-Я ТЕБЯ ВЫКУПЛЮ...

      После революции изменились не только города, но люди. Теперь не осталось ничего человеческого. Всё решали только количество банкнот в кошельках и власть. В угоду им и продавались все, кто не имел ничего в разрушенном мире. Не имело значения, кто — омега, альфа, бета. Все, кто не имел положения, оказывались в борделях или гаремах толстосумов.       Недалеко, за чертой города, располагалось одно из таких заведений. В грязном райончике — полуразрушенное здание, отдалённо отражавшее остатки былого лоска. Внутри стены были облуплены, кое-где отсвечивали некогда бордовым бархатом, от которого остались лишь жалкие выцветшие клочки.       До всего этого бесчинства и беспредела семья Тэхёна владела ночным клубом. Вполне себе респектабельным и популярным. Но революция, длившаяся нескончаемые сто дней, унесла с собой не только всё былое благополучие, но, видимо, и последние остатки разума «освободительной армии». Всё, что можно было, разграбили и уничтожили. Мародёрство и разбой стали привычным занятием солдат. Но этого было недостаточно! Альфы, возомнившие себя повелителями мира, заслуженно отвоевавшими своё место под солнцем, лишились всякой морали и сострадания к слабым. И не столь важно для них было, кто перед ними: омеги, подростки-альфы, старики. Всех, кого могли, они унижали, уничтожали…порабощали.       Вот уже прошло пять лет с момента переворота, но страна так и не оправилась от кошмара, разрушившего все моральные устои. Слои общества чётко разделились на всемогущих альф, которые, не переставая, набивали свои кошельки хрустящими банкнотами, разворачивая свою грязную деятельность в самом центре больших городов, и на тех, на кого они тратили свои доходы. Те, у кого было больше выдержки и терпения, вкалывали на заводах и фабриках за жалкие гроши, возвращаясь в разрушенные коробки, теша остатки своего никчёмного существования тем, что им есть чем питаться. Кто не мог позволить себе такой роскоши, как сила и здоровье, — довольствовались тем, что ждало большую часть населения в конечном итоге. Поиски пропитания в мусорных баках богемных ресторанов, где отдыхала местная элита, стали обычным делом. Но это ведь было не самым страшным в сгоревшем мире. Мире, где очереди за миской холодного варёного риса длиннее экватора, и где больше не было такого понятия, как дружба, преданность или любовь, остались только предательство, жадность и единственная страсть к деньгам.       Торговля людьми — вот за что следовало отправить восставших в ад! Продавали всех! Без разбора! Без права голоса! Родители продавали детей в бордели. Альфы, ради пары купюр, отдавали своих беззащитных омег в пожизненное рабство извращенцев. Омеги, чтобы прожить очередной день, не сдохнув от голода, дарили своих сыновей-альф в частные гаремы, получая за это мешок муки.       Сейчас, спустя столько лет, Тэхён, чья семья владеет одним из публичных домов, тем самым, стены которого когда-то были обиты красным бархатом, является управляющим… Смотрящим. Он — энигма! И пусть он не распространяется о своём вторичном поле, не желая выслушивать, что мог бы добиться всего, чего только душе угодно. Однако статус, время и сущность обязывают быть жёстким, властным, непримиримым.       Он сидит за столом в своем кабинете. Обстановка стандартная — только самое необходимое: старый письменный стол, с потемневшей от времени полировкой, диван, ветхий стеллаж со старыми книгами, несколько стульев и вешалка в углу.       — Привет, Хос. Сегодня привезли кого-то новенького? — спросил у своего помощника, вальяжно расположившегося на диване.       — Да, босс. Есть парочка смазливых омежек и один альфа. Ну как альфа? Не дорос ещё. Пацан совсем!       — Альфа? Интересно. Хотел бы я посмотреть на рожу того ублюдка, что продал его.       — Это был Льюис. Сказал, что привёз его из-за границы. Выкупил у какого-то работорговца.       — Ну что за паскудная жизнь! Альф! В рабы! И куда скатился мир? Ладно, веди. Посмотрим, что за прелесть нам досталась. Клиенты последнее время не довольны — свежатины им подавай. Совсем зажрались!       — Окей, босс, сейчас приведу.       Хосок, Хоби или Хос — альфа, заместитель, смотритель, личный помощник. Тэхён, прячась от пуль, нашёл его раненного в подвале разрушенного дома. Выхаживал, пробираясь по ночам в город, чтобы раздобыть воды и медикаментов, каждый раз рискуя собственной шкурой. Так что альфа в прямом смысле был обязан ему своей жизнью. Несколько вылазок подряд Тэхёну приходилось прибегать к собственной силе, выпуская свой мощный подавляющий феромон, чтобы отбиться от нападавших. Однажды пришлось применить его и на Хоби, чтобы успокоить, когда у того начался припадок от болевого шока. Так альфа и узнал, кто есть его спаситель. После этого он неоднократно намекал энигме, что тот может получить всё! Быть кем угодно! Даже сидеть в правительстве. На что Тэхён лишь качал головой и отвечал: «Чем выше летаешь, тем больнее падать», совсем не обращая внимания на то, что пряталось в Хосоке.       — Можно? — за дверью показалась черная макушка альфы.       — Да, заходи.       — Вот, — подталкивая вперед троицу, — новенькие.       Тэхён устало откинулся на спинку старого кресла, скользнув скучающим взглядом по омегам. Ничего особенного и привлекательного: грязные, худые, в рванье. В руках узелки с немногочисленными пожитками. Ничего не меняется в этом прогнившем мире.       — Этих отмыть, накормить, и пусть отдохнут. Пока. Ни один альфа не захочет убиться об кости, — начал нервно отстукивать пальцами по столешнице. — А вот что с тобой делать? — Взгляд остановился на альфе, совсем ещё ребёнке.       Он встал и подошёл к парню. Молоденький, такой же худой и грязный. На вид лет пятнадцать — не больше. Энигма приблизился почти вплотную и приподнял голову альфы за подбородок, стараясь не сделать больно.       — Как тебя зовут? —парнишка поднял свои огромные чёрные глазища и посмотрел на Тэхёна. В них было что-то особенное, притягивающее. Сердце энигмы пропустило удар. Эти глаза, полные боли и отчаяния смотрели прямо в душу энигмы.       — Чонгук, — еле слышно ответил парень.       — Откуда ты, Чонгук? — всё ещё удерживая голову альфы приподнятой, чтобы не потерять зрительного контакта. — Как ты попал к Льюису?       — Меня продали… Когда папа умер, мой отец… Он меня… — его губы задрожали, и, когда он моргнул, по щекам побежали горячие струйки. — Он проигрался. Ему нужны были деньги, — всхлипывая. — Мой феромон… Он слишком сладкий для альфы… Меня продали как омегу. Его губы сжались в одну тонкую полоску, с трудом сдерживая внутри всё то, что накопилось в его истерзанном сердце за ещё слишком короткую по времени, но слишком длинную по количеству выпавших на его голову страданий, жизнь.       — Ясно, — фыркнул Тэхён и машинально стёр солёную воду пальцами, размазывая грязь по впалым щекам парня. — Сколько тебе лет? — выпуская небольшую порцию феромона, чтобы успокоить.       — Восемнадцать, — выдохнул коротко Чон, прикрывая глаза и втягивая носом аромат энигмы.       — А на вид не скажешь. Ладно, сейчас тебя накормят и переоденут, а пока отдыхай. Потом решу, что с тобой делать, — он провёл большим пальцем по нижней губе парня и заметил там спрятавшуюся под слоем грязи маленькую родинку, и уголки собственных губ невольно дёрнулись вверх. Ему нравилась реакция парня на его феромон, но не нравилось, что от прикосновения его тело напряглось и съёжилось.       Хосок отвёл его в отдельную, самую дальнюю комнату. Он — альфа, и селить его с омегами, даже для этого заведения, было слишком.       — Это твоя спальня, — надавливая на покосившуюся дверь, сказал Хоби. — В порядок приведёшь её сам, думаю, тебе не составит труда сделать это для себя, — похлопал по плечу Чона и спешно удалился, оставляя парня одного.       