Mes petits lycéens

       Каждый вечер мамочка читала мне Евангелие и молилась перед сном. Она просила Господа защищать меня от мирских невзгод, а потом благодарила Его за прожитый день и хлеб на столе. Мамочка любила накручивать мои волосы на пальцы, которые всегда пахли мылом. А когда я болела – обнимала и гладила меня по голове. Мамочка прижимала меня к груди, целовала в макушку и говорила: «Поспи, маленькая, во сне всё легче». И тогда мама молилась за меня ещё усерднее.       – Убереги, Господи, мое чадо, даруй ей сил справиться с недугом. Благослови, Боже, дитя Твое, ибо велики дела Твои, Господи, и на все воля Твоя. Во славу Тебе, Отец, Сын и Дух Святой, Аминь.       Но я не молилась за мамочку столь же усердно. Наверное, поэтому и она заболела.       Мама вдруг стала кашлять, а спинка её скривилась как у старушки из домика напротив. Кожа стала тусклой, волосы выцвели. У неё были очень красивые волосы: черные, густые, шёлковые. Мамочка любила расчесывать их деревянным гребнем, а я заплетала ей тугую длинную косу. Волос у неё стало вполовину меньше, губы иссохли и потрескались, и глазки мамочки совсем потухли. Она вся вдруг стала серая-серая, как мышка. Маленькая, тихая… и серая.       – Ничего, пташка моя, – шептала мне мамочка, откашливаясь, – сейчас я вылечусь, подкоплю немного, и мы с тобой переедем в большой город. Зима в этом году суровая, поэтому я болею. Как снег сойдет – я мигом поправлюсь!       Но мамочка не поправлялась.       Когда сошел снег – ей стало совсем плохо. Она как будто ещё сильнее уменьшилась, все больше кашляла и дрожала. А когда стало совсем тепло – мамочка свалилась с лихорадкой. В нашем домике тогда было много людей. Мужчина в белом всё говорил какие-то непонятные слова, а наша соседка кричала на него. И тогда я заметила, что мама стала совсем худенькой, даже щечки её как-то втянулись.       Потом горбатая бабушка из домика напротив, привела меня к мамочке. Она была совсем слабая, лежала на постели и тяжело дышала. Уже не серая. Белая, даже губки её были совсем без цвета. Она тогда взяла меня за руку – какие же тоненькие стали у неё пальцы! – и заплакала.       – Господь любит тебя, Акико. Молись ему, маленькая, благодари за каждый новый день. Верь Ему, а я присмотрю за тобой.       Мамочка всё плакала и задыхалась. Ей было очень больно, и она плакала громче, с надрывом, а потом опять задыхалась и кашляла. Среди её плача я услышала как она жалобно промычала: «Грудь горит! Ах, Господи, мне нечем дышать, всё болит!»       А потом мамочка уснула. Она очень долго спала – спала тихо, и выглядела такой мирной и радостной, будто была отлита из воска. Мне подумалось, свети солнце чуть теплее – она растает.       Мамочка больше не просыпалась от удушающего кашля. Не страдала от лихорадки и не корчилась от судорог. Не хрипела и не кричала от боли.       Мамочка больше не дышала.       Мамочка умерла.       Соседка, очень тучная женщина, нарядила меня в черное платьице. Всё причитала и качала головой. «Девять лет всего, а уже сиротка», – сетовала она. Мамочка говорила, что Бог любит сироток, но люди – нет, поэтому надо их жалеть.       Я теперь... сиротка?       На панихиде я съела только корку хлеба. Мамочку отпели. Гроб её закопали на старом кладбище. Ах, как горько я плакала, когда в землю воткнули хиленький деревянный крест! Бабушка, живущая в конце улицы, говорила, что моя мамочка теперь на небе, что душа её в царстве Божьем, где нет ни болезней, ни слёз, ни страданий.       Должно быть, мамочке там очень хорошо. Должно быть, она вновь такая же красивая и веселая, с длинной черной косой, румяными щеками и руками, пахнущими мылом.       И я больше не плакала. Соседка стала часто приходить в наш домик. Она тоже вся как-то осунулась, но каждый день бегала то к соседям, то к колодцу, то писала что-то, но мне никогда не говорила.       Через несколько дней пришла телеграмма. Мне сказали что это от дяди – родного брата покойной мамочки. Нашли его как единственного близкого родственника и сообщили о кончине его сестры.       – Пишет, что хочет забрать тебя к себе. Просит отправить тебя в столицу.       Мамочка рассказывала мне про дядю однажды. Говорила, что он очень талантливый, уважаемый врач, живет в красивом поместье, и даже служит при дворе императора! А ещё у него красавица-жена и замечательные дети. Мамочка говорила, что если мы когда-нибудь встретимся, то обязательно поладим. Но я ведь ни разу в жизни не видела ни дядю, ни его детей, откуда же мне знать хорошие они люди или нет?       Я бы хотела и дальше жить в нашем с мамочкой домике. Хотела бы играть с мальчишками у ручья, пасти коз и продавать яйца на рынке. Здесь тепло, здесь я прожила с мамочкой девять лет, здесь бабушки угощают меня свежим молоком, старик Тачихара помогает с хозяйством, а с его внуками мы не редко собираем дикую сливу и яблоки.       Ах, мамочка, неужели мне придется оставить эту мирную жизнь? Неужели придется покинуть славный юг и отправиться в сырую, холодную столицу?       Все мои вещи поместились в маленький потертый чемоданчик. На последние деньги, оставшиеся от мамочки, мне купили билет до столицы. В пасмурный июньский день соседка и две старушки посадили меня на поезд и просили проводника – рослого мужчину с густой черной бородой – проследить за мной.       Проводник был добрым. Он много смеялся, а ещё от него пахло ржаным хлебом и чесноком. Поил меня чаем, угощал пряником и даже прочитал сказку перед сном. Если честно, мне всю дорогу хотелось дремать под стук колес, так он убаюкивал.       Чух-чух, чух-чух! Чух-чух, чух-чух!       Стучат колёса, вагон покачивается, пассажиры снуют туда-сюда и тихо переговариваются. И хочется спать, спать...       Изредка пейзаж бесконечного леса сменялся деревеньками, полями и крошечными станциями. А потом лес сменился низенькими постройками, они – на здания выше, а потом их все сменили какие-то трубы, большие дома и клубы дыма!        Петербург! – кричал проводник, разгоняя столпившихся пассажиров, – Прибываем в Петербург!       Люди вокруг засуетились, засобирались, зашуршали. Пышная дама чуть не пришибла меня саквояжем, мужчина с длинными усами ругался себе под нос пока тащил огромную клетчатую сумку, а маленький мальчик хныкал и никак не унимался.       Когда мы, наконец, вышли на станцию – проводник крепко держал меня за руку. Какая-то мадам, видимо, отдавила ему ноги, и он сердито рявкнул на неё. Я знала слова которые он выкрикнул, но мамочка запрещала мне их произносить, говорила, что нельзя девочкам браниться.       – Йосано, у меня же дочурка почти твоего возраста – ей совсем скоро восемь. Я на тебя смотрю – и сразу её вижу. Дядька-то твой где? Приехал уже?       – Не знаю, – тихонько отвечала я.       А ведь правда. Дядюшку я никогда не видела, как же я его узнаю? В телеграмме, которую мне отдала соседка, сообщили что меня встретят на вокзале. Я сильно растерялась, сжала руку проводника крепче.       Мне почему-то очень захотелось плакать. Я вдруг почувствовала, что осталась совсем-совсем одна. Нет больше того, кто будет читать мне на ночь Евангелие, кто будет тепло обнимать, кто будет заплетать мне косички и нахваливать мои волосы. Мне внезапно показалось, что даже трава сгибается не от ветра, а потому что не хочет видеть меня. Даже мамочка, наверное, не смотрит больше за мной с небес.       Я зажмурилась.       Господь, мамочка, если вы меня любите, если я, сиротка, все-таки нужна этому миру, помогите мне! Скажите, куда мне нужно пойти?       Дяденька проводник замолчал и опустился на колено. А потом я почувствовала его грубые пальцы на щеках.       – Полно, девонька. Ну-ну, не реви, найдём мы твоего дядьку, никуда он не денется. Ежели и не найдем – будешь у нас жить, красавица. С дочуркой моей познакомишься, жёнка моя за вами обеими присмотрит. Жена у меня добрая, сироток жалеет.       Он достал белый платочек с синими узорами. Насухо вытер мне лицо. Платок сильно пах мылом, и, наверное, лицо мое тоже теперь пахнет мылом. Совсем как мамины руки.       – Девонька, как дядю твоего зовут? Может весточка от него есть?       