Mes petits lycéens

      В серый понедельник пополудни прибыла мадам Олкотт – очень милая маленькая женщина с приятным голосом и огромными окулярами (воистину огромными, занимали они добрую половину её маленького лица). Она плохо выговаривала «р», ровно как и Маргарет, верно потому что родилась и выросла в Америке, как сообщил дядя. Однако для чего молодая леди пересекла океан и оказалась здесь – для Акико оставалось загадкой.       Луиза имела способность удивительным образом расположить к себе любого, будь то мужчина, женщина или ребенок, и производила впечатление девушки очень кроткой и воспитанной, но при том остроумной и по-матерински заботливой. Акико она понравилась едва ли не с первого взгляда.       Уроки фортепиано она давала весьма умело. Йосано сразу отметила её пальцы: длинные, прямые и совсем тоненькие. Изящества молодой пианистке было не занимать. «У вас очень чуткий слух, барышня! Отчего же вы раньше не пробовали играть?» – восхищалась мадам всякий раз как Акико играла разученное без ошибок.       – Я слышала, барышня, – обратилась она уже под конец занятия, – что у вашего старшего брата в конце недели именины.       Ах, Боже, именины!       – Мадам! Мадам Олкотт, я ведь совершенно не знаю что подарить!       Луиза, протиравшая до того огромные круглые очки, укуталась в свою шаль и с интересом подняла глаза на взволнованную Акико.       – Хотите я научу вас ноктюрну? Ах, помнится, – мечтательно вздохнула мадам, приложив руку к щеке, – мой отец был в восторге когда я играла концерты на праздники.       Только от мысли как обрадуются дорогой братец и дядюшка, когда услышат фортепианные пьесы, как Элиза в восторге захлопает и завизжит «браво, милая Акико!», как Маргарет вскинет руки и похвалит за старания, сердце девочки налилось необъяснимым трепетом.       – С радостью! Но успеем ли мы разучить его к воскресенью?       Мадам Олкотт оглядела подопечную с головы до пят и условилась, что будет приходить каждый день после обеда по три часа на дню. По её словам, за такой короткий срок столь способная ученица как Акико сможет не только выучить пьесу, но и выступить с ней без единой ошибки.       Проводив мадам (которая любезно обещала написать дядюшке сегодня же дабы условиться с ним о занятиях), Йосано Акико погрузилась в глубокие раздумья.       А будет ли одной игры на фортепьяно достаточно?       Помнится, на последний день рождения, мамочка подарила ей крошечный швейный набор, а вечером созвала гостей на чай с пирогом. Шунзен тогда вырезал великолепного вида деревяную бабочку: легкую, с тончайшими крыльями, почти невесомую, похожую на мамочкину заколку. Акико хранила её пуще любого сокровища, но по весне потеряла – обронила, когда переходила ручей.       Так не будет ли Осаму мало одного лишь романса? Дядюшка уже сообщил что разослал приглашения, а значит соберутся гости, принесут множество подарков, и подарков дорогих, вычурных. Акико, по правде говоря, понятия не имеет что можно подарить Осаму. Ведь всё у него есть. Дядюшка вполне может построить ему новый особняк, если не дворец. Элиза наверняка сделает что-то пышное, яркое, что-то в её духе, а юный Эдогава… по правде, сложно понять что у него на уме, но это точно что-то невероятное.       Нет, для такого празднества определенно нужно что-нибудь ещё…       

***

             Следующим же днем, весьма сырым и холодным после ночной бури, Акико, упросив дядюшку, поехала с ним в город. Стыдно было стоять перед ним поздним вечером в его черном кабинете. «Прошу, дядюшка, подскажите! Что можно дать Осаму в подарок?» – блеяла она, растирая холодеющие ладони. Глупость, да и всего! Вот только бедная Акико всю голову изломала, выдумывая подарки для дорогого кузена с полудня и до самого ужина. Пусть Мори Огай посмеётся над ней, пусть назовет глупышкой, что угодно, только бы дал совет.       Мори Огай действительно рассмеялся. Очень ласково, бархатно, совсем не насмешливо. «Какая же ты добрая, Акико. Съездим завтра в город, я проведу тебя по лавкам», – сообщил он и поскорее отправил девочку спать, уговорившись завтра же утром отправиться в торговый дом.       От «Пассажа» Акико осталась в полном восторге. Длинный торговый ряд в три этажа, бесконечные стеклянные витрины и гигантские двери! Магазины, магазины, красивые джентльмены в черных сюртуках, барышни в барежевых платьях, и ещё магазины! Вот тебе бакалея, вот парфюмерная, а вот и чайная. А какие сладкие запахи доносились из кафе! Но самое впечатляющее – высокий стеклянный потолок!       На яркой витрине, расположившись выше остальных сумок, лежал коричневый саквояж. Блестящий, с сияющими медными ручками, совсем новенький!       – Дядюшка, – воскликнула Акико, – только поглядите! Как думаете, Осаму понравится?       – К чему же ему саквояж? Ужели он собрался куда? Тот Осаму, которого я знаю, даже поездки в экипаже не терпит.       