Комната была мрачная, с пропахшими сыростью стенами и мебелью, поведённой от влаги, пропитавшей старое дерево. Потускневшие от времени шторы, некогда тёмно-вишнёвого цвета, едва ли пропускали солнечный свет, которому и так было сложно пробиться через замызганные стёкла, заклеенные для надёжности коричневым скотчем. От каждого его шага половицы под ногами жалобно скрипели, разнося по углам, скрывающим тени прошлого, неумолимые стоны сгнивших досок. Пыль, копившаяся здесь не один год, покрывала все поверхности плотным одеялом. Воздух, тяжёлый и насыщенный тленом отчаяния, оседал в лёгких, забивая их, не давая вздохнуть полной грудью. В центре стояла большая кровать, застеленная старым покрывалом, одной расцветки с потрёпанными шторами, по краям которой свисали спутавшиеся и слипшиеся кисточки, которые когда-то были золотистого цвета. Над самым изголовьем на стене висела единственная в комнате картина. На ней двое влюблённых были сплетены в немой сцене: руки ласкали тела друг друга. Покрытая мелкими трещинами, словно морщинами, и паутиной, она скорее напоминала потрескавшуюся землю, жаждущую хоть каплю воды, чем произведение искусства. В углу небольшой стол и кресло, накрытое клетчатым пледом. Возле кровати тумбочка, на которой располагалась лампа с тряпичным абажуром, который был когда-то белого цвета. А может, и нет.       Чонгук шагнул в глубь спальни, прикрывая за собой дверь, осматривая своё новое жилище. Подошёл к окну и одёрнул штору, поднимая клубы пыли, сорвавшиеся с ткани, впуская в пространство тусклый уличный свет. Ставни не сразу, но поддались усилиям своего нового хозяина, впуская в комнату свежесть. Затхлый тяжёлый смрад начал постепенно разбавляться лёгким прохладным сквозняком. Он втянул его полной грудью, почувствовав, как лёгкое облегчение разливается по телу. Он понимал, что оказался в борделе, и его продали не просто для того, чтобы он тут полы мыл. Жизнь его не улучшится, но дышать стало немного легче. Возможно, даже свободнее. Альфа коснулся пальцами пыли на подоконнике, растёр её между пальцев, но зацикливаться на этом не стал.       Вернувшись к кровати, он провёл рукой по грубой ткани, ощущая под пальцами изъеденную временем шершавую текстуру. Внимание привлекла изображённая на картине пара: их изящные руки, прикасающиеся к телу. Возможно, любимому. Может даже, это изображение людей, действительно реальных, а может, и живших здесь. Двое влюблённых, застывших в вечности, показывающих историю своей страсти. Может быть, именно на этой постели они предавались тем самым ласкам, и эти самые простыни впитывали в себя пот и следы их страсти. Чонгук снова перевёл взгляд на кровать. В душе что-то заныло. Ему бы тоже хотелось вот так! Любить. Быть любимым. Ощущать тепло не только чужого тела, но и пламя души. Чувствовать… Каждой клеточкой… На уровне ДНК… Всем своим естеством верить, что это именно твой человек! Который будет всегда рядом! Оберегать, жить лишь тобой. Не предаст никогда в жизни! И тем более не обидит.       — Тэ-хён, — почти неслышно произнёс альфа, будто дряхлые стены смогли бы выдать его тайну всему миру. Первый взгляд и первый вдох феромонов хозяина словно выжгли его душу калёным железом. Он никогда раньше не чувствовал ничего подобного. Это пугало и будоражило сущность внутри. При одной мысли о нём сердце замирало и всё сжималось в единый нервный комок где-то в эпицентре его маленькой, истерзанной души. Эта буря… Этот дурманящий аромат… Он просто оставил клеймо на сердце внутренней сущности альфы, словно раскалённым металлом помечая и привязывая к себе навечно!       Противный режущий слух скрежет ржавых петель на двери вышиб Чонгука из сладких мечтаний. Он посмотрел на вошедшего. Это был Хосок.       — Держи! Это тебе! — швырнув на кровать свёрток с чистыми вещами и бельём. — И прибери уже здесь всё, — его пренебрежительный взгляд даже не стал задерживаться на худом теле. Он еще раз осмотрел маленькое, убогое помещение, беспорядочно водя рукой по всему пространству, указывая на всё сразу.       — Пыльно, воняет, — фыркнул Хос, видимо, имея в виду уже совсем не комнату, а стоящего перед ним человека. — Там ванная, — кивнул в сторону небольшой двери. Ну точно! Речь была об альфе! — Горячей воды можешь набрать в прачечной. Большой железный чан, увидишь там… Аааа! Разберёшься! Не маленький! — отмахнулся рукой и хотел удалиться.       — Спасибо, — тихо ответил Чонгук, потупив взгляд, притормозив этим старшего.       — Не за что! — бросил, ухмыльнувшись. — Это теперь до конца жизни останется твоим домом, — оскалился, окинул ещё раз комнату и самого Чона брезгливым взглядом и вышел, оставляя за собой клубы своего феромона. Запах был настолько резким и неприятным, что альфа не удержался и чихнул. Смесь какого-то жжёного дерева и чего-то безумно острого, от чего в носу жутко засвербело.       — Дом. Он потёр нос и посмотрел по сторонам. — Ну что ж, и на том спасибо.       Наконец, можно было заняться уборкой. Работы был непочатый край. Как пролетело время за обустройством теперь своего гнёздышка, он и не заметил, полдня разгребая завалы и отмывая все вокруг.       — Привет, — дверь тихонько скрипнула. Ни как раньше, когда Хосок отрыл её с силой. Видимо вошедший не хотел напугать здешнего обитателя, и в проёме появилась милая мордашка одного из омег. — Можно?       — Конечно. Проходи. Правда, я ещё не всё успел закончить, — начал было оправдываться Чонгук.       — А, не важно. Я Чимин. — парень протянул руку альфе.       — Я Чонгук. — Он пожал маленькую ладошку омеги и улыбнулся. Что-то тёплое и уютное исходило от парня. Он, словно светлячок в кромешной тьме этого истерзанного мира, светился изнутри. Чонгук заметил это ещё когда их везли сюда. Он, как пламя камина, излучал из себя огонь, только не тот — обжигающий, а совсем домашний, свой, об который хотелось погреться, собравшись семьёй, утопая в приятной окутывающей неге. Что было несвойственно этому прогнившему миру. Как вообще он смог сохранить свой внутренний свет, и тем более делиться им с другими?       Чимин улыбался, как это говорят? Глазами. Именно. Когда его пухлые губки расплывались в яркой улыбке, и их уголки тянулись вверх, то глаза сразу же исчезали, превращаясь в тонкие щёлочки, в которых поблёскивал тот самый заразительный огонёк. Это выглядело и смешно, и мило одновременно. А ещё щёчки. Несмотря на худенькое тело, эти две округлости на миловидном лице напоминали две мягкие пышные булочки и вызывали странное желание потрогать и помять их. Да и весь Чимин был какой-то обнимательный и тискательный. Такой себе маленький пушистый котёнок, которого хотелось взять на ручки!       Но внешность иногда бывает обманчива, и за этой милашностью скрывался довольно-таки взрывной характер. Он был родом откуда-то с Востока. Кровь горячее лавы. Своенравен. Обучен самообороне и знал несколько приёмов самозащиты. Мог дать затрещину любому, хоть кулаком, хоть словом! Но от судьбы миллионов омег, обречённых альфами на жалкое существование, это не уберегло. Его продали! Как какого-то ягнёнка, за бесценок на очередном аукционе для зажравшихся ублюдков.       Естественно, он сопротивлялся своему новому положению товара. Огрызался, вопил, пытался драться. Над ним издевались, пытались приручить, как дикую зверюшку. Посадили на цепь и морили голодом, секли плетьми, вплоть до того момента пока он не замолчал. Его хозяину это не понравилось. И вроде бы он добился своего. Думал, что сломал своенравного восточного омегу. Чимин больше не перечил, не брыкался, но хозяину стало скучно и он его продал, как надоевшую игрушку, в один из публичных домов Каира, где он провёл два года. ДВА года! Вечность, в роли подстилки для извращенцев.       