Я отдала ему помятую телеграмму. Дяденька долго читал его, а потом посмотрел на меня широкими глазами. Он только хотел что-то сказать, как к нам подлетела прелестная женщина в светлом платье. Мне очень понравилась её шляпка, на ней было много цветов.       – Простите м-сье, – она плохо выговаривала «р», – эта девочка, случаем, не племянница господина Мори?       – Она самая!       Дама в голубом платье взмахнула руками и вздохнула.       – Ах, Слава Богу! Я как раз от него! – она посмотрела на меня и ласково улыбнулась, – Твой дядюшка давно ждет тебя, милая, идем!       Дама активно размахивала руками, пока рассказывала про дядюшку, ни на миг не прерывая рассказ, даже когда мы садились в экипаж. Заботливый проводник погрузил мой чемоданчик в повозку, а после обратился ко мне.       – Мы живем за Самсонским мостом, сразу после фабрики. Ежели совсем плохо станет, девонька, ты приходи.       Я поблагодарила его. Хотела обнять напоследок, но болтливая дама скомандовала кучеру ехать, да побыстрее.       – Твой дядюшка уже три дня к ряду не спал, все ждал, когда же ты приедешь. А твои кузены столько подарков подготовили! Тебе понравится, я уверена! Ах, где же мои манеры! Меня зовут Маргарет Митчелл, можешь обращаться ко мне по имени. Я гувернантка в семье твоего дядюшки.       У Маргарет бархатный голос. Она очень красивая, одета по столичной моде, и выглядит намного лучше чем барышни на улице, которых я видела из окна повозки. Мамочка как-то говорила, что когда я вырасту – она купит мне много красивых нарядов. Интересно, была бы мамочка ещё красивее, носи она такие платья?       Улицы в столице намного шире, чем в нашем поселке. Прекрасные леди, джентльмены во фраках, яркие вывески, стеклянные витрины, дилижансы и экипажи. Я приметила низенькую даму с собачкой, смешного пухлого старичка, почтальона с крупной сумкой, маленьких мальчиков, один из которых был в фуражке. Сменялись друг за другом домики, прохожие плыли по улицам и исчезали за окошком повозки.       – Акико, ты хорошо себя чувствуешь? Тебя не укачивает?       Я покачала головой.       – Мы скоро будем. Сейчас повернем направо и ещё два квартала проедем.       Маргарет все говорила и говорила. Она не замолкала всю дорогу, даже когда мы вышли из повозки. Не замолкала, когда несла мой чемоданчик к высокому голубому дому. Мне думалось, что она не перестанет говорить до самой ночи, даже когда я пойду спать, но стоило нам подойти к массивным дверям с резными ручками, она откашлялась и отряхнула платье.

***

      – Приехали, приехали!       – Margaret a amené notre cousine!       – Notre cousine est là!       Весь дом грохотал от топота и радостных детских голосов. Высокий мужчина в черном фраке и пенсне забрал чемодан и учтиво кивнул прибывшим леди. Акико вдруг почувствовала себя очень маленькой. Она потупила взгляд на свои башмачки, сжала край клетчатого сарафанчика. Быстрый топот прозвучал совсем близко и резко стих. Маргарет тут же завопила:       – Сколько раз мне повторять вам: не бегайте по дому! Тем более по лестнице! Негодники, хоть бы при кузине постеснялись вести себя как беспризорники!       – Будет тебе, Маргарет! Мы хотели скорее вас встретить!       – Элиза, ты своими криками напугаешь кузину.       – Вы двое и без того пугаете её своим поведением.       – Тишина! Немедленно прекратить этот балаган! Кому скажу – не поверят чьи вы дети!       Среди общего шума девочке удалось различить четыре голоса: первый – голос самой Маргарет, второй был девичьим: высоким, совсем детским; третий, наверняка, принадлежал юноше, немногим старше самой Акико, и четвертый – мальчишеский – тонкий и надменный.       От восторженных детских возгласов и возмущений Маргарет хотелось стать прозрачной. Дети громко спорили – гувернантка ещё громче их отчитывала. Внезапно все голоса стихли.       – Акико, – ласково обратилась Маргарет, – это твои кузены, поздоровайся пожалуйста.       Девочка робко подняла взгляд. Её странно смущало само нахождение в этом доме, среди всей его роскоши, чистоты и… этих детей.       – Здравствуйте, – слова тихо и с большим трудом сорвались с сухих губ, – меня зовут Йосано Акико.