Mes petits lycéens

***

      Зябко. Высокая трава мочит босые ноги и сарафан. Волосы наверняка спутались, но то не страшно, мамочка потом приведет их в порядок. Мамочке нравится вычесывать мои волосы. Где-то близко слышен гогот гусей, подальше от них – крики работяг в поле. Ветром доносится запах реки, воздух чистый, прозрачный, и солнышко так приятно щекочет лицо…       – Так и знал, что дремать будешь, копуша.       Передо мной стоит рыжий мальчик. Неряшливый, веснушчатый, подбитый и совсем босой. Возник как из ниоткуда, загородив собой свет. В руках – дудочка, за плечом – мешок. Он всё поправляет не по размеру большой картуз и неотрывно смотрит. И мир кажется таким заплывшим, засвеченным и зелено-голубым – не нужно было лежать лицом к солнцу так долго. Хоть бы прикрыть голову платочком.       – Ах, прости меня, я совсем ненадолго глаза прикрыла… и даже не заметила как задремала. Такая погода хорошая.       – Хорошая, хорошая, – подхватил мальчик. Он уселся рядом, снял наконец осточертелый картуз и пристроил мешок перед собой, – да ты вон, смотри, пока спать будешь – вся скотина разбежится.       Я зевнула. Волосы и впрямь намокли и спутались, придётся их чесать.       – На вон, мамка твоя передала, наказала всё съесть.       В раскрытом мешке, который мальчик всучил мне в руки, ещё теплый ломоть хлеба, два наливных яблока да парное молоко. Ах, какой жар идёт от мамочкиного хлеба! Как пахнут яблочки! Сколько бы диковинных блюд не придумывали, а лучше всех – молоко с хлебом, да ещё и в поле, да и в погожий летний день.       – Разиня ты, Акико, – промямлил мальчик, пережёвывая булку, – сидела бы дома, да книжки свои читала. Толку-то от тебя ни в поле, ни на пастбище нет.       – Чего тогда бегаешь за мной по пятам?       Молчит. Думает, видать. Слышно только птичий свист да оклики на полях.       – А-ай, да куда уж ты без меня, – протянул он, потягиваясь, – пропадёшь ты, Акико, ой пропадёшь здесь.       Каков нахал! Но едва ли я приготовилась ответить, как он вновь заговорил:       – Ты не сердись, я ведь не со зла говорю. Умная ты, вот что. Я вот, пишу как курица, а ты даже стишки сочиняешь, – батюшки, да чтобы этот упрямец и говорил такие речи? – учиться тебе надо, в город поехать, а не гусей считать. Считаешь-то ты тоже отлично! Даже дед мой это понимает! Говорит, далеко пойдёшь.       Я только и смогла что раскрыть рот, забыла и про хлеб, и про молоко, и про надкушенное яблочко – оно вывалилось из рук. Никогда ещё Тачихара Мичизо не хвалил меня так много, а когда и хвалил, то обязательно упрекал потом в лени или упрямости.       – Ты если сможешь, – не унимался он, – сразу уезжай. А мы здесь останемся, будем к тебе приезжать, гостинцы от деда привозить.       Я совсем опешила.       – Вот сам и уезжай! Совсем сдурел такие вещи говорить?       Мне почему-то стало очень грустно. Мичизо, должно быть, верно говорит, но и мне с чего бы оставлять родной дом? Ежели он сам хочет меня спровадить – огрею его кочергой. И пусть потом обижается, пусть знает как себя вести! Но Мичизо, кажется, совсем не обижается, он смеётся. Смеётся!       – Дурёха ты. Умная такая, мамка тебя грамоте учит, а дура дурой.       