В магазине напротив – с разными пёстрыми шляпками, шалями и прочими побрякушками – блестели великолепной работы чёрные кожаные перчатки.       – Ах, гляньте! Они будут как раз впору ему, я уверена!       – Акико, Акико, – Мори с улыбкой качнул головой, – Осаму не носит перчатки даже зимой.       – Как же так? И ему совсем не холодно?       – Этого не знаю, но помню что он отказывался от перчаток ещё когда был возрастом младше Элизы.       Вздохнув, Акико побрела дальше. Что бы она не предложила – дядюшка отвергал её предложения. Граммофон никак не нужен – Осаму не большой любитель музыки, ваза из китайского фарфора ему не нужнее прищепки для юбки, морской пейзаж, присмотренный в местной галерее, и подавно не сдался. Не понравится даже домашний халат из японского шелка или хрустальное пресс-папье, не понравится музыкальная шкатулка с фарфоровой балериной или чай, привезенный из самой Индии.       – Дядюшка, – обратилась Акико, поедая мороженое в кафе, – я просила вас помочь мне выбрать подарок, но все что я предлагаю вы отвергаете.       – Ах, Акико, Осаму, конечно, всё примет, и не скривится даже если подаренное будет не по вкусу, но и ты хочешь его обрадовать, верно же?       И не поспоришь ведь. Вот только если Осаму так сложно угодить, что ему вообще можно подарить? Мамочка вообще всегда говорила: «Дареному коню в зубы не смотрят, пташка».       Решение нашлось сразу после посещения кафе. В ювелирной лавке.       – О, поглядите, какая прелестная брошка!       Гладкий изумруд в тяжелой овальной основе, обрамленный золотом по краю, был почти с ладошку маленькой Акико. Дядюшка, пройдясь оценивающим взглядом по броши, призадумался.       – Да, это хорошо, – заключил он.       Расплатившись с ювелиром, Мори Огай и его дорогая племянница заглянули в кондитерскую, и, прикупив целую коробку пирожных к обеду, окончили столь утомительную прогулку по «Пассажу».       – Дядюшка, – спросила Акико, устроившись в экипаже, – а что вы приготовили на именины Осаму?       – О, это большой секрет, – с усмешкой ответил ей Огай. Он устремил взгляд на улицу, поджал губы и со вздохом продолжил, – но стоит надеяться что к воскресенью погода наладится.       Небо, с утра и так затянутое серыми тучами, стало совсем черным, громоздким. Дождя не было, но с каждым завыванием ветра чувствовалась надвигающаяся гроза, и когда экипаж прибыл к дому, когда Акико зашла в гостиную, где Элиза и Осаму, расположившись по обе стороны от Маргарет, слушали её чтение – всё стихло.       Штиль.       Штиль, который бывает только перед штормом.              

***

             За детскими забавами, уроками французского (в которых Акико очень преуспела, о чем сам м-сье Рембо не переставал говорить её дядюшке, щедро расхваливая), фортепианными романсами и поучениями Маргарет неделя прошла незаметно. В пятницу закончились наконец дожди. В субботу заметно потеплело, чему м-сье Рембо был несказанно рад.       Воскресное утро ознаменовалось яркими солнечными лучами и щебетом птиц.       – Поднимайтесь, барышня! – голосила Клара, едва переступив порог комнаты, – Что за день чудесный, вы только гляньте как солнце светит! Сам Господь Бог, надо думать, любит маленького господина, раз после дождей посылает на его именины тепло и свет! Поднимайтесь же, барышня!       Клара с особым старанием умыла Акико, вычесала ей волосы и нарядила в отглаженное хлопковое платье, всё не унимаясь в разговорах об именинах Осаму.       – Ой, барышня, сколько сластей для сегодняшнего приготовили, сколько цветов заказали, вы даже не представляете! Ах, бедная Маргарет, всю неделю сновала туда-сюда, лишь бы всё было доставлено вовремя! Да и Рюро.. Хироцу, то есть. Его наш господин гонял только так. И вот не жалко ли, а? Старый он совсем, ему бы отдыхать больше, а он все суетится, бегает то по одному поручению, то по другому. А Кенджи? Он, знаете ли, совсем малец ещё, а так сад вычистил, что самого императора прогуляться зови, право слово. Ой, барышня, – окликнула она, нежно сложив руки на тонкие плечи Акико, – поглядите какая вы красавица!       Из зеркала двумя малиновыми глазами смотрела премилая девочка. Короткие волосы Клара прилежно пригладила и заправила переднюю прядку за ухо с маленькой жемчужной серьгой. Воротник белого платья опрятно отутюжен, личико вымыто до блеска. Носик немного вздернутый, щёки – румяные, здоровые. Акико опустила взгляд на туфли – беленькие, остроносые, с маленьким каблуком и без ремешка. У неё теперь так много похожих туфель! А ведь когда-то она носила одну пару сапожек пока те не станут малы. Мичизо, помнится, раз потерял башмак, так старый Тачихара его так поколотил, что синяки на ребрах ещё неделю не сходили.       – Клара, могу я попросить тебя об одном?       – Чего ж вы спрашиваете, барышня! Просите сразу!       Поколебавшись с секунду, Акико потянулась к драгоценной мамочкиной шкатулке – она поставила её возле зеркала – и вытащила заветную золотую бабочку.       – Можешь красиво заколоть её на мне?              

