Mes petits lycéens

             На Акико неотрывно глазели дети. Их было трое: два мальчика и девочка. Самый высокий, видимо, был старшим. У него, как отметила Йосано, было очень красивое лицо: ровное, белоснежное, с точеным носом, но больше всего поражали его темные глаза. Второй, навскидку, того же возраста что и сама Акико, носил очки, явно не подходящие ему по размеру, а краешек его накрахмаленной рубашки небрежно смялся и торчал из-под жилетки. Девочка оказалась самой младшей, примерно шести лет. Прелестная, белокурая, с круглыми синими глазками и длинными ресницами. В своем розовом платье, обильно украшенном лентами и бантиками, она выглядела точно фаянсовая куколка.       То оказались кузены маленькой Акико. Три пары глаз любопытно разглядывали новую родственницу, а та смотрела на них в ответ.       Вдруг девочка широко улыбнулась и вскрикнула:       – Акико, Акико! Какое прелестное имя! Я Элиза, Мори Элиза!       – Дазай Осаму, – заговорил высокий юноша, поцеловав крошечную ладошку Йосано, – а этот молодой человек – наш дорогой друг, Эдогава Рампо.       На этих словах, второй мальчишка, тот что ниже, кивнул головой. Акико заметила что его волосы сильно растрепались, но ничего не сказала. Он с первого взгляда показался ей неряхой и лентяем.       – А где же дядя? – спросила Акико, глядя на Маргарет.       – Его Сиятельство возвратится к обеду, – она перевела взгляд на огромные напольные часы с маятником и развела руками, – а обед уже через час с половиной! Марк, пошевеливайся! А вы, юные господа, – пригрозила Маргарет, – извольте дать вашей кузине немного отдыха. Два дня в дороге сильно её измотали.       И гувернантки след простыл. Она убежала по коридору, спешно стуча каблучками. Акико подумалось что у Маргарет очень много дел, хотя она и вовсе не имела понятия о том, что должны делать гувернантки.       – Вот ведь женщина, – фыркнул паренек в очках, Рампо, кажется, – раздала приказов, и даже не проводила гостью в гостиную!       – Мы тебя проводим, Акико! – завелась Элиза, – Твоя комната на втором этаже, напротив моей!       – Если дорогая кузина не против, – Дазай пожал плечами, одарив сестру скучающим взглядом, – ты могла бы показать наш дом. Пока отца нет.       – Точно! Братец, вот бываешь ведь умным когда нужно! – девочка захлопала ладошками и подпрыгнула на месте, – Идем, Акико, я всё-всё тебе покажу!       Элиза крепко ухватилась своими воробьиными пальчиками за запястье Йосано и потащила её по лестнице. Акико все прокручивала в голове слова, брошенные Маргарет: «Извольте дать вашей кузине немного отдыха!»       Дом оказался очень большим. Намного больше чем тот, в котором они с мамочкой жили раньше. Одна только кладовая, кажется, была больше всего их дома вместе с двориком. Комната Элизы, с которой и начали осмотр, оказалась совершенно миленькой, чистой, светлой, под стать её хозяйке, и полнилась огромным множеством игрушек: тут и лошадка-качалка, и миниатюрный чайный сервиз, и несчетное количество кукол в пестрых платьях.       Больше всего Акико понравился огромный, действительно огромный кукольный домик. Ах, как занятно было его рассматривать! Тут тебе и гостиная с маленьким роялем и люстрой, и спаленка с кроваткой, шкафчиком и зеркалом, и кухонька с крохотной посудой! А вот в одной из спален стоят две фигурки: мужская и женская – наверняка хозяева кукольного поместья. Какое же очарование! Акико очень захотелось на один день стать маленькой куколкой, только бы пожить в этом чудо-домике!       – Как замечательно, Акико! – с восторгом воскликнула Элиза, – Ведь теперь мне будет с кем играть в куклы! Ты можешь приходить когда захочешь, милая сестрица! У меня много кукол, можешь брать любую, кроме Мари! – она указала на прелестную куклу – точь-в-точь Элиза! – с длинными светлыми локонами и синими глазами, одетую в пышное розовое платьице, обильно расшитое кружевом и лентами.       