1
21 января 2026 г., 13:25
Не важно, что Экко не было там, когда это имело значение.
Он всё равно знал, как сюда добраться.
Даже здесь, шестью этажами ниже, на улицах центра города, за которыми он наблюдал, но где не смел ходить; где его ботинки всё так же цокали по брусчатке, пусть даже она и не была вымощена золотом. «У меня дома остались люди, которым я нужен», — сказал он тогда Профессору, пока тот слушал своё банджо, а не его. Рвота всё ещё стекала в грязь, когда Паудер…
Не важно. Здесь его тоже не было.
Миротворцы его не остановили. Ни на мосту, ни на той брусчатке. Они даже не взглянули в его сторону, когда он, сам того не осознавая, застыл, пялясь на собственное отражение в полированной латуни дешёвой отделки — Пилти и правда помешаны на этом дерьме.
Но здание Совета по-прежнему ухмыляется ему с вершины своего высокого, залитого солнцем холма.
Нам здесь не место.
Именно туда Кейтлин Кирамман должна была привести его несколько месяцев назад. Экко не знает, чего стоят её обещания в наши дни, а Вай здесь нет, чтобы за них поручиться.
Нет, она дома, носится по разломам со своей Пилти. Розовая вспышка, скользнувшая обратно в переплетение труб быстрее, чем даже он успел заметить сквозь Серую дымку. Если он вообще хотел её замечать — с этим значком на поясе и дырами, которые они пробили в рядах химбаронов лишь для того, чтобы туда провалились такие же тренчеры, а Экко пришлось всё разгребать.
Больше, чем ему под силу.
Тысяча сто двадцать восемь дней, шесть часов и двадцать минут.
Экко не может ждать так долго.
Он нужен Скар. И Кей. Аксу и Лему. Шоми, Реду, Эли. Кто знает, скольким ещё беспризорникам, которых некому защитить. Девчонкам, сбежавшим с опустевшего Променада, — в их глазах всё ещё стоит Серая дымка. Пилти втягивают её обратно, будто надеются притвориться, что никогда её и не выпускали. Рабочим с закрытых заводов — неважно, собирали они автомобили для Силко или гнали его Мерцание; теперь, когда началась неконтролируемая ломка, помочь им уже нечем.
Мама и папа. Он не видел их месяцами; ещё дольше даже не пытался поговорить. Только очередное письмо, просунутое под дверь, вместе с деньгами за аренду — Бензо ведь нанял его именно для того, чтобы помочь с этим, — и обещания самому себе, что всё это не зря.
Все, кто попал под перекрёстный огонь. Все, кого бросили, когда всё закончилось.
Вай — совсем скоро. Когда Пилтовер наконец выплюнет её обратно.
Может быть, даже…
────────────────
За стойкой в холле нет портье, а в лифте, ведущем на чердак или верхний этаж, нет кнопок; пара пустых разъёмов без лампочек брошены ржаветь. С каждым этажом, на который он поднимается, становится всё тише и тише, пока на верхней площадке не воцаряется мертвая тишина, а нужная Экко дверь оказывается заперта. Проблема решается за четыре секунды: ровно столько нужно, чтобы выхватить стамеску из сумки с инструментами, вставить её в замок и ударить по рукоятке, пока все штифты не подскочат и дверь не щёлкнет. Она открывается на пустой этаж с новыми запертыми дверями. Он поворачивает за угол: ряд колонн, подпирающих потолок, затем один пустой, заколоченный дверной проём — последний слева. Даже петель не осталось, лишь куча высохших лепестков, хрустящих под ногами. Сами доски податливы, как увядающие листья, сгнившие вокруг гвоздей, которыми их прибили к камню. Те доски, что, должно быть, закрывали дверь с площадки, уже были аккуратно сложены в стороне, точно в углу. Внутри всё выпотрошено. Экко идёт по слабому следу шагов, которые неровно ведут к пролому между двумя комнатами, и проводит пальцем по одному из искривлённых кусков арматуры. Поднимается столько пыли, что даже житель нижних уровней закашлялся бы. Следы чуть менее