***

      Прошли именины, наступил жаркий июль. М-сье Рембо несказанно радовался теплым денькам, и, с разрешения господина Мори, не чурался проводить уроки в парке. Нередко, бывало, Маргарет угощала детей сорбетом, от которого м-сье благодарно отказывался, предпочитая холодному угощению дымящийся чай. Элиза, Осаму и Акико, изнывавшие под знойным солнцем, диву давались способности учителя пить горячее в такую-то погоду. Однако же, уроки французского принесли свои плоды: уже к концу июня Акико хорошо говорила короткими простыми предложениями, а Элиза, в любопытстве своём, донимала м-сье расспросами: «А как называется маковая булка? А ромашка? А как сказать на французском что Осаму дурень?»       К середине месяца жар стоял такой, что Маргарет, волнуясь за здоровье детей, запретила им выходить на улицу после полудня и до вечера, только из страха что детям напечёт головы и они свалятся без чувств. Сама она, в любую свободную от дел минуту, орудовала веером, сетуя на погоду по-английски. Мадам Олкотт, подобно Маргарет, все уроки тяжело вздыхала и обмахивалась нотными листами. Уроки фортепиано, доселе очень шумные, стали ленивыми, медленными. К началу каждого занятия подавали холодного чаю, но что Акико, что Луиза – обе едва ли были в силах шевелить руками, не говоря о разучивании гамм, арпеджио и романсов. Дворецкий, старенький Хироцу, того лучше – посоветовал закрасить окна побелкой, как он выразился: «Чтоб солнце не нагревало помещение». Хозяин дома его предложение отклонил.       Духота так сморила детей, что даже Элиза, обычно упрямая и бойкая, порой часами не могла подняться с кресла, и не злилась, когда Осаму называл её «вяленой улиткой», только лениво вздыхала и молила Маргарет принести сорбету. Один только Осаму и оставался подвижным как и прежде. Фотокамера, что подарил ему молодой граф Накахара, так сильно всколыхнула его душу, что к концу первой июльской недели половина снимков успешно истратилась. Чаще всего на снимках оказывались Элиза, Акико и Маргарет, иногда курящий Хироцу и Кенджи, реже – отец, и единственный раз удалось запечатлеть и мадам Олкотт, обучающую Акико пассажам.       Мори Огай, не в силах более выслушивать жалобы на жару, приказал вырыть в парке маленький пруд. «Пускай плещутся если так жарко, а к осени осушим да обратно закопаем» – решил он. Водные забавы оказались столь замечательными, что по два раза на неделе приезжали Рампо и Накахаровские дети. Когда маленькие барышни перешёптывались, свесив белоснежные ножки в воду, Осаму и Рампо придумали прыгать в пруд с низкой ветви дуба. Брызги! Визги! Как кричала Элиза, и как смеялся Осаму! Кёка шутку оценила, и спрыгнула к ним с мостика прямо в платье. Ох, как ругался на неё молодой Накахара!       Одними водными забавами, безусловно, дело не обошлось. С самого утра – а к девяти дети уже были доставлены к самым дверям графского жилища – разрешались игры в саду. Маргарет пришла в полный ужас, завидев однажды как Элиза и Кёка лазают по деревьям, но Его Сиятельство настоял не запрещать озорства. Пускай, мол, играют, пока могут. К завтраку детям велели возвращаться. Лохматые, чумазые, перепачканные в траве и земле, но совершенно румяные и счастливые они умывались и к назначенному трапезничали в детской. После, до самого обеда, выходить из дому строго запрещалось, оттого почти всё время они проводили либо в детской, либо в библиотеке. К вечеру, когда жара смягчалась, им позволяли вновь выйти на воздух. Резвые, словно заново ожившие дети мчались обратно к пруду, но уже не плескались, а пускали по нему бумажных корабликов, которые топили потом камнями.       В такой вечер, однажды, Чуя, открывшийся Акико как верный друг и заботливый старший брат, рассказал о своей сестрице – не Кёке, он объяснил что у них есть кузина, молодая графиня, на год его старше – о том что она пребывает сейчас в Париже со своим отцом. Молодой Накахара признался, что очень по ней скучает, почти каждый день пишет письма и рассказывает ей о делах, а в ответ сестрица обещала привезти им из Франции целую гору подарков. Он также поделился что не любит зиму, и уж совсем не хочет конца лета.       – Как наступят холода, так матушка с сестрой уедут в Абхазию до самой весны, – объяснял он, – у Кёки плохое здоровье, и наш врач прописал ей избегать морозов и сырости.       – Почему бы тебе не поехать с ними, Чу-уя? – тянул Осаму с гаденькой улыбкой, – Я был бы невероятно рад не видеть тебя до следующего лета. А лучше бы и не видеть вовсе!       Когда и Осаму, и Чуя свалились в порыве драки в пруд, едва ли не потопив друг друга, прибежала обеспокоенная Маргарет. «Цирковые мартышки, ей Богу» – причитала она, вытирая детей полотенцами.       К концу июля, когда жара пошла на убыль, госпожа Накахара позвала Йосано на чай. Элиза, однако, узнав об этом, просилась поехать вместе, но дядюшка объяснил: в письме строго наказано приехать только Акико. Какой же стоял скандал! Элиза капризно топала ножками и хмурилась, а на насмешки брата только больше канючила. Сам Осаму, узнав о приглашении, битый час упрашивал Акико стукнуть Чую по носу если она его встретит.       В загородный дом Накахар она всё же поехала одна, в сопровождении только дядюшкиного помощника с пёстрой цветочной корзиной. Резиденция впечатлила её поистине исполинских размеров садом с фонтанами, статуями, живыми изгородями, витиеватыми дорожками, сложенными в один сложный узор, и бесчисленным множеством самых разных цветов. Госпожа Накахара вышла встретить дорогую гостью на крыльцо в сопровождении молодого лакея.       – Здравствуй, голубушка! – ворковала Фуку. Удивительно, как бодра она в своём положении! Порхает подобно бабочке, щебечет как синичка, пусть порой и вздыхает под тяжестью материнского своего бремени. Муслиновое платье её пропиталось крепким табаком и сладкими духами, это Акико почувствовала особенно хорошо когда госпожа Накахара ласково обняла её.       Сам дом пусть и оказался просторным, но весьма скромным в убранстве. Коридоры пустовали, стены стояли голыми, разве только один большой семейный портрет в столовой выделялся на светлых стенах. На веранде, куда Акико привела госпожа Накахара, из мебели стояли лишь чайный столик да два стула к нему. Распластавшись в кресле и тяжело вздохнув, Фуку, совсем немного удручённая своим положением (и в тайне мечтавшая скорее из него выйти) приказала нести чаю с десертом.       В доме, как она объяснила, совсем недавно кончились ремонтные работы, оттого он совсем ещё пуст. Сама же госпожа Накахара находила эту пустоту «свежей и уютной», пожаловавшись, что не хочет вновь обустраивать комнаты дорогущими безделушками. Расставить, мол, вазы, развесить полотна с летними пейзажами да натюрмортами, начистить мебель, да и Бог с ним с убранством!       За чаем госпожа Накахара сообщила, что хочет устроить званый ужин, когда её племянница с отцом вернутся из Парижа, и что непременно ждёт там Акико, Осаму и Элизу, а с октября по ноябрь Кенске, по обыкновению своему, уедет в охотничьи угодья, куда также приглашает господина Мори с детьми.       – Ах, душенька, – говорила она нежно, – я обязательно познакомлю тебя с моей дорогой nièce, вы точно подружитесь! Она необычайно умна для своих лет – о, вы почти ровесницы, она всего на два года тебя старше.       Леди Накахара столь восторженно нахваливала свою племянницу, что Акико даже захотелось увидеть молодую графиню вживую. Отчего-то она совсем позабыла спросить про её имя, но тому и лучше: безымянная молодая графиня окуталась вуалью таинственности. Совсем как м-сье Рембо до первой встречи.       После обеда Акико уехала. Госпожа Накахара отдала ей кулон – он когда-то принадлежал Сёко. Похож на мамочкину заколку: золотая бабочка с аметистами. Как именно кулон оказался у Фуку Акико не спрашивала, да и не хотелось. По возвращении Элиза никак не унималась: не отходила ни на шаг и донимала утомившуюся сестру расспросами о чаепитии. В ответ Акико спросила об их с Осаму дне и получила целую эпопею.       – Ах, Акико, к нам приезжали Рампо с его отцом! И мы целый день гуляли, даже домой не заходили! Ну разве что скушать чего-нибудь. Кенджи научил нас плести красивые венки, ох, точно, мы кормили курочек! Одна чуть не клюнула Осаму в глаз, представляешь! Жаль что тебя не было, Акико, вчетвером было бы веселее!       