Удивительно, какой пустой казалась комната Осаму после визита к Элизе. Отчего-то Акико подумала, что Осаму, должно быть, очень одиноко тут: ни картин, ни икон, ни книжного шкафа (отчего-то Акико решила, что в его спальне обязательно должен стоять шкаф, доверху заполненный книгами). Одна лишь кровать, платяной шкаф, стол для письма да комод. Элиза шепнула что задерживаться тут не стоит – брат не любит когда в его покои заходят без ведома.       В кабинете дядюшки и вовсе побывать не удалось.       – Папенька запрещает нам заходить сюда без разрешения.       Элиза очень шустро таскала свою новоприбывшую кузину по этажам, топала и тараторила обо всем на свете. Сама она задыхалась от бега, но едва ли не подпрыгивала от радости, звонко стуча каблучками по паркету. Акико одолевало сомнение: отчего эта девочка, которая впервые видит свою кузину, столь обходительна и весела с ней? Отчего она так дружелюбно тянет её за собой?       На миг Акико подумала что Элиза пугает своей словоохотливостью, что этой её радости стоит опасаться, и тут же почувствовала укол совести. Она ведь так старается ради Акико!       – Здесь у нас главная зала, тут столовая. Это – жемчужная гостиная, тут мы располагаем гостей и проводим музыкальные вечера. Вот турецкая парная, папенька и Осаму её просто обожают! А дальше рабочее крыло, но нам туда тоже нельзя.       За час с четвертью Элиза показала едва ли не каждую комнату, не упустив и возможности рассказать о них. Как оказалось, дядюшка и Осаму очень любят проводить все свободное время в библиотеке, служанки порой тайком отдыхают в дальней комнате на втором этаже, а в закрытой комнате напротив спальни дядюшки порой так сильно завывает ветер, что чудится, будто это плачет ребенок.       Малышки даже прошмыгнули на чердак, и, признаться, Акико там очень понравилось. Было пыльно, темно, в углах уютно расположилась паутина, но огромный полукруглый витраж и тишина разом перечеркивали недостатки этого места. Что им бардак – Акико сама может подмести пол и вымыть старые шкафы. Вот только до паутины под крышей не достать – слишком высоко.       – Папенька рассказывал нам, кха-кха, что на этом чердаке блуждают духи наших предков, – зашептала Элиза с заговорческой улыбкой, – и если мы, кха-кха, потревожим их покой – они нас съедят!       Тут же она вскинула руки и закашлялась, в попытке вскрикнуть. «Наверное, хочет меня напугать» – подумала Акико, поглаживая задыхающуюся девочку по спине. Ей показалось, что ещё чуть-чуть и малышка задохнется на её руках и умрет.       Прямо как мамочка.       – Все хорошо, кха-кха. Почему-то я плохо дышу, кха-кха, когда много пыли, – в уголках её глаз скопились слезы, личико побагровело, а носик сморщился в чихе – пойдем вниз, Акико, кха-кха, братец и Рампо нас, наверное, потеряли.       Скоро Элиза прекратила кашлять. Более того, она ни на секунду не сбавляла шаг и выглядела, скорее, как розовый ураган. Бегала она и правда быстро, даже Дазай (по рассказам самой же Элизы), порой, не мог её нагнать. Волосы прелестно растрепались, платьице смялось, а щечки налились румянцем. Она громко ворвалась в светлую гостиную, привлекая внимание скучающих юношей.       Элиза вдруг посмотрела на Акико с огромной радостью, так у неё глазки заблестели.       – Акико, а хочешь сходить на кухню?       – Но туда ведь нельзя?       – Братец с Рампо отвлекут кухарку, а ты там все посмотришь! Может утащим что-нибудь перед обедом, – звонко захихикала проказница.       – Только меня в свои затеи не впутывай, не хочу терять лицо перед вашим отцом.       Элиза надула губки. Она жалобно упрашивала обоих мальчишек поучаствовать в её забаве и топала ножкой когда ей отказывали.       Акико вдруг показалось, что вокруг стало слишком оживленно. Дети вмиг притихли. За прозрачной занавеской удалось разглядеть отъезжающий экипаж.       Из коридора донесся глухой стук входной двери.       – Папенька! Папенька приехал! – Элиза тут же выбежала из просторной гостиной.       До гостиной донесся звонкий звук поцелуя и девичий смех. В гостиную вошел высокий черноволосый мужчина в дорогом фраке. Акико подумалось, что мужчина этот очень похож на мамочку и её кузена, или, вернее, Дазай был похож на отца и, совсем немного, на мамочку.       – А вот и дорогая племянница! – радостно произнес он, – Здравствуй, Акико!       Девочка не двинулась с места, робея перед высоким мужчиной.       – Ну же, petite, – он протянул руки, присев на одно колено, – обними дядю Мори!       У дяди были пронзительные глаза цвета налитой черешни. Похожи на мамины. «Только у мамочки взгляд был очень добрый, ласковый, а у её брата – прямой, даже строгий», – подумала Акико.       – Дядя, – прошептала она, сминая ладошки в кулаки, – вы похожи на мою маму.       Мужчина застыл, а затем лицо его смягчилось. Он крепко обнял девочку за плечи, приглаживая её волосы.       – Ты похожа на неё много больше, Акико. Передо мной будто стоит дорогая Сёко, только совсем девочка, прямо как в детстве.       Руки у дядюшки большие, теплые, тяжелые. Они пахнут мылом и спиртом, и запах этот отдаленно похож на тот, чем пахли руки мамочки. Акико и помыслить не могла, что когда-либо ещё почувствует её касания, побывает в её объятиях, и уж тем более ощутит её нежные поцелуи.       Дядя – не мамочка. Йосано знает это, но дядя так похож на неё. Сейчас, сжимаясь в объятиях Мори Огая, Акико жмурится, стараясь представить свою милую маму. Может, когда она откроет глаза – не будет просторной гостиной, не будет дяди с печальным взглядом, не будет Элизы в нарядном платьице, не будет Осаму с Рампо, тихо наблюдающих за новоприбывшей кузиной, не будет и болтливой Маргарет. Она откроет глаза в деревянном домике на юге, пройдет на кухню и увидит мамочку в старом сарафане, с тугой косой по пояс и румяным лицом. Она улыбнется, поставит самовар и отправит Акико умываться, а сама распахнет окна, разрежет горячий хлеб и достанет посуду.       Но как раз в эту минуту молодой человек в белых перчатках, совсем как у дядюшки, сообщил что обед подан. Мори отпустил племянницу от себя, горячо поцеловав в лоб.       – Пойди умой лицо и руки, –попросил он, огладив щеки девочки, – Элиза проводит тебя до уборной.       Элиза, озарив самой яркой своей улыбкой всю гостиную, схватила Акико за руку и повела её по большому коридору. Она отчего-то притихла. Но пока Акико умывалась, она вдруг посмотрела на неё самым печальным взглядом, который только может быть у шестилетней девочки, и спросила:       – Твоя матушка, наверное, была доброй?       Акико кивнула.       – Моя тоже. Я её почти не помню, я была очень маленькая, но Осаму её знал, говорит что она была очень умной и доброй, и что им с папенькой она очень нравилась.       Мамочка как-то рассказывала о жене её брата, и Акико запомнила её как «прелестную молодую леди, очень красивую и прозорливую».       – А где же она сейчас? – спросила Акико, отчего-то зная какой ответ последует.       – Она умерла, – Элиза пожала плечами и потупила взгляд на свои туфельки, – заболела и умерла. Осаму раз сказал мне что после моего рождения её здоровье стало много хуже, и что её могла свалить любая простуда.       – Ах, Элиза! Мне так жаль! – Акико обняла девочку, прижав её голову к груди, как часто делала мамочка, – Тебе, наверное, так грустно!       – Что ты, Акико! У меня есть папенька и Осаму, мне не бывает грустно! Совсем редко!       Элиза ловко выбралась из объятий и улыбнулась, показав крохотные молочные зубы.       – А теперь у меня есть ты. Представляешь, как замечательно, старший брат и старшая сестра! Братец, конечно, часто ведет себя как обормот. Ах, только не говори папеньке что я ругаюсь! – она тут же прикрыла рот ладонями, вскинув брови.       – Не скажу, – хихикнула Акико.       