глубокие: отпечатки левой ноги плотно прижаты к правой, а чуть правее от них — маленький круглый оттиск. Его здесь быть не должно. Тут нет ни инструментов, ни журналов, которые можно было бы стащить, но каким-то чудом они оставили школьную доску. Последние записи Джейса, меловая версия руны, которую он носил на браслете, пострадали от ветров, гуляющих между досками на окне и дырой в стене. Но того, что осталось, достаточно, чтобы Экко переписал всё в дневник другого Экко, рядом со своим лихорадочным наброском аномалии. Но не хватает прорыва Джейса. Экко нужно, чтобы Профессор восполнил этот пробел, и нужно как-то доказать, что с этой деталью он сможет забрать их обоих домой — в целости и сохранности. Сказать проще, чем сделать. Поэтому Экко приступает к работе. Он наспех проводит одолженным молотком по трещинам в дальней стене; разгребает обломки, пепел и образ лица в своей голове. Первый удар пугает: кажется, стена вот-вот рухнет, когда он вкладывает в него все силы. Ещё удар — и в трещинах начинают мерцать синие искры. Ещё два — и он находит первый кусок хекс-кристалла. Пару часов спустя он вытаскивает последний, хрупкий осколок и укладывает его в промасленный лист переносного кейса. Он закидывает сумку с инструментами на плечо, вертя в руке молоток. На нём нет клейма пилтоверского мастера. Он знает их все наизусть. Это чей-то чужой, и к тому же куда лучше. Сделан не из их латуни, а с тем особым смыслом, который он вкладывает во все помеченные вещи, что одалживал. Нет, кто-то в Зауне постарался сделать его таким. Это ощущается как надежда в его… — А-кха! Кто-то позади него давится кашлем. Сумка с инструментами соскальзывает с плеча, и пыль оседает на его брюках. Ему удаётся удержать молот в руке; он оборачивается, поднимает взгляд и видит ноги, неловко спускающиеся в комнату, и горсть лепестков, рассыпающуюся по полу. Он смотрит в глаза и… — Ты кто, мать твою, такой?! Нет. В глаз. — Блядь, Кейтлин?! — одними губами шепчет он, отряхивая помятые брюки. Глаз сверкает синевой, точь-в-точь как разбитый хекс-кристалл. Второй — мутный и подёрнутый бельмом — следует за ним, ничего не видя, окружённый кольцом оспин-шрамов на глазнице. — Я-я просто… — Тебе нельзя здесь находиться! — рявкает она, уставившись сначала на него, а потом на стену за ним. — Что ты… Нет, откуда ты знаешь об этом месте? — требует она ответа, тут же прикрывая рот рукой, чтобы не наглотаться новой порции пыли. Экко пытается медленно приблизиться, но её взгляд устремляется к молотку, который он крепко сжимает, и она вся напрягается. Он замирает, ослабляет хватку, пока не начинает держать боёк кончиками большого и указательного пальцев, и медленно опускает его на пол, подняв другую руку вверх. — П-профессор Хеймердингер рассказал мне, ясно? — заикается он, уверенный, что Кейтлин знает хотя бы ещё одного члена Совета, кроме своей матери. — Он разрешил мне… осмотреться. Экко старается не думать о том, что сказали бы родители, узнай они, что он наконец-то попал в Академию — вот только лишь в своей наспех состряпанной лжи. Левое колено Кейтлин, кажется, дребезжит, и Экко, опустив взгляд, видит, что оно заковано в изящный механический бандаж, тянущийся вверх на шарнирах, что змеятся из ботинка с золотой накладкой. — И это разрешение включало в себя выковыривание его из стен? — спрашивает она. — Как ты?.. Она кивает на сумку с инструментами, крышка которой распахнулась. — Я вижу пинцет, и у тебя этот… молоток. Работа Адольфо, если не ошибаюсь. Ты из нижнего города. Полагаю, ты просто запихнул то, что, по твоему мнению, нашёл, прямо в мешок. — О-оно в переносном кейсе! — пытается успокоить её Экко, понимая, что кейс сейчас катился бы по полу, если бы