***

             Тёплое августовское солнце сочится через занавески толстой полосой. В это время Клара обычно поднимает маленькую барышню, помогает ей умыться и зовёт к завтраку. Сегодня она опаздывает. От нагретого пола тянет теплом, в комнате душно и хочется бы открыть окно, да только так сладко Акико лежит на матраце, нежится на накрахмаленных простынях, и такая ленность одолевает её, что даже стыдно.       – Ещё спите, барышня? – спрашивала Клара, едва открыв дверь.       Тут же Акико поднялась, мотнула головой и ответила что бодрствует уже некоторое время. Клара сегодня особенно медлительна: она спокойно умывает лицо, причёсывает волосы и совершенно не торопит к завтраку.       – Его Сиятельство с детьми отправился в город по делам, обещал вернуться к обеду. Мадам Олкотт сегодня не прибудет, она чуток приболела, за что просила у вас прощения.       За два месяца уроков с Луизой Акико хорошо научилась играть двумя руками. Молодая учительница нахваливала её и часто восклицала: «Вы, верно, гений!», а после обещала дать пьесы сложнее.       – Как же так? Пусть непременно поправляется! – беспокоилась Акико. Клара только рассмеялась, уверив, что непременно передаст мадам её пожелания.       Завтрак оказался чудесным – его подали прямо в спальню. Только до возвращения дядюшки, Элизы и Осаму ещё четыре часа! Чем может занять себя маленькая девочка? Будь на её месте Осаму – он бы закрылся в библиотеке и не вылезал даже когда позовут на обед. Акико любит читать, но не так долго! С Элизой куда проще – она всегда найдёт чем себя развлечь. Обычно это игры в куклы, рисование или примерка платьев. Даже Маргарет нигде нет, видать отправилась в город по поручению дядюшки. Дом большой – не такой огромный, каким он казался в первую неделю жизни в нём – но теперь очень пустой и тихий. Совсем как когда Маргарет наказывает их и закрывает по разным комнатам. Вот только из-под наказания они сбегают, а тут Акико совсем одна.       Трижды она разыграла этюд, разученный с Луизой на прошлом уроке, гаммы и несколько пассажей, сделала заданное м-сье Рембо, но время, кажется, совершенно не идёт. «А вы посчитайте все картины, барышня, ступеньки, вазы и окна», – помог ей Хироцу.       И Акико начала счёт.       Раз, два, три, четыре… двадцать шесть окон!       Раз, два, три, четыре… десять ваз с цветами!       Раз, два, три, четыре… пятнадцать ступеней до второго этажа.       Вдруг Акико вспомнила как Элиза, ещё в день приезда, показывала ей чердак. До него добираться по крученой лестнице, что где-то в конце коридора.       Пятнадцать ступеней до второго этажа и ещё семь до чердака, итого – двадцать две.       И как давно тут не проводили уборку? Пол, шкафы, сундуки, стеллажи – всё под слоем пыли. Сюда, кажется, совсем-совсем никто не заходит. Одинокие пылинки кружатся под разноцветными лучами от большого витража: красивая девушка с белыми волосами держит красную розу, а вокруг неё много цветных стеклянных кусочков. И хлам просто повсюду! Акико вдруг посетила потрясающая мысль – навести порядок и привести сюда Осаму с Элизой. Клара, пусть и не осталась в восторге от затеи, подняла наверх воду с тряпками. Не барское дело – полы мести, но у господ свои причуды, Акико даже отказалась от помощи, уверяя, что справится с уборкой сама. По правде, справилась она чудесно для девчушки своего возраста. Как раз к возвращению дядюшки и кузенов чердак, пусть и не сиял чистотой, но выглядел много лучше. «Его бы не тряпками мыть, а щёткой тереть», – вздыхала Клара, глядя на потуги маленькой барышни.       Как раз перед приездом дядюшки, возвратилась Маргарет, приказавшая подать обед через четверть часа. Сколько радости наполнило сердце Акико, когда после трапезы на стол поставили блюдо, доверху наполненное мытым виноградом – столько же озорства было в Осаму и Элизе, нашедших себе веселье переплёвываться липкими косточками. Раздосадованная их поведением, Маргарет только скалилась, не имея понятия отчего благородный отец семейства не пресекает поведения столь недостойного молодых господ и леди. «Пусть шалят, Маргарет, образумятся ещё», – смеялся Мори.       