***

             Все уже сидели за обедом, когда барышни вошли в столовую. Элиза радостно усадила Акико рядом с собой, а сама устроилась справа от дядюшки – он восседал во главе стола. Напротив девочек расположились мальчишки – Осаму и Рампо, справа от них – Маргарет.       Дядюшка намазал на хлеб паштет и протянул Элизе. Та с удовольствием сделала большой кусок и сомкнула губки бантиком, довольствуясь закуской. На стол подали большую горячую рыбу на белом блюде, обильно украшенную разной зеленью и овощами, и так аппетитно блестящую золотом.       Какой же вкус! Акико, кажется, никогда не ела такой рыбы! Даже старик Тачихара – умелый рыболов, который частенько угощал маленькую Акико – не готовил её так восхитительно!       – Осаму, ты разослал приглашения на именины? – спросил Мори.       – В этом нет надобности, отец, – парировал ему юноша, умело орудуя вилкой с ножом, – все, кого я хочу видеть на торжестве сидят в этом зале.       – А как же Чуя? – Элиза возмущенно всплеснула руками и захлопала глазами. Дазай, по неизвестной Акико причине, закатил глаза и фыркнул. Видимо, с неким «Чуей» старший брат не ладил.       – Накахары до конца месяца будут пребывать в родовом поместье, чего ради посылать им приглашение?       – Нынешним утром мне дошла телеграмма от Кенске, –Осаму удивленно повернулся к отцу, – они возвратятся на следующей неделе. По каким-то обстоятельствам решили окончить свои каникулы двумя неделями раньше.       – Пригласи Чую! И Кёку тоже! – не унималась Элиза.       – Кто этот Чуя?       Все тут же обернулись на Акико. Ей стало невероятно стыдно за свою глупость, но и оставаться в неведении девочке не хотелось.       – Его Сиятельство, граф Кенске Накахара – давний друг нашей семьи. Чуя – его сын. Он очень воспитанный юноша, Акико, вы вскоре познакомитесь на… – дядя не успел договорить.       – Напыщенный, избалованный, вспыльчивый, низкорослый, узколобый индюк, вот он кто, – перечислял Осаму, загибая пальцы.       – Осаму!       – Дазай!       Маргарет и дядюшка одновременно вскрикнули.       – Следите за языком, молодой господин! – ругалась гувернантка.       – Где же я не прав? Его хлебом не корми – дай устроить дебош! Акико! – Акико вздрогнула, – Если этот подлец будет тебя донимать – сразу зови меня!       – Х-хорошо? – от внезапного вскрика Дазая девочка едва не выронила вилку.       – Осаму, не пугай сестру.       – К слову, – подал голос Рампо, до этого увлеченный блюдом, – вы забыли отдать свои подарки Акико.       – Точно-точно! Акико, мы же приготовились к твоему приезду! Рампо, как ты только вспомнил?       – Вы сами заговорили про именины, глупышка, – он улыбнулся Элизе, и Акико впервые увидела как этот юноша улыбается.       – Элиза, душа моя, а ты уже познакомила Акико с Шарлоттой?       Девочка вздохнула, раскрыв маленький рот в смеси удивления и озарения. Она хлопнула в ладоши и едва не вскочила со стула.       – Как же я забыла! Акико, нам столько надо сделать после обеда!       На стол подали десерт: шоколадные пирожные, щедро политые густым белым кремом. Элиза засияла от радости, но Мори осадил её, запретив есть больше одной порции. Рампо быстро утащил сразу три, будто бы назло расстроенной Элизе. Дядюшка объяснил, что у Элизы будет болеть живот если она съест много сладкого.       – Хочешь, я тоже съем только одну? – спросила Акико.       Элиза захлопала большими глазами и растянулась в безмерной улыбке. Белокурые волосы всколыхнулись когда она мотнула головой.       – Не нужно, кушай сколько хочешь! Тебе не нужно отказываться только из-за меня.       Ах, сколько доброты и благодарности было в глазах маленькой Элизы! Эта малышка совершенно не походила ни на родного отца, ни на брата. Она была единственной девочкой с белокурыми волосами и яркими голубыми глазами. Акико попыталась представить какой же красавицей была матушка Элизы – покойная графиня Мори. Если Элиза – точная её копия, то у дядюшки не было ни единого шанса выстоять против такой красавицы.       По окончании обеда, Осаму, выйдя из-за стола, попросил девочек подождать его и Рампо в жемчужной зале до их возвращения.       Акико с неподдельным интересом разглядывала убранство, которое не успела рассмотреть во время осмотра дома с Элизой. Огромные картины с фруктами, цветами и турецкими чайниками, вазы с причудливыми узорами, тяжелые портьеры песочного цвета, мраморный камин, над ним – широкое зеркало, на полу – шерстяной ковер и…       – Пианино!       У стены, прямо напротив окна расположилось совсем новое черное фортепиано. В свете летнего солнца лакированная крышка блестела как леденцы, которые продавала на рынке добрая женщина в красных бусах. Акико видела фортепиано однажды в господском доме. Юная барышня, дочь городского главы, даже научила её короткому менуэту.       Акико глянула на восхищенную Элизу и неуверенно подняла крышку. Запрыгнула на табурет, расположила руки над клавишами. Как же там было…       Ре-ля-си-ля-ля-си-до диез-ре-си.       Игра получилась далекой от идеала, половину нот девочка вовсе забыла, но переставляла пальчики туда, где, как она помнила, нужно нажимать на клавиши. Вопреки всем запинкам и фальшивым нотам, Элиза восторженно захлопала.       – Браво! Браво, Акико! Тебе точно надо попросить папеньку учиться игре на фортепьяно! Он не откажет!       В дверях раздались громкие хлопки. Это Рампо и Осаму тихо подкрались к зале.       – Весьма недурно. Поработать над ошибками и можно сказать, что это очень даже хорошо, – заключил Дазай, пряча руки за спиной.       Щёки девочки густо покраснели. Акико кивнула в знак благодарности и смущенно отвела взгляд.       – Согласен с Элизой, тебе стоит попросить господина Мори об уроках фортепиано, – поддержал Рампо, ещё больше вгоняя Йосано в краску, – ты ведь всего несколько раз сидела за инструментом, так что это очень хороший уровень. Дазай вот, вообще играть не умеет, ему ни фортепиано, ни, тем более, скрипка не дается.       Акико, спрятав розовое личико в ладошках, улыбнулась и рассмеялась в облегчении. Её очень удивило то, как Рампо узнал о неопытности в музыкальной науке.       – Правильно, ведь если я и в музыке буду хорош, то стану идеальным человеком, а идеальных людей не бывает, – хмыкнул Осаму, пригладив вьющиеся волосы.       – Как это? Я идеален! – горделиво высказал Рампо, и со знающим видом поправил очки. Дазай закатил глаза и вздохнул – видимо он делал так всякий раз, как испытывал малейшее недовольство.       – Каждый волен думать как он пожелает. Акико, – он направился к девочке за фортепиано, показав, наконец, руки из-за спины. Осаму протянул небольшой прямоугольный сверток, обернутый лентой цвета персика, – это мой тебе приветственный подарок.       В свертке оказалась перьевая ручка и зеленая книжечка с пустыми листами – дневник. На книжечке с золотыми узорами красовались тусклые белые лилии. Акико открыла первый разворот и увидела три строчки. Аккуратным почерком было выведено:       

Драгоценной Акико от О.