сумка не упала так удачно плашмя. — Оно в безопасности, обещаю. — Значит, ты признаешь, что оно нестабильно! — Кейтлин качает головой. — Ничего ты мне не обещаешь. Механизм на её ноге начинает щёлкать, пока она обходит Экко справа. Как он этого не услышал? — Я не позволю снова использовать это во вред нижнему городу, — продолжает Кейтлин, и её язык гудит во рту, как роторы аэролайнера. — Хеймердингер тоже не позволил бы, особенно теперь, когда он в отставке. — А, — бормочет Экко. — Н-ну, полагаю, ты в курсе. Кейтлин наверняка видела то дурацкое банджо, звон которого всё ещё стоит у Экко в ушах. Может, поэтому она и подкралась незаметно. Она огибает одну из колонн, подпирающих потолок, и проводит пальцем по доске. — Он, можно сказать, мой крестный отец, с чего бы мне не знать? — говорит она, изучая мел на кончиках пальцев, прежде чем вытереть его о свитер с каким-то отстранённым пренебрежением. Она бочком проходит мимо обломка стены на полу. Экко не может ждать, пока придумает ложь, которая сработает, да и Кейтлин Кирамман, вероятно, и так верит в слишком многое, чтобы проглотить ещё что-то. — Слушай, — говорит он, — мне нужны эти осколки, ясно? Просто дай мне их забрать, и ты не… Кейтлин бросается на него. — …А-а-а! Эй! Она хватает его за лацканы, беря скорее внезапностью, чем силой. Он, спотыкаясь, пятится назад, пока она не прижимает его к окну; он чуть не падает, запнувшись о кусок бетона. — Откуда ты знаешь об этом месте?! — снова спрашивает она, её колено дрожит, упираясь в его ногу. Терпение Экко лопается. — Потому что я знаю, кто здесь умер! — выплёвывает он, и его взгляд падает на то, как скрежещут стиснутые зубы Кейтлин. — Может, слезешь с меня, топсайдерша? Кейтлин фыркает. — Если бы… если бы это окно не было заколочено, я бы вышвырнула тебя из него, — бросает она; солнце через щели рассекает её лицо надвое. Он буравит её взглядом в ответ: — Думаешь, Вай бы это понравилось? Взгляд Кейтлин тускнеет, плечи опускаются. Она сползает с его груди и прижимает руки к бокам. Делает шаг назад и шипит, лицо перекашивает, зубы стиснуты: она цепляется за обломок, и брейс на ноге стопорится, не давая ей упасть. Она зажмуривается, кусая губу. Экко косится на сумку с инструментами за её спиной. Когда Кейтлин начинает выпрямляться, она делает это осторожно. Каждые пару щелчков механизма прерываются шарканьем ботинок, пока она наконец не прислоняется спиной к меловой доске. — Она была твоей подругой, верно… Он мог бы просто схватить сумку и сбежать. Она бы не смогла… — Вай. Эти секунды, пока имя слетает с её языка, тянутся, как тина, сползающая с камня. Будто она никогда не произносила его вслух. Или думает, что не имеет на это права. — Ага. Была, — отвечает Экко здесь, где ни одному из них не место. Он пытается забыть о сумке и спрашивает: — Так почему ты здесь? Я имею в виду, я знаю, что лаборатория твоя. Не обращай внимания на пацана. Вечно он не знает, когда заткнуться. Кейтлин заправляет прядь волос со стороны повреждённого глаза за ухо. В мочке висит маленькая серёжка: золотой ободок, а внутри — простая серая жемчужина. — Теперь нам принадлежит весь этаж. Но да, это место было моего друга. Экко проводит рукой по доске, наблюдая, как костяшка пальца Кейтлин вжимается в её щеку. — Его уже давно нет, — вздыхает она. Экко не называет имени. — Никаких вторых шансов, полагаю. — Никаких. Не в этом случае, — признаёт Кейтлин. Её грудь вздымается, плечи сжимаются, она обхватывает себя за локти. Поворачивается к доске: — Оно того стоило. Надеюсь, он умер в той же пустыне, где впервые нашёл эти чёртовы руны. Её колено подрагивает, и она морщится. Они оба лгут. — Не думаю, что ты правда этого хочешь, — говорит