От вечерней прогулки у пруда Акико вежливо отказалась, сославшись на несделанное задание от м-сье Рембо (которое она выполнила нынешним утром), и вместо этого прошагала на чердак. Из окошка, прямо напротив большого витража, хорошо видно парк, пруд и Осаму с Элизой. Слышны их голоса – не понятно о чём они говорят, но хорошо различимы их интонации. Вот они подошли к пруду совсем близко, и Элиза кажется ещё меньше чем есть на самом деле, вот склонились над камушками у пруда и замолчали. Удивительно и по-особенному приятно видеть как они искренне ладят друг с дружкой, когда Осаму не дёргает Элизу за волосы, а та не ябедничает на брата.       К ужину Акико окончила вытирать сундуки и полки. Даже дышится здесь теперь иначе, легче. Пол трижды вымыт за этот день, в маленьком окне, начищенном до скрипа, отражаются пушистые пурпурные облака на розовом небе. Дядюшка на чердак ходить не запрещал, но чувствуется, что и рад он не будет. Надо бы тихо показать столь усердно проделанную работу Осаму с Элизой, уж им точно понравится.       Той же ночью, едва Маргарет уложила детей по постелям и сама ушла отдыхать, босоногая Акико провела их наверх. Восторженная таким преображением старого чердака, Элиза едва не захлопала в ладоши, но быстро была обездвижена братцем. Общим решением было принято собираться здесь каждую субботу после ужина для обсуждения новостей и секретов.       – Почему же нельзя рассказать их днём? – недоумевала Элиза.       – Глупышка, потому что нас могут подслушать. Разве ты не знаешь, что даже у стен есть уши?       Кому бы взбрело в голову подслушивать разговоры детей – неясно. Одно стало явным: здесь, среди хлама и ветхой запущенности, будет звучать даже то, что не стоит слышать ни папеньке, ни, тем более, Маргарет.       – Клянитесь, что всё, сказанное в этих стенах, тут же и останется.       – Клянёмся, – одновременно ответили барышни.       Акико было неясно, к чему Осаму придумал эту затею, ход его мыслей до сих пор ей непонятен. Быть может, чтобы научить их держать секреты, или же для придания большей «таинственности» их досугу. Быть может она узнает через годок-другой, может и не узнает вовсе, но субботние эти собрания теплом будут отзываться в её воспоминаниях.              

***

             Остальные дни августа стоял приятный летний зной. Реже приезжали Накахары, реже приезжал и Рампо. Дядюшка всё чаще стал выезжать в город с одним только Осаму, оставляя Акико и Элизу на попечении Маргарет, от которой они хорошо научились прятаться, а после сбегать к старому курятнику. Отчего-то Осаму, прежде дерзкий и нахальный, стал много больше времени проводить запиравшись в библиотеке, отказываясь от прогулок и, порой, от еды, что не на шутку пугало Акико, так искренне его жалеющую. Дошло до того, что в редкие визиты Чуи он и не выказывал носа из комнаты, вынуждая гостя самому подниматься к нему.       В последний понедельник лета утро было особенно ярким. Но пусть природа и полыхала праздником жизни и плодородия – чувствовалось это постепенное увядание, приближение неминуемого. Совсем скоро парк окрасится золотом и багрянцем… и сгорит! Вмиг осыпаются золотые листья, останутся только голые стволы с кривыми веточками.       За завтраком беседы велись особенно шумно. Осаму, как и прежде прозорливый, уверял что сможет спрыгнуть с коня на полном ходу, на что и Акико, и его отец просили не пытаться и пробовать. Элиза, слушая их споры, с большим аппетитом уминала хлеб с маслом, запивая сладким чаем со сливками. Когда завтрак унесли, и дети, совершенно сытые, собрались расходиться, Мори Огай сообщил новость поистине шокирующую:       – Акико, дорогая, осенью ты пойдёшь в гимназию.