      

Не дай холодному лету сломить твой гордый дух.

Пусть отныне тебя окружает только счастье.

      – Ах, Осаму, – книжечка в руках вдруг стала такой теплой, будто её только-только достали из печи. Пусть отныне тебя окружает только счастье. Акико подняла взгляд и улыбнулась. Впервые со смерти мамочки, – Спасибо, ты очень мил.       Дазай ответил сдержанным кивком. Вдруг Элиза вскочила, и, бросив громкое «Я сейчас!», выбежала из залы, громко стуча туфельками, а вернулась уже не одна.       – Какая красавица! – воскликнула Акико, разглядывая кошку на руках Элизы.       – Это Шарлотта, папенька привез её с собой из путешествия в Ригу.       Шарлотта оказалась на редкость прелестным животным: с длинной белой шерстью, острыми ушками и светлыми голубыми глазами, под стать своим хозяевам. Изящную шейку окружила жемчужная нить с большим сапфиром по центру.       Элиза устроила кошку на коленях Акико, упросив позаботиться о малютке. Шарлотта, будучи дамой весьма любвеобильной, приластилась к Йосано, с наслаждением подставляя голову под руки девочки. Осаму и Элиза наблюдали за ними со стороны, но не сдерживали улыбок.       – Гляди-ка, ты ей понравилась, – удивился Рампо, потянувшись к голове кошки. Та довольно замурчала, явно радуясь обилию внимания со стороны всех детей в комнате.       Шарлотта изгибалась всем своим гибким телом, то поворачиваясь на спину, то вытягивая лапки, то задирая голову. Она зевнула, и Дазай сунул в её рот палец, рассмеявшись под недовольства Элизы. Шарлотта, кажется, тоже не оценила таких действий, отчего спрыгнула и со всей кошачьей грацией выскользнула из залы.       – Лотти у нас дама капризная, легко обижается, – Осаму пожал плечами, – совсем как Элиза.       – Не правда! – взвыла девочка.       Рампо расхохотался.       – Правда-правда! Ты ведь чуть что – ногами топаешь и визжишь как поросенок! – мальчики переглянулись и рассмеялись сильнее. Осаму даже схватился за живот, пока его сестренка хмурилась и дула губки.       В коридоре послышались тяжелые шаги. В дверях гостиной показался дядюшка.       – Вижу, все здесь. Веселитесь?       – Папенька! – Элиза подбежала к нему, – Осаму опять дразнит меня!       – А ты что, ябеда?       – А ты… ты!       – Довольно споров, – остановил их Мори. Он поднял Элизу на руки и невесомо поцеловал в щеку, – Не сердись, mon cœur. Осаму, не раздражай сестру.       Дазай лишь недовольно сжал губы и прищурился, глядя на девочку. В ответ ему Элиза высунула язык, нахмурив тонкие брови.       – Вот выскочка!       – Тихо! – скомандовал дядюшка, и дети тут же умолкли, – Вам самим не стыдно препираться?       Осаму и Элиза отвернулись друг от друга. Мори вздохнул, переводя взгляд с одного ребенка на другого, призывая к примирению. Первой сдалась Элиза, вздернув верхнюю губу, и, театрально мотнув головой, протянула: «Я прощаю тебя, дорогой братец».       – Ты меня прощаешь? Мало того что ты ябеда, ты ещё и мимоза!       – Осаму.       – А ты грубиян!       – Что здесь за крики? – воскликнула Маргарет, влетев в гостиную как самый настоящий ураган, – Кто ругается?       Элиза и Дазай наперебой принялись обвинять друг друга.       – Курица! – усмехался Осаму.       – Стервятник! – кричала Элиза.       – Немедленно замолчите! – завопила Маргарет, размахивая руками, – Не перестанете ругаться – оба будете наказаны!       Акико взглянула на Рампо, и, к большому удивлению, он и бровью не повел. «Наверное, подобное здесь не редкость» – подумала она.       – Если Элизу накажут, то и я не против остаться без десерта.       Комната наполнилась девичьим визгом, от которого Магарет закрыла уши.       