Экко. — Нет… Знаешь, я тоже там была, — отвечает она и указывает на брейс. — Я стояла по ту сторону стены, слишком занятая разглядыванием трещин, чтобы заметить кусок крыши, падающий на меня. После этого я мало что видела. Это… многое для меня изменило. Экко садится на одну из горизонтальных балок. — А сейчас? Кейтлин смеётся, не разжимая губ, но мгновение спустя её прорывает, словно распоротую рыбину в доках: — Впервые я пришла сюда через год, когда наконец смогла ходить сама. Потом приходила каждый раз, когда бывала в Нижнем городе. Потом — в половину этих раз. А потом — сегодня. Это случилось через четыре года после того, как это имело бы значение, после его первого удачного полёта на аэродоске, который не закончился в кустах. Потом это случалось раз в несколько месяцев. Потом раз в год. Потом сегодня. Кейтлин встаёт. Она притопывает ботинком, стараясь не выдать боли на лице: — А теперь я здесь, чтобы помнить, за что я сражаюсь. Чтобы убедиться, что ни с кем больше такого не случится. Не просто из-за Хексита, а чтобы вообще всё это никогда не повторилось. Без этого это была бы просто очередная работёнка. Ещё больше рыбьих потрохов шлепается на пол. — Я просто… когда её вытащили, и её уже не стало, я увидела её лицо… Вай. И я поняла, что должна всё исправить. Сложно объяснить это как-то иначе. Потроха гниют на полу, а она морщит нос, будто они и вправду там есть. — Ты всё ещё её видишь, — говорит Экко, наступая прямо в эту кучу. Кейтлин смотрит куда-то за его спину, на лицо, которое существует только в её голове. — И никому не говорила, — добавляет он. Её глаз впивается в него. — Никому, кто бы стал слушать, — огрызается она. — Мне кажется, они все до сих пор видят во мне ребёнка, которым я была. Она, представь себе, хотела стать Миротворцем. Экко смеётся. Он пытается сдержаться, но внезапно Кейтлин воспринимает это как сигнал и тоже начинает смеяться, на этот раз открыто. — Теперь уже вряд ли пройдёт отбор, полагаю. Благодаря… — Т-ты была бы для них слишком хороша, обещаю, — перебивает он. Больше, чем я мог себе представить. — Я? Правда? Приму это обещание к сведению, — говорит она. — Нет, я понимаю, о чём ты. Только теперь я каждый день торчу здесь, пытаясь не дать всему этому снова развалиться на части. Это недоразумение. Кейтлин хватается за кусок торчащей арматуры и пытается устроиться на одном из бетонных обломков. Экко бросается к ней, поддерживая рукой за спину, пока она садится. — Ты… работаешь на Совет? — Помощник советника. Да, я в курсе, название расплывчатое, — заранее защищается она. Ещё одна серьга поблёскивает в её волосах, парная той, но с бриллиантовым сапфиром вместо жемчуга. — Такое, к которому газетчики могут прилепить любой смысл. Пожалуйста, позволь мне помочь тебе. Экко пересаживается на другой обломок. — В основном это сводится к тому, чтобы орать на ублюдков, пока они не начнут слушать, — добавляет Кейтлин. Экко фыркает: — Вай бы удавилась, лишь бы на это посмотреть. — А захотела бы она смотреть на это? — спрашивает она, и улыбка на её лице становится далёкой, пока оспины шрамов собираются в складки у глаз. — Паудер знает? — спрашивает Экко. — Кто так… — Вандер, — поправляет он. — О, да, — бормочет Кейтлин, прежде чем проверить, стоит ли ей сейчас смотреть в глаза. Она решает, что отчасти можно. — Паудер — это сестра, да? Экко кивает. — Ты ведь ей не скажешь? — спрашивает она, царапая ногтями пыль. — Ты можешь мне отказать. Я знаю, что мне здесь не место, и-и я держусь подальше от семьи. Время от времени посылаю деньги. Вандер просто попросил меня проспонсировать… кое-какой конкурс. Всё только через пневмопочту. Я… отказалась от личной встречи после того единственного раза. Её язык