на Власика, как бы спрашивая разрешения. Коля, потеряв дар речи, только кивнул. Ощущение горячего, влажного рта и острого, подвижного язычка, неумело, но отчаянно старающегося, свело Власика с ума. Обычно уговорить на такое женщин было большой проблемой. Они брезговали, стыдились, делали через силу, преодолевая рвотные позывы. Хорошо сосали только шлюхи, но связываться с ними было давно не по статусу. Но главной проблемой была даже не брезгливость, а то, что чаще всего женщины тупо не знали «как». Либо брали в рот только самую головку и терзали её до полной потери чувствительности, либо с каким-то акульим азартом заглатывали почти целиком, будто были некормлены. Он откинулся назад, на стену, из-под опущенных ресниц глядя на этого мальчишку, который сейчас по собственному желанию делал с ним такое… Он сглотнул ком в горле, положил руку на тёмную голову, не надавливая, просто касаясь. — Легче… вот так… сожми покрепче… хорошо… — хрипел он, теряя контроль над голосом. Паша слушался, учился, и в его действиях сквозила такая самоотдача, такая жадность до самого процесса, что Власик почувствовал, как его собственное тело наливается нестерпимым жаром. Он осторожно отстранил его. — Стой… а то… — он не договорил, но Паша понял и вернулся на кровать, глядя на него блестящими, почти чёрными от возбуждения глазами. Потом Власик достал из кармана галифе тюбик «Детского крема», которым спасался от цыпок и мелких трещинок на руках, неизбежных в зимние холода — и показал его Паше. — Хочешь? — спросил он прямо, но без приказа, давая понять, зачем им крем, и оставляя шанс ответить «нет». Паша посмотрел на тюбик, потом на его лицо. И кивнул. Твёрдо. Не закрывая глаз. — Да. Только… медленно. Пожалуйста. «Пожалуйста». Это слово, сказанное так тихо и доверчиво, обожгло Власика сильнее любой страсти. Он кивнул, наклонился и снова поцеловал его — долго, сладко, отвлекая, пока пальцы, щедро смазанные, искали и находили нужное место. Готовил его уже не наспех, не грубо, а тщательно, с той самой грубоватой мужицкой нежностью, которая в прошлый раз проявилась лишь на мгновение. Он чувствовал, как тело под его руками постепенно раскрывается, смягчается, как исчезает остаточное напряжение. И только когда Паша сам застонал в поцелуй и потянул его за плечи, Власик вошёл в него. Медленно. Бесконечно медленно, давая привыкнуть каждому миллиметру. Он смотрел в его лицо, ловил каждую гримасу, готовый остановиться при малейшем признаке боли. Но боли не было. Вернее, она была — тупая, растягивающая, — но Паша дышал глубоко и ровно, его глаза были открыты и смотрели прямо на Власика. И в этом взгляде было столько… принятия. Так много, что у самого Коли задрожали колени. Когда он был внутри полностью, они оба замерли. Дышали в унисон. Потом Паша обнял его за шею, притянул к себе и прошептал прямо в губы: — Коля… — разбитым от ощущений голосом. — Николай Сидорович… Двигайтесь. Это «Коля», случайно произнесенное и тут же исправленное на положенное по рангу «Николай Сидорович», полоснуло Власика возбуждением, как металлическим прутом по оголенным проводам — разве что искры из глаз не посыпались. Он низко зарычал и начал двигаться. Не так, как в прошлый раз — не долбя, не ввинчиваясь с жестокой точностью. А плавно, глубоко, сдерживаясь, находя ритм вместе с ним. Он держал его за бёдра, но не для контроля, а для того, чтобы лучше чувствовать каждое движение ответных толчков. Паша встретил его страсть не покорностью, а сотрудничеством. Его бёдра двигались навстречу, его ноги обвились вокруг Колиной поясницы, его стоны были не заглушёнными всхлипами в стену, а открытыми, звучными, смешанными с тяжёлым дыханием самого Власика. Это был не захват и не подчинение. Это был танец. Грубый, неистовый, но — танец. Власик целовал его — в губы, в шею, в грудь — и каждый поцелуй был не отметкой собственности, а знаком: «Я здесь. Я с тобой». Он чувствовал, как внутри Павла всё становится горячее, теснее, как его собственное тело теряет последние остатки контроля. Но на этот раз он не гнался только за своей разрядкой. Он ловил каждое изменение в лице парня, каждое напряжение в его теле, и подстраивался, замедлялся, ускорялся — для него. — Коля… я… скоро… — выдохнул Паша, запрокидывая голову, его тело выгнулось дугой. — Вместе, — прохрипел Власик, чувствуя, как нарастающая волна и в нём самом вот-вот перельётся через край. — Давай вместе… Он обхватил Павла за плечи, прижал к себе изо всех сил, будто пытаясь вобрать в себя, и ускорил движения, уже не контролируя ничего, кроме желания достичь этой точки одновременно. И они достигли. Почти в одну секунду. Паша кончил первым, с тихим, разбитым криком, разливая тепло между их животами. А Власик, почувствовав судорожные спазмы внутри, позволил и себе сорваться в пучину, вгоняя в это молодое, трепещущее тело последнее, что у него было — не просто физиологическую разрядку, а весь тот клубок одиночества, злости, тоски и странной, новой нежности, которая родилась здесь, в его комнате, на рассвете нового года. Они лежали, сплетённые, ещё долго. Дышали. Сердца бились, постепенно успокаиваясь. Власик не отстранился сразу. Он лежал на нём, прислушиваясь к его дыханию, чувствуя под своей щекой быстрый стук сердца в тонкой грудной клетке. Потом осторожно вышел, стер улики какой-то подвернувшейся под руку тряпкой, и опустился рядом, на спину, глядя в деревянный потолок с паутиной в углу. Рука сама потянулась к Паше, нашла его руку, сцепилась пальцами. Паша ответил на пожатие. Тишина была полной, мирной. Снаружи уже посветлело, сквозь щели в ставнях пробивались первые солнечные лучи. — Коля, — тихо позвал Паша. — М-м? — А… будет ещё раз? Власик закрыл глаза. Слово «никогда» вертелось на языке, готовое сорваться по привычке. Но он его не сказал. Потому что оно было уже ложью. Он повернул голову, посмотрел на Павла. Тот смотрел на него — усталый, растрёпанный, с липкими ресницами и сияющими, по-детски наивными глазами. В которых не было ни расчёта, ни страха. Была просто… радость. — Будет, — хрипло сказал Власик. И впервые за долгие годы почувствовал не пустоту после секса, а странное, тёплое спокойствие.