***

             От скрипучего начищенного паркета тянет приятной свежестью. На геридонах расставлены вазы с пышными букетами, окна, люстры и зеркала начищены до скрипа, шторы выстираны, выглажены, и во всем доме теперь стоит запах цветов и мыла. В гостиной уже готовят убранство к приходу гостей, в столовой – самый настоящий праздник жизни. Цветочные вазы, корзинки, полный закусок стол, мурлыкающая Шарлотта, и самого счастливого вида виновник торжества – Дазай Осаму.       – Joyeux anniversaire, Osamu! – Йосано нетерпеливо подбежала к нему, сияя улыбкой, – Поздравляю тебя, дорогой кузен!       – Акико, милейшая Акико! – Дазай, вскочив со стула, приобнял девочку за плечи, – Merci beaucoup!       – Осаму, мой милый старший братец, – в столовую, подобно вихрю, влетела Элиза, – как хорошо что ты родился, мы можем проводить на один праздник больше!       – О, неужели?       – Мon cœur, не будь такой грубой, – дядюшка появился в дверях столовой, оглядев детей взглядом полной отцовской нежности, – Осаму, сын мой, иди сюда.       Мори заключил его в крепкие объятия и взъерошил волосы. И было в этом жесте что-то такое родное, по-отечески нежное… что-то забытое. Так Шунзен хвалил Мичизо под его шипение, так и сам Мичизо дразнил Акико.       Столовая полнилась солнцем, запахом цветов, фруктов и смехом. Осаму, следуя лисьей своей природе, веселил родных шутками и нелепыми рожицами, с которых Элиза хохотала едва ли не до упаду (раз она наклонилась так резко, что стул почти перевернулся). Хихикала и Маргарет, что, к удивлению Акико, не сделала ни одного замечания, но балование с едой пресекала на корню. Она резво намазывала на белый хлеб подтаявшее масло и протягивала детям с непривычной лучезарной улыбкой.       – Ты теперь совсем взрослый Осаму, десять лет – серьезный возраст, – усмехнулся дядюшка.       – Не такой серьезный как у тебя, – Осаму посмотрел на него с присущей ему заговорщической лукавой улыбкой.       – С большим возрастом, юноша, приходит и большая ответственность, – указала ему Маргарет, – и вам бы следовало вести себя соответствующе вашему положению.       – Верные слова, – подхватил Мори, – более того, тебе, как старшему, придется заботиться о сёстрах.       Вдруг Элиза вскинула руки и распахнула глаза так, что они, казалось, выпадут.       – Осаму, Осаму! У тебя ведь теперь две сестры! – в ответ последовал кивок, – И у Чуи тоже две! Вы теперь гордые братья двух сестрёнок!       Дазай, во всей своей манере, наигранно схватился за сердце и ахнул, широко раскрыв глаза и губы, всем видом стараясь передать обиду.       – Элиза, друг мой! Как смеешь ты сравнивать меня с этим полоумным дураком?       Маргарет нахмурилась, уже приготовившись осадить мальчика за сквернословие, но Мори осадил её жестом руки.       – Чуя не дурак!       – Ещё какой! Дурак дураком, ты не видела его в гимназии!       – А вот увижу! Он приедет сегодня!       – Через три часа, – вмешался дядюшка.       Осаму вскинул руки и, закатив глаза, издал самый недовольный на свете вздох. Через три часа Акико воочию увидит этого загадочного Чую, а до того можно поиграть с Шарлоттой или погулять в парке.              