обволакивает слово «кое-какой», будто она прекрасно знает, что за ним скрывается Конкурс Юных Изобретателей, который, кажется, отпочковался от того, что Пилти проводят наверху, но, похоже, так даже лучше — что ей не всё равно. — Я знаю, это не моё горе. Я просто… Может, это искупит вину за всех остальных Пилти. — У тебя не хватает одной детали, — говорит Экко. — Именно. — Кейтлин упирается локтями в колени. — Я даже не замечаю этого, когда я не здесь, но стоит мне прийти, и… будто внутри дыра, о которой я и не подозревала. Больше, чем она может заполнить. Её руки тянутся к чему-то, чтобы закрыть эту пустоту, прежде чем она сплетает их вместе, останавливая себя. Экко смотрит на её пальцы с накрашенными ногтями. — Это я дал наводку, — признаётся он. Кейтлин вскидывает голову и таращится на него; челюсть отвисает ровно настолько, чтобы стала видна щель между зубами. — Я рассказал Вай о деле, — объясняет он. — Увидел твоего друга, услышал всё его… не знаю, как это назвать, если не хвастовством, и проследил за ним сюда. В прошлый раз он шёл сюда пешком — до сегодняшнего дня. Кейтлин оглядывается на доску. — Это не твоя вина, — говорит она, неловко тянется к его руке и стряхивает немного пыли. — Если бы можно было кого-то винить, я бы обвинила себя задолго до того, как добралась бы до тебя. Будто она ещё не признала все остальные ошибки, какие только могла. Экко не отталкивает её, но позволяет рукам упасть, когда встаёт. Он смотрит на сумку с инструментами и наконец молит: — Ты должна позволить мне забрать это. Мне нужно это, чтобы кое-что починить, и я знаю, что это возможно, я просто не могу… — Там не хватает детали, — говорит Кейтлин, — и это — та самая деталь? — Может быть. Да. Кейтлин пытается встать вслед за ним и хмурится, глядя на своё непослушное тело, когда оно подводит. — Что ж. Не думаю, что смогла бы остановить тебя, даже если бы попыталась, да и звать Миротворца духу не хватит. К тому же… что сказала бы мама, узнай она, что я здесь. — Знакомое чувство, — отвечает он и стряхивает с себя остатки пыли, но тут же пытается отступить, когда от этого Кейтлин начинает кашлять. Он виновато морщится и протягивает ей руку. Она тянется медленно, кончики пальцев на мгновение зависают над его запястьем, прежде чем она хватает его и подтягивается. — Если от этого ты становишься лучше, — добавляет он, — ты должна быть здесь. Могла бы… попросить Паудер рассказать о ней. Кейтлин качает головой: — Не думаю, что это пойдёт на пользу кому-то из нас. Это не «нет». Он смотрит на её дрожащую ногу, пока она кивком указывает ему забрать сумку, и спрашивает: — Тебе есть кому помочь добраться домой? Кейтлин ковыляет к двери. — У меня есть договорённость. На той стороне моста, вообще-то. — Она наклоняется, чтобы начать собирать свежие лепестки, которые обронила у подножия лестницы. — Ей достаточно хорошо платят, чтобы она не возражала против ожидания. Экко старается не лезть не в своё дело, но всё же: — Что за цветы? Когда она не отвечает, он закидывает сумку на плечо и убирает молот обратно. Затем он понимает, что она изучает его. — Фиалки, — наконец отвечает она. — Она бы гордилась тобой, — говорит ей Экко. — Вай. Кейтлин зажмуривается и приоткрывает глаза лишь слегка, чтобы потереть их сжатыми кулаками, и Экко понимает, что довёл дочь Советника до слёз. И ему от этого паршиво. По крайней мере, из-за той малости, которую она либо осмелилась, либо не смогла сдержать и показала. Кейтлин разжимает ладони, полные лепестков, и её глаза расширяются. — Вайолет, — шепчет она; её осколки собраны воедино настолько, насколько это вообще возможно. — Спасибо. Она смотрит на пустой проём, ведущий в квартиру, и ждёт, пока он пройдёт мимо неё наружу. Он осторожно переступает через засохшие фиалки, спускается по лестнице и идёт через мост. Снаружи, у батисферы, курит женщина. Экко старается не оглядываться, когда дверь закрывается. Вместо этого он открывает свой позаимствованный из другого измерения дневник, проводит пальцем по строчкам и принимается за работу.────────────────