***

             В просторной спальне стоит кровать, платяной шкаф, стол для письма, перед ним стул с высокой спинкой, трюмо и медный умывальник. Перед зеркалом – букет лилий и записка: «Дорогую Акико с приездом». На свежем покрывале – старенький чемоданчик. Акико принялась разбирать вещи, так спешно собранные соседкой и горбатой бабушкой.       Вот шерстяные платья, так умело заштопанные мамочкой. У серого платьица зашит рукав, Акико порвала его когда, собирая сливу, сорвалась с дерева и зацепилась за острую ветку.       Вот сапожки, которые мамочка прикупила на рынке незадолго до болезни. Добрый дедушка продал их по очень хорошей цене и назвал Йосано прелестницей.       Вот черная библия, которую мамочка читала утром и вечером, и которую берегла пуще всякого сокровища. Рядом с ней коричневый несессер, белые чулочки, мамина шаль, ночная рубашка, панталоны, деревянный гребень.       Вот и мамочкина заколка в виде бабочки. Золотая, с фиолетовыми камушками, совсем как её глаза. Акико приложила её к груди и сжала крепко-крепко. Мама почти и не снимала эту заколку, и маленькая Йосано часто любовалась на то как переливаются на солнышке фиолетовые камни, и как сияют золотом крылья бабочки в волосах мамочки.       – Нравится, пташка моя? – спрашивала она, смотрясь в зеркальце, – Она будет твоей когда ты выйдешь замуж. Это будет мой тебе подарок на свадьбу.       Акико вспомнила как тайком примеряла мамочкину заколку, как любовалась фиолетовыми самоцветами и считала себя самой настоящей красавицей. Подойдя к трюмо, девочка долго разглядывала себя, сжимая бабочку в руках. Вот она поджимает губки в нерешительности, но вот её руки тянутся к волосам.       Как же красива она сейчас! Как похожа на покойную мамочку! Всегда ли была Акико такой милой? Эта девочка в зеркале – точно ли это Акико? Отчего слезы текут из глаз девочки в отражении? Может это мамочка печалится о судьбе своей дочурки?       Ах, мамочка, не тревожься! Твоя Акико будет в порядке. Твой брат и его дети приняли её с большой теплотой и безмерной любовью.       Дверь в комнату скрипнула. Йосано обернулась, спешно вытирая свои щёки, и увидела белокурую головку. Элиза стояла, удивленно распахнув глаза и где-то с минуту разглядывала кузину с приоткрытым ртом.       – Акико, –пролепетала она, войдя в комнату с куклой в руках, – почему ты плачешь? Мы с Осаму расстроили тебя нашей ссорой?       Какой же стыд! Как это позорно – стоять сейчас перед младшей сестрицей в слезах!       – Нет-нет, Элиза, здесь нет вашей вины!       – Тогда почему ты грустишь?       Акико замолчала. Как же ей объяснить что она скучает по милой мамочке? Что стоит увидеть заплатки на сарафанчике, потрогать заколку-бабочку, как образ мамочки встает перед глазами? Как объяснить это непосильное желание вновь оказаться в её объятиях, уткнуться в мягкую грудь, вновь горячо поцеловать огрубевшие руки, вновь прижаться щекой к её теплой щеке?       Не успела Йосано и слова вымолвить, как Элиза ахнула.       – Какая прелестная у тебя заколка!       Акико печально опустила взгляд, но губы её растянулись в благодарной улыбке.       – Она осталась мне от мамочки.       Перед глазами все расплылось. Размылся узор паркета, вместо башмачков – два темных пятна, а клетчатый сарафанчик слился в одно серое полотно. Акико не сразу поняла отчего так сильно рябит в глазах, не поняла и отчего лицо стало таким горячим и мокрым.       Ах, это слёзы.       Это горячие слёзы катятся по бледным щекам. Это они застилают глаза и капают на пол, это из-за них намокли рукава платья.       – Элиза, ступай к себе.       Низкий голос прогремел аккурат перед девочками. Когда Акико подняла голову – Элизы уже не было, но был взволнованный господин Мори.       – Могу я посмотреть? – он указал на волосы девочки, аккурат в то место, где находилась заколка.       Акико кивнула, и, утерев глаза рукавом, протянула золотую бабочку. Дядюшка рассматривал её с глубокой тоской. Он очертил края бабочки, провел пальцами по граненным самоцветам и рвано вдохнул. Руки его одолела мелкая дрожь, губы крепко сомкнулись.       – Сёко… твоя матушка, как часто она носила её?       Акико сглотнула.       – Всегда. Мамочка носила её каждый день.       С губ Мори сорвался хриплый вздох. Йосано заглянула в его глаза: Господи, сколько в них скорби! Как отчаянно дядя сжимает эту заколку в своих больших руках! Надави он ещё немного и крылья бабочки согнутся, а камушки рассыпятся по полу!       – Акико, рассказывала ли тебе матушка… обо мне?       – Совсем немного, дядя, – она шмыгнула, продолжая рассказ, – говорила, что вы очень умны, что сведущи в медицине и что у вас прелестные жена и дети.       Огай смотрел на малютку перед ним, и сердце его замерло.       – Но мамочка вспоминала о вас с любовью и нежностью, дядя. Она говорила, что вы всегда были ей лучшим другом, и что по её глупости вы разлучились.       Мужчина упал на колени перед девочкой, и крепкие руки окружили тоненькое тело Акико. Тяжелые дядины ладони оглаживали спину сверху вниз, пока сам он прижимался щекой к виску растерянной Йосано.       – Акико, однажды я пообещал твоей матушке что позабочусь о тебе, когда она того не сможет, – он выдержал паузу, сложив руки на хрупкие девичьи плечи, – и я свое слово сдержу. Ты – часть нашей семьи, Акико, этот дом отныне твой, и я хочу чтобы ты дала мне одно обещание.       – Какое?       – Постарайся больше улыбаться, – большим пальцем дядя вытер глазки, так похожие на глаза Сёко, – я уверен, твоя матушка не хотела бы чтобы ты ходила опечаленной.       Лицо дядюшки расплылось в горькой улыбке. С какой нежностью он смотрит на девочку перед собой, пока совесть сгрызает его заживо.       Акико подумала, что дяде, должно быть, ещё тяжелее. Она кивнула и улыбнулась с большим трудом. Да, дядя прав. Пусть лучше мамочка не видит её горьких слез, пусть лучше радуется вместе со своей милой дочуркой.             

***

             После ужина отбыл молодой господин Эдогава. Пускай он и ленивый, думалось Акико, пускай и нрав у него строптивый – его ум действительно оставлял в восхищении всех обитателей дома, даже господина Мори и Маргарет. Быть может, в скором времени они станут хорошими друзьями.       Подготовиться ко сну Акико помогла молодая горничная – курносая, полненькая, с добродушным лицом и темными кудрями. Клара, так её звали, переодела малютку и даже предложила прочитать псалом перед сном. Акико поблагодарила её, но отказалась.       – Доброй ночи, барышня, – попрощалась Клара. Она погасила свет и плотно закрыла дверь.       Дождавшись когда голоса в коридорах стихнут, Йосано зажгла лампу и села за стол. Этой душной июньской ночью в зеленом дневнике с лилиями появилась первая запись:              

С сегодняшнего дня я живу в доме дядюшки.

У него хорошие дети. Осаму очень высокий. Он умный, но часто дразнится. Элиза очень добрая и много болтает. Она не любит когда Осаму её задирает.

Маргарет, пусть и ругается на Осаму и Элизу, очень мила.

      

Они любезно приняли меня. Мне нравится здесь.

      

Думаю, я больше не буду плакать.

      

Шестого июня, 1892 год.