***

             Ровно к назначенному времени приехал дорогой экипаж. Элиза, полная радости, схватила Акико за руку, и, не слушая возмущения дорогого братца-именинника, скорее побежала к гостям. Дверь открыл молодой лакей в бархатном сюртуке.       В прихожую вошли четверо. Мужчина с рыжими волосами и такими же рыжими усами – видимо отец семейства – рослый, крепкий, с черными глазами. Под руку с ним – миниатюрная черноволосая дама в молочном гарнитурном платье, со шляпкой в цвет наряда, и едва ли достающая макушкой до подбородка своего супруга. Статная, розовощёкая, с округлым животом (что сразу говорило о её положении). А глаза какие! Будто два василька, синие-синие, и взгляд прозорливый, как у орлицы. За юбку её крепко держится девочка – точь-в-точь мать, даже носик такой же вздёрнутый, ну какая прелестная! Миленькая, словно ангел, и такая крошечная! По правую сторону от отца… что же, видимо вот он, печально известный Чуя. Лицом один в один его мать, даже улыбка такая же, только волосы от отца и нос его же – с маленькой горбинкой.       Мужчина громким басом поприветствовал подошедшего Мори, крепко пожал ему руку, пока как женщина щебетала о том как «рада навестить дорогих крестников спустя столько времени». Элиза с громким «Тётя Фуку!» бросилась ей на шею, пока девочка рядом таращилась на Акико.       Фуку? О, точно, мамочка как-то уже упоминала это имя.       – Ах, пташка, была у меня дорогая подруга – Фуку… – рассказывала она, укутавшись в свою толстую шаль и тоскливо глядя в окно.       Когда госпожа Накахара звонко поцеловала Элизу в щеку, она переместилась сначала к мальчику – тому самому Чуе Накахаре, если судить по рассказам Осаму – а затем и к той маленькой девочке.       – А вы, должно быть, – обратился к Акико мужчина, – и есть дорогая племянница Огая, верно?       Для Йосано он казался неизмеримых размеров исполином. Ростом, должно быть, в три аршина, может, чуть меньше, хмурый, но сколько родительской заботы было во всей его натуре. Только сейчас, смотря на него так близко, удалось разглядеть седые пряди на висках. Акико не успела даже слова сказать, как ей на плечи опустились тяжёлые дядины руки, и он продолжил за неё.       – Она и есть. Йосано Акико, дочь моей драгоценной сестрицы.       Рыжий мужчина с пару секунд рассматривал крошечное лицо девочки перед ним, а затем заключил:       – Право, вылитая Сёко. Ну-с, деточка, можешь звать меня дядя Кенске, я Огаю почти брат.       – Здравствуйте, дядя Кенске, –пролепетала Акико. Не передать словами то смущение которое она испытала. Мамочка всегда учила её обращаться к взрослым исключительно на «вы», а тут взрослый мужчина так радуется когда его называют «дядей Кенске».       Дама в гарнитурном платье огладила руку мужа, и расплылась широкой улыбкой. Элиза всё кружилась вокруг маленькой девочки, пересказывая ей все последние пережитые за две недели события.       – А где же именинник? – поинтересовался Кенске, и его сын с недовольством цыкнул.       – Вот он, собственной персоной! – Осаму прокрался так тихо, что никто и не заметил как он возник в прихожей. Причесанный, в приглаженной рубашке, он прямо-таки сиял торжествующей радостью когда господин Накахара хлопнул его по плечу и громко поздравил.       Когда гости переместились в гостиную, низенькая дама подозвала Акико к себе. Она удобно устроилась в жаккардовом кресле, уложив одну руку под грудью, и заговорила. Совсем тихо, чтобы одна лишь Акико её и слышала.       – Здравствуй, petite, – от женщины веяло крепкими сладкими духами и пудрой. Голос у неё плавный, высокий, и с какой бесконечной нежностью смотрит она на бледную девичью фигурку перед ней! – зови меня Фуку.       Гостиная наполнилась шумными разговорами, слышно было взвизгивание Элизы, низкий смех дяди Кенске и поддразнивания Осаму.       – Я была твоей маме хорошей подругой, – продолжила госпожа Накахара. Она со всей своей материнской чуткостью заправила волосы за ушко, и Боже, какие мягкие у неё руки! – И она была мне совсем как сестра. Я, впрочем, благодаря ей и встретила своего супруга.       – Правда? – брови девочки поползли вверх. Фуку рассмеялась.       – Правда, ещё какая. Ах, милая, можешь рассказать мне о ней? Как вы жили с ней?       И Акико рассказала. Госпожа Накахара, расположив девочку рядом с собой, изучающе слушала о старом деревянном домике, о маленьком курятнике, о старом Тачихаре с внуками. Акико не успела рассказать многого, её прервала Элиза.       – Тётя Фуку, не жадничайте! Дайте Акико познакомиться с вашими детьми!       Переведя взгляд с дамы на Элизу и обратно, Йосано только хотела возразить, как Фуку мягко подтолкнула её в спину.       – Ступай. Элиза, душенька, представь Акико Чуе и Кёке.       Радостная Элиза потащила кузину в другую часть залы, где толпились дети. Трое детей, если быть точнее: Осаму, маленькая девочка – копия госпожи Накахара – и рыжий мальчик. Тот самый Чуя, надо полагать. Элиза нахохлилась и, откашлявшись, продекламировала с самым гордым видом:       – Чуя, Кёка, представляю вам мою дорогую сестрицу – Акико Йосано! – две пары любопытных синих глаз устремились на девочку, – Акико, это Чуя и Кёка, наши хорошие друзья.       Мальчик, Чуя, поклонился, девочка последовала его примеру и склонилась в по-детски небрежном реверансе. Осаму, кажется, такое подхалимство совершенно не устроило, отчего он выразительно закатил глаза, не забывая громко цыкнуть.       – Приятно познакомиться, – заговорил он.       –Ах, и мне!       Совсем скоро прибыл ещё один экипаж. То приехал господин Фукудзава, отставной генерал, и его сын. Опоздавшие гости вежливо поприветствовали всех присутствующих едва перешагнули порог гостиной. Господин Фукудзава оказался чуть старше Мори Огая, во всяком случае старше чем Акико могла себе думать. Она имела смутное представление о нем только по редким рассказам дядюшки. То оказался импозантный мужчина лет сорока. Высокий, статный, седые волосы спадали ему на плечи, чем добавляли ещё около пяти лет в возрасте. В руках – корзина спелых абрикосов, которую он великодушно отдал имениннику.       – Подарки! – взвизгнула Элиза, – Я первая, я первая!       Она отдала небольшого размера сверток, с нетерпением ожидая когда Осаму его откроет. Расшитый яркими цветами атласный платок, по краю подпись: «Братца с днём рождения». С платком в комплекте шла прелестной работы бутоньерка из тканевых роз, фиалок и листьев. Осаму тепло поблагодарил сестру за подарок, пусть поначалу и назвал бутоньерку «цветастым веником для кукол».       Следующей вызвалась дарить Акико. От изумрудной броши Осаму остался в искреннем восторге, он тут же просил отца помочь её надеть. «Прелестно, как тебе хорошо!» – восхищалась госпожа Накахара.       – Но это не всё, дорогой братец, – заявила Акико.       Гости впились взглядами в девочку. Усевшись за фортепьяно, Акико уверенно подняла крышку и размяла пальцы, то сжимая ладони, то разжимая. Зазвучали первые ноты. Перезвон клавиш лился как мёд, заполняя тишину залы. Шелестящие листья добавили мелодии большего объема, раскрасили её всеми природными красками, превратив обычный ноктюрн в самый настоящий концерт. Взрослые и дети – все слушали, затаив дыхание. Звенят тихие аккорды, пальцы напряженно играют пассажи, и вот место где Акико ошибалась бесчисленное множество раз. Но успех! Стараниями мадам Олкотт – ни единой ошибки. Раздаются последние ноты, и музыка стихает. На мгновенье воцарилась тишина. А потом – аплодисменты и восклицания.       – Bravo, petite!       – Великолепно.       – Диву даюсь, Огай, какие талантливые у тебя дети.       – Как замечательно, Акико! Сыграй ещё!       – Погляди, Элиза, как талантлива наша сестрица. Акико, твоя игра чудесна!       Йосано прикрыла пунцовые щёки ладонями. Такое пристальное внимание пусть и было приятно, о, очень приятно, но смущало до боли в животе. Госпожа Накахара, приметив это, спросила кто дарит следующим, чем отвлекла гостей от девочки.       От Рампо последовала тяжелая подзорная труба с золотыми узорами. Чёрная, блестящая, совсем новая. Элиза тут же мечтательно вздохнула и спросила, может ли она взглянуть в неё, на что получила твердый отказ.       Настала очередь Чуи. Один из лакеев внёс в гостиную причудливого вида кожаную коробку: впереди, в самом центре находилось небольшого размера круглое отверстие, сверху – механизм, похожий на заводной ключик.       – Что это? – одновременно спросили Элиза и Акико.       – Камера, – уверенно заявил Чуя, – Я помню, ты говорил что хотел бы научиться делать снимки.       Каким же ликованием озарилось лицо Осаму! Он тут же схватился за камеру, аккуратно, чтобы не сломать ненароком, и будто сам тому не веря спросил:       – Ты знаешь как ей пользоваться?       Кенске и госпожа Накахара принялись объяснять работу механизма. Всё оказалось невероятно просто: сначала наводишь камеру, поворачиваешь ключик, дергаешь шнур и нажимаешь на кнопку.       – Чуя, ну-ка не шевелись!       Дазай с привычной своей лукавой улыбкой навел драгоценный аппарат на Чую. Все как по инструкции, повернуть, дернуть и нажать. Щелчок затвора отправил душу юного Осаму Дазая куда-то далеко-далеко, и, наверное, очень высоко. Живот приятно защекотало от неописуемого восторга.       – Элиза, Акико, встаньте рядом с отцом! Не двигайтесь!       Поворот, шнур, кнопка.       Щелчок!       Гостиная разразилась заливистым детским смехом. Ах, сколько счастья доставила Осаму одна эта камера! Кенске сообщил что проявить плёнку можно только в фирме, но сейчас камера заряжена на сотню снимков. Адрес фирмы господин Накахара заботливо передал вместе с подарком. Элиза клянчила у брата попробовать сделать снимок, но опять получила отказ. «Не дай Бог разобьешь ещё», – парировал ей Осаму.       – Мой тебе подарок сейчас в парке, – сообщил Мори, приглашая всех гостей выйти на улицу.       Двор, обильно усаженный цветами, будто погрузился в дневную дрёму, не в силах противостоять жару высокого солнца. От утренней прохлады не осталось и следа, и горячий воздух теперь полнился вязкой леностью. Мори жестом приказал рабочему, видимо, принести подарок. Вернее, вывести.       Великолепного вида гнедая лошадь. Шерсть переливалась в лучах света подобно шёлку, отражаясь теплой рыжиной. Жесткий хвост и грива на изогнутой, почти как у лебедя, шеей, чёрные, как воронье крыло, поддавались легкому ветру, подчеркивая грациозный силуэт. Правая её нога с характерным звуком отстукивала короткие ритмы, приводя в движение широкие мышцы груди.       – Арабский скакун, прямо из Персии.       Сколько отрадных возгласов донеслось в адрес лошади! Осаму, огладим её по морде, тут же пожелал прокатиться, и пообещал ещё что прокатит каждого по очереди. Кроме Чуи, разумеется. «У тебя ноги до стремени не достанут, ты слишком коротенький». Возмущения о том что Элиза и Кёка и того меньше он выслушивать не стал.       Когда конная прогулка завершилась – Элиза даже хныкала и капризничала, упрашивая позволить ей кататься самой, на что Мори поклялся вскоре приобрести ей коня по размеру и нанять учителя верховой езды – и конюх увёл Мелос, такое имя дал лошади Осаму, Мори и супруги Накахара позвали детей обратно внутрь. Однако те наперебой заявили что не хотят возвращаться в дом, и предпочли бы душным комнатам просторный парк.       – Мы будем осторожны, папенька!       – Да-да, осторожны!       – Вы разве не знаете, господа, что свежий воздух – детям на пользу?       – Господин Мори, я, как старший, буду следить за порядком! – гордо заявил Чуя. Осаму на это только скривился и цыкнул, скрестив руки на груди.       – Больно ты старший, мы одного возраста.       Господин Накахара хотел было остановить назревающую ссору, но его опередила супруга.       – Полно вам, господа, пусть резвятся.       Фуку строго запретила лазать по деревьям, толкаться, пинаться, драться и ещё около десяти пунктов. О, конечно Осаму и Чуя позаботились о том чтобы каждый из запретов по итогу нарушился, Рампо и Элиза им в этом подсобят, но скажут ли они об этом госпоже Накахаре? Ни в коем случае.       Едва только родители удалились на террасу как Элиза предложила сыграть в прятки. Кустов в парке много, деревьев тем более, а ещё дальше, куда Акико пока не доводилось заходить, есть курятник и старый брошенный сарай. Считать оставили Рампо, поспорив что он не сможет найти всех в условленное время – шесть минут. Он отвернулся к дереву, и, набрав побольше воздуха, крикнул:       – Один.       Отсчёт пошёл.       Дети бросились врассыпную, только Кёка увязалась за братом. Акико заметила что Осаму совершенно не торопился, направлялся к толстому дубу прогулочным шагом, оставив Йосано недоумевать. «Неужели он совсем не умеет прятаться?» – подумалось ей. Много думать не пришлось – Рампо отсчитал двенадцать… тринадцать. Времени всё меньше, счёт до тридцати, а место так и не найдено. Акико огляделась: Элизины волосы мелькнули в стороне старого сарая, Чую и его сестру уже не видно, как и Осаму. Да быть не может чтобы все уже спрятались! Двадцать, двадцать один… Акико остановилась, заприметила раскидистые кусты с густой листвой, и, не раздумывая, юркнула меж них. Как вдруг встретилась с большими синими глазами.       – Здравствуй… Кёка, верно?       Девочка кивнула и приложила палец к губам. Она вдруг схватила Акико за руку и дёрнула к себе, утягивая глубже в кусты.       – Двадцать девять… тридцать! Я иду искать!       Девочки затаили дыхание. Йосано даже показалось что эта малютка, Кёка, даже перестала дышать, так тихо она сидела. В голове стучал пульс, над головой шуршали листья. Акико не знает сколько они просидели, может минуту, может пять, когда где-то вдалеке послышался капризный вопль Элизы и радостное «Нашёл!» Рампо. Их хотя бы не нашли первыми, а может и вообще не найдут и им придется выйти самим.       Радость победы продлилась недолго: совсем скоро рядом послышались шаги, которые стихли ровно перед кустами.       – О-о, так вы тут вдвоём! Это, знаете ли, не очень практично.       Губы девочек растянулись в улыбках. Видно было что Кёка расстроилась, но совсем чуть-чуть. Не ясно, оттого ли что её так быстро нашли, или что теперь нужно бы покинуть их укрытие.       – Но ведь ты пошла с братом, я видела! Я думала что вы и спрячетесь вместе, – спросила Акико.       – Он оставил меня тут и сказал сидеть тихо, а сам ушёл.       Ах, вот оно как. Мило с его стороны.       Совсем скоро нашлись и Чуя с Осаму. На расспросы девочек где же они прятались, они ответили что не выдадут хороших мест. И к слову, Рампо-таки удалось найти всех пятерых за условленные шесть минут.       Прятки надоели быстро. Как и жмурки, Элиза, как оказалось, вообще не любит когда её ловят, а Дазай над ней ещё и посмеивается, только больше раздражая её. Так бы и ругались, пока Чуя не предложил сыграть в горелки.       Оказалось, Кёка, такая маленькая и худенькая, очень быстро бегает. Они с Элизой удирали так, что только пятки и сверкали. Заливались хохотом и верещали, когда кто-то из догоняющих, а обычно это был Чуя или Осаму, оказывались слишком близко. И Акико смеялась. Смеялась до тех пор пока Чуя на всей своей скорости не впечатался подбородком в глаз запнувшегося Осаму, повалив за собой ещё и Акико.       Все голоса резко стихли когда что-то треснуло и Акико издала неясный булькающий звук…       

***

                    По открытой террасе гулял теплый ветер, разбавляя удушающую жару июньского дня. С парка доносились детские вскрики, смех и слова, разобрать которые было совершенно невозможно. Мелькали белые рубашки, растрепанные головки, видно было как дети приветливо машут родителям. Госпожа Накахара, полностью растворившись в этой безмятежности, курила тонкую папиросу.       – Просто поразительно. Как быстро растут наши дети, – выпустив табачный дым она изящным движением стряхнула пепел, – Помнится, совсем недавно мы наблюдали за первыми шагами Чуи и Осаму, но вот они пережили первый десяток.       Фуку взглянула на залу через одно из распахнутых окон с некой меланхолией. Явно задумалась о грядущем.       – Признаться, – заговорил Фукудзава. Он гладил спящую Шарлотту, так по-хозяйски разместившуюся на его коленях, – глядя на наших детей я могу быть более чем спокоен за будущее страны.       – О, твоего подопечного точно ждет успех, –поддержал его Мори, подпалив вторую по счету папиросу, – мне довелось пару раз заговорить с ним, и, каюсь, его наблюдательность и память произвели на меня глубокое впечатление. Боюсь представить каким интеллектом он будет обладать, скажем, лет через десять, если уже сейчас его логика и интуиция развиты даже лучше чем у любого хорошо образованного джентльмена.       – Я попрошу, Огай, твой Осаму тоже достоин похвалы, – отпив крепкого чаю Кенске вернул чашку на блюдце, – в последний его визит он превосходно цитировал Вольтера на французском.       – Без единой заминки, –дополнила госпожа Накахара.       – Без единой заминки!       Огай только усмехнулся. О, он прекрасно знал о способностях сына (хорошие слова в его сторону всё равно приятно грели душу), во всяком случае полагал что Дазай Осаму не может быть меньше чем «очень умным» ребёнком, хотя бы оттого что его мать была женщиной на редкость остроумной и начитанной, и имела удивительную тягу к языкам и письму. Свои дневники она писала сразу на шести языках, сочиняла стихи на немецком и итальянском, и дискутировала так искусно, что не было, кажется, и раза, когда бы она не оставила собеседников с открытыми ртами. И даже будучи совсем маленьким мальчиком, когда Мори Огай только-только нанял первых учителей, Осаму поражал своим умением впитывать в себя языки так, что к десяти годам он мог свободно изъясняться на французском и английском, читать и писать на немецком, греческом и латыни. Одна у него беда – язык без костей.       – Моему Осаму да у вашего Чуи манерам поучиться. Они с Элизой – две головы одной гидры, капризные до жути, только Осаму хотя бы интеллектом не обделён.       Ах, Элиза. Нет, Огай никогда не считал её глупой, но эта девочка, в силу природы своей, совсем не может усидеть на месте, и оттого слушает уроки вполуха. Мать её любила шахматы, и обыденно оставляла супруга в дураках после выигранных партий. Может и рано делать выводы, Элизе только пошёл седьмой год, но Осаму в её возрасте уже мог читать на трёх языках помимо родного.       – Элиза тоже непомерно умна, – Фукудзава, не меняя своего положения, продолжал чесать Шарлотту, – Присмотрись. Она сильна в счёте, очень быстро складывает числа в уме.       