Кейтлин старается не считать, сколько времени она плачет, глядя на лепестки, рассыпанные вокруг её ботинок. Последний, зажатый между кончиками пальцев. Вайолет. Прежде чем она тоже отпускает его. Остатки макияжа размазаны по щекам, и она знает, что это вызовет очередное мягкое предложение поговорить, которое она не примет. Но этот отказ хотя бы не разобьёт сердце ещё кому-то, кого её мать любит больше, чем её саму. Не с ней. Сейчас. Кейтлин и так уже опаздывает. Она хочет встать, но колено в бандаже вспыхивает болью. Несомненно, у Виктора найдётся смесь из прощающих и строгих слов, когда он будет чинить то, что она сломала в его устройстве на этот раз; он снова напомнит ей, что если она опять будет себя загонять, это лишь помешает выздоровлению. Будто оно бы уже наступило, если бы она действительно его слушала. Кейтлин подтягивается за дверной косяк и ковыляет обратно к лифту, который ходит только до третьего этажа. Она должна была остановить его, когда была возможность. Кем бы он ни был. Если эта возможность вообще была. Это не имело значения. Она не могла погнаться за ним сейчас, в темноте. А если бы она позвала? Или если бы она заявилась туда утром, с Миротворцами вместо эполет? Найти его было бы несложно, она знала, куда он направляется, но она также знала, что напишут в заголовках после: ОДЕРЖИМОСТЬ ПОМОЩНИЦЫ КИРАММАН НИЖНИМ ГОРОДОМ ДОСТИГЛА НОВОГО ДНА. Она удивилась, что он никогда о ней не слышал. Все остальные слышали, Сало позаботился об этом наихудшим образом. Ему принадлежали самые мерзкие из них. Кейтлин никогда не могла понять, делал ли он это из-за политической оппозиции или просто потому, что она увела у него любовницу прямо у него под носом на его же балу. Дала ей глоток воздуха, а потом — ту сладость, которую она прятала под слоями яда и меха, в которую она сейчас укутывается, пока батисфера с грохотом спускается по рельсам. — Я уж думала, придётся открывать на тебя охоту, — мурлычет она на ухо Кейтлин — мягкие глаза с узкими зрачками устремлены на неё, пока Кейтлин слушает скорее этот шелковистый звук, чем сами слова. Кейтлин нужно перестать ходить в ту квартиру. — Не волнуйся, принцесса. У меня есть кое-что и для колена, и для сердца. Она снова и снова обещает себе, что это в последний раз, и никогда не может на это положиться. Может, ей стоит поговорить с сестрой. Или, может быть, в другой день. В другой жизни. Батисфера ударяется об ограничители в конце пути, и дверь со щелчком открывается. На променаде слишком много людей кивают ей, слишком много похвалы сыплется на неё за работу, которой, как она клянется, никогда не бывает достаточно, — и рука сжимает её ладонь, пока она оглядывается и напоминает себе, что всё, что она видит, — это причина, почему всё это стоит делать. Лишь когда она падает в постель, слишком знакомую, чтобы не быть её собственной, складывая все кусочки воедино и хватаясь за те, что от неё ускользнули, она наконец понимает: Если он мог узнать её с первого взгляда, но никогда не видел её с Вандером — или в том баре, куда она всё ещё отказывалась заходить. Если он мог скользнуть взглядом по её серому глазу так, будто он всё ещё на месте, и не знать, что одна из Кирамман чуть не погибла в катастрофе, виновником которой он считал себя. Если он мог задеть её за живое, но даже не знал её по газетам. Тогда… Почему он назвал меня Кейтлин?