Мори заметно удивился даже не сказанному. Ведь правда, Элизе очень легко дался счет, и даже было что она считала намного быстрее своего гениального брата. О, точно, он так озаботился детством Элизы, задаривал её различными игрушками, платьями и прочими подарками, что не заметил склонности дочери к математике.       Огай вздохнул. Закурил.       – Будем надеяться, что поколение наших детей перевернет историю страны к самому лучшему её исходу, – заключил он.       Мирную беседу, далекую от праздника жизни, устроенного детьми, нарушила Элиза. Напуганная, красная, растрепанная, она сбившимся голоском вскрикнула, обратив на себя внимание безмятежных господ.       – Папа, там! Там! – задыхалась она, пока по щекам катились редкие слёзы, – Там Осаму, Акико и Чуя пришиблись! Папенька, там столько крови!       Сердце Мори Огая ухнуло вниз, леди Накахара тут же вскочила с кресла и, выкинув недокуренную папиросу за перила, крепко прижала дрожащую Элизу к себе, поглаживая по голове в попытке успокоить бедняжку. Все трое мужчин метнулись к парку.       Только бы ничего плохого, только бы это просто детские шалости.       Под раскидистым дубом, запрокинув голову наверх, сидела Акико. Рядом с ней, прижав руку к глазу – Осаму. Молодой Накахара расположился чуть поодаль, бросая то ли злые, то ли сочувствующие, то ли виноватые взгляды. Кёка, совершенно бледная, беспокойно открывала и закрывала рот, потирая маленькие трясущиеся ручки. Один лишь Рампо, казалось, оставался совершенно безучастным. Белоснежное платье Акико испачкано алыми кляксами, нос и подбородок в крови, что тонкой струйкой медленно спускается к шее.       Мори, едва добравшись до них, с силой наклонил голову девочки вниз, заставив сгорбиться.       – А теперь по порядку, что стряслось?       Осаму шипел, цыкал и возмущался, не отрывая ладоней от глаза.       – Это всё Чуя!       Кенске сурово взглянул на сына. Тот как воды в рот набрал, только изредка потирал щёки и подбородок, что, несомненно… наводило сомнения.       – Что произошло? – утерев кровь с лица Огай всучил платок в руки Акико, –Держи так и не двигай головой. Осаму, убери руки, дай посмотрю. Что случилось?       Худшие опасения, слава Богу, не подтвердились, во всяком случае Дазай останется с двумя глазами. Добрая половина лица заметно покраснела и начала опухать, вероятно останется большой синяк, бровь рассекала маленькая царапина.       –Всё из-за Чуи! Он свалился на меня, а Акико сзади стояла, ну и… Ай-ай-ай! Больно! Не трогай! – Осаму дернулся и отвернул лицо. Мори убрал руку от разбухающей шишки, заключив про себя что придется накладывать повязку. Недовольный рассказ продолжился со сдавленным шипением, – Чуя упал на меня, я на Акико, она и поцеловалась с деревом.       Накахара младший упорно молчал. Не реагировал даже когда Осаму свалил всю вину на него и обозвал «несносным ребенком». Родительское сердце подсказывало, нет, кричало в тревоге.       – А ну открой рот, – Кенске присел перед сыном и посмотрел пристально, сердито.       Мальчик отвернулся, нахмурился. Надул губы, но сдался под строгостью отца и открыл рот. Вместе с тем вытащил из кармашка сжатую руку. Рот в крови, зубы в крови, только верхнего клыка не хватает. А вот же он, аккурат посередине детской ладошки.       Господь милостивый.       Лица мужчин вытянулись в изумлении. Ошарашенный этим зрелищем Фукудзава беспокойно осмотрел сына, но быстро нашел что он в полном порядке. Мори Огай приказным тоном сказал детям сию же минуту вернуться в дом. Госпожа Накахара, завидев детей в таком состоянии, оказалась в ужасе, однако он быстро сменился благим родительским гневом.       – Я что вам говорила? Никакого рукоприкладства, а ещё наказывала быть аккуратными, – бранилась она, приглаживая рыдающую Элизу, – Вот, полюбуйтесь, как вы старших слушаете! Подбили Акико, Элизу напугали, ну не эталонные ли братья?       – Чуя, не ты ли обещал мне следить за порядком? – Мори расстроенно покачал головой, вызывая у мальчика противное чувство стыда.       Когда Кенске вместе с Огаем обработали увечья детей – оказалось что господин Накахара тоже работает врачом, и даже был военным хирургом при Афганском кризисе – время близилось к закату. Акико отделалась только кровотечением, благо нос остался цел. Осаму и Чуе повезло меньше: первый теперь носил повязку на правом глазу, а Чуя… что же, ему придётся ждать когда вырастет новый зуб. Рампо хохотал над ними так, что боялся надорвать живот, развеселив и остальных. «Вот вы пара – два пирата. Один одноглазый, второй беззубый!» – смеялся он.       Решено. В следующий раз играют в пиратов.