Пока один из таких же "товаров" не научил его отключать всё человеческое во время принятия очередного клиента. Запирать глубоко, так, чтобы никто не достал и не смог притронуться к самому сокровенному, что могло остаться у человека, — его души, его чувств. И Чимин справился! Он запер своё сердце настолько хорошо, что оно почти перестало биться. Спрятал свою сущность за семью замками, в самый дальний потаённый уголок своего сознания. Он не умер морально, как Чонгук, он притаился, подстраиваясь под условия этого никчёмного мира, но всегда оставляя капельку теплоты для таких же раненых душ, как он сам. Чимин не разучился видеть что-то хорошее в людях, и чувствовать этот огонёк надежды, который просачивался сквозь почти прозрачную кожу побитых жизнью людей. И в альфе он заметил этот почти невидимый проблеск неисчезнувшей до конца надежды. Почувствовал, что в нём тоже есть этот самый огонёк. Не его сломанную тлеющую сущность, а скорее искорку, что всё ещё жила в уголках его тёмных, но уже так сильно потускневших глаз. Внутри омеги проснулся какой-то азарт, можно сказать, даже мотивация! Ему не просто захотелось оживить этот тлеющий уголёк, он хотел разжечь пламя полностью.       — Я пришёл позвать тебя на ужин. Там старшие таких лепёшек напекли вкусных и рис сварили, а Хосок привёз рыбу. Там такой аромат! Даже тут чувствуется, ты не унюхал ещё? Идём, — он схватил альфу за руку и потащил в сторону столовой. — А рыбу они запекли, — продолжал тараторить и тянуть за собой омега.       — У нас праздник? — блаженно улыбнулся Чонгук. Притормозил и положил свободную ладонь себе на живот, когда его желудок жалобно заурчал. — Или в честь чего пир? — немного непонимающе глянул на Чимина. Тот лишь одарил его своей фирменной улыбкой, сверкая глазами.       Чон не ел уже несколько дней, пока его везли сюда. А так много и вкусно, как расписывал ему омега, такого вообще никогда не было! Разве что, когда папа был жив.       Первые сутки они плыли на пароме, где он вечером мог только поедать взглядом тот кусок хлеба, который поглощал его надзиратель. На следующий день в фургоне. Там вообще не было ничего, кроме кромешной тьмы, звука мотора и вони. А выпускали его из этого ада только по нужде.       В столовую вошёл уже не Чонгук. Это был голодный волчонок, который, только учуяв плотный аромат еды, уже начал поедать её взглядом. Инстинкты продолжали вопить, испуская жалобный стон в районе желудка, а слюна уже была готова стечь с подбородка. Взгляд пробежался по всем присутствующим, отмечая их разный возраст и внешность. Была даже парочка темнокожих омег, по-видимому, братья, лет по двадцать, не больше. Экзотика, как их позже называл Хосок. У плиты он подметил ворчащего бету средних лет, но, как потом выяснилось, ему было всего лишь тридцать три.       Нелёгкая жизнь не щадила никого, накладывая на когда-то красивое лицо уродливый отпечаток времени и переживаний, оставляя на нём сетку из глубоких морщин, похожую на таинственные никому не известные письмена. И чем дольше они живут в таких невыносимых условиях, тем глубже овраги и ямы на щеках, под глазами… В сердцах. Но все выживают, как умеют, под этим пропитанным войной и разрухой небом.       Взгляд невольно цепляет отдельный стол. Он стоял обособленно, за ним сидели двое. Тэхён и Хосок мирно беседовали о своём, сидя полубоком и не замечая никого вокруг. Но Чонгук заметил! Как эти губы шевелились, что-то чётко произносили. Как Тэхён просто подносил вилку с маленьким кусочком еды ко рту, открывая его. Вилка пропадала между губ, а потом медленно возвращалась обратно, уже пустая. Тогда Тэхён, чуть высунув язык, просто облизал её… Облизал, блять! В столовой есть кто-то ещё? Для Чона там точно никого нет. Кроме хозяина, конечно.       Он отмирает только когда чувствует, как его тянут за рукав рубашки к столику. Тэхён тут же перевел на него взгляд, чуть приподнимая бровь.       — Ну ты чего? — Чимин дёргал его за рукав и шептал, чтобы не мешать никому обедать. Тем более хозяину и его заместителю. Чонгук немного пришёл в себя, моргнул пару раз и посмотрел на омегу. А Чимин продолжал тянуть его за рукав, подводя к столику.       — Что с тобой? — не повышая голоса.       — Я…— немного замялся, падая на стул рядом с уже сидящим омегой.— так…       — Странный ты. Ешь. — подтягивая ближе к себе тарелку. — Остынет, — указывая пальцем в порцию Чона.       Аромат еды взорвал все рецепторы. Слюна скапливалась во рту и все что было до этого становится уже не так важно. Чон слишком голоден, чтобы думать о чем-то кроме еды. В голове лишь этот божественный запах, погружающий в эйфорию разум альфы. Он начал есть. Пытался не спешить, но это выходило чертовски плохо. Голод слишком силён. Даже когда желудок насытился, то глаза всё равно продолжали жадно поглощать содержимое тарелки. Он не мог остановить себя, закидывая кусок за куском.       Тэхён не смог побороть себя и перестать смотреть на этого голодного ребёнка. Косясь на него то и дело, он отметил, с какой жадностью пропадает во рту каждая порция пищи. Это выглядело жалко. Насколько же жесток мир, что грозит измором даже таким милым созданиям?       — «Милым», — он ловит себя на мысли, что первый раз в жизни к кому-то применил это слово. Тут же хмурится и отворачивается от парня. Хоби что-то вещал, но слова его терялись где-то на полпути, растворяясь в воздухе. Из головы никак не хотел уходить этот испуганный взгляд загнанного зверька, который резанул по самому сердцу. Ещё и сущность! Она совсем не помогала. Его энигма словно взбесился. То рычал, то скулил и всё время пытался огрызнуться на Хосока. Странное чувство. Он никогда не чувствовал в нем соперника и вообще вел себя тихо. Тэхён давно надрессировал энигму не реагировать на других альф, он убедил его в том, что выше на этой затхлой земле нет никого. Но что не так сейчас? Что произошло такого, что сущность видела в Хоби угрозу?       Он снова бросил взгляд на Чонгука. Тот тихонечко беседовал с Чимином, и, будто почувствовав это, посмотрел в ответ. Но тут же опустил в пол смущённое лицо, немного залившееся краской.       — А малец-то хорош! — Хоби хищно ухмыльнулся, даже не представляя, какую бурю он сейчас будит внутри Тэхёна.       — Только уж слишком истощён, — он посмотрел на своего заместителя, затыкая всплеск злости энигмы. — Этих троих — новеньких — не трогать! Пусть отъедаются, подлечатся и наберутся сил.       — Окей, босс! — Отсалютовал Хосок, приложив два пальца к виску, но едкого взгляда от маленького альфы не отвёл.

***

      В кабинете тишина, давящая, липкая, немного разбавленная лишь тусклым светом настольной лампы, отбрасывающей странные тени на мебель, превращая ее в интерьер из старого ужастика. Запах сырости вынуждает кривиться, стекая по гортани и оседая где-то глубоко в лёгких, оставляя горькое послевкусие на нёбе. Тэхён скалится. Прикрыв веки, он откидывает голову на спинку кресла. Образ Чонгука всплывает первым. Энигма хмурит брови. Такого раньше не было, чтобы вот так кто-то занимал его мысли надолго. Три дня. Да, именно, всего лишь три дня Чонгук в его заведении, но Тэхён ловит себя на мысли, что, выходя в коридор или в столовую, ищет глазами мальчонку, пытаясь поймать неосторожный взгляд его чёрных глаз, изредка пересекаясь с ними.       Но всякий раз, когда он видит, как Хосок смотрит на Чона, сущность рычит, словно срывается с цепи, будто чувствует что-то. Но что? Тэхён никак не может понять, связывая ее и не давая выпустить подавляющий феромон. Но неприятный, колючий холодок каждый раз пробегает по хребту.       Он наблюдает, как Чонгук спокойно общается с омегами, особенно с Чимином, но каждый раз опускает взгляд при встрече с ним. Тэхён нутром чувствует его страх перед собой. Но ведь он ничего не сделал и не сказал парню, за что его следовало бы бояться!       — Что же с тобой сделали? — хмурится Тэ, глядя как при каждой их встрече Чонгук превращается в зажатый комочек. Тэхён замечает, как парень практически перестаёт дышать, когда они подходят слишком близко друг к другу.       Инстинкты альфы во всю кричали об опасности, но он не может понять, с какой стороны её ждать. Его жизнь такова, что обычно она била сразу! Безжалостно! Не щадя! Со всех сторон! Может ли быть такое, что он чувствовал угрозу и от Тэхёна? Энигма видел это не раз во взгляде парня. А ещё любопытство… Но оно всегда было смешано с опасением.       — Нужно будет поговорить с ним. — шепчет Тэхён, и его голос звучит хрипло в тишине кабинета.       Почему именно этот альфа, недавно появившийся в стенах заведения, настолько сильно завладел его вниманием? Что в нем такого, что заставляет сердце ускоряться при каждой встрече? Он ощущает, как внутри него пробуждается, что-то глубоко, скрытое, что не даёт покоя, заставляя сущность рычать и вырываться наружу.       Кресло издает жалобный скрип, когда он поднимается и подходит к окну. Его статный силуэт вырисовывается на фоне тусклого света луны, что пробивается сквозь пыльные стёкла. Руки, вместе с плечами опускаются вниз и упираются в подоконник. Тяжесть мыслей и тревог давит.       Поразмыслив немного, он вышел из кабинета. В коридоре тишина. Даже из комнат не доносилось никаких посторонних звуков. Сегодня этот дом страсти посетили только несколько постоянных клиентов, но и те уже давно ушли, оставляя здешних обитателей в своём пристанище, которое стало им домом.       Осторожно ступая, словно воришка, крадучись и стараясь не скрипеть половицами, он подходит к комнате альфы.       Лишь немного приоткрыв дверь, заглядывает внутрь спальни. В проёме он видит кровать и мирно спящего на ней Чонгука. Через кристально чистые стёкла, которые альфа тоже вымыл, комнату заполняет свет одинокой луны. Таинственное свечение падает на красивое лицо альфы, укрывая его покрывалом ночи.       Он молча наблюдает, как альфа облизывает пересохшие губы во сне, внимательно следя за кончиком языка, машинально повторяя это незатейливое движение. Он замечает, как подёргиваются его пушистые ресницы, а под веками бегают зрачки, смотря на что-то в своих грёзах.       В его груди разгорается незнакомое чувство — смесь умиления и чего-то нового, неизвестного. Тэхён чувствует желание. Чувствует, как его собственное тело откликается на близость альфы, как кровь приливает к щекам, а дыхание учащается.       Он призраком стоит на пороге, боясь нарушить хрупкое равновесие его покоя. Тишина кажется оглушительной, и лишь его собственное сердцебиение звучит в унисон с тихим дыханием спящего. Тэхён чувствует этот странный зов, словно невидимая нить тянет его к Чонгуку. Что это? Мимолетное влечение или что-то большее? Энигма мурлычет в присутствии Чонгука, ластится. Просит, чтобы его пустили к нему, и не забирали. А он, в свою очередь, накроет это беззащитное существо собой и никому не позволит навредить альфе. Тэхён тоже чувствует это! Он и сам не против всех этих действий. Его тело откликается на альфу, ускоряя дыхание и сбивая ритм сердца.       Он осторожно делает шаг в глубину комнаты, но так и не решается подойти слишком близко к спящему. В воздухе витает тонкий аромат альфы — сладкий, манящий, опьяняющий. Он кружит голову полностью завладевая разумом. Впервые в его жизни появилось то, без чего невозможно дышать нормально, то чем хочется задохнуться и ни о чем больше не думать. В груди бушевала буря.       Тэхён закрывает глаза. Он и хотел бы унять её, но уже нет ни желания ни сил сопротивляться. Это было слишком даже для него и настолько сильно, что невозможно игнорировать. Гулко сглотнув плотный комок в горле, он с трудом, подавляет желание энигмы прикоснуться к нему и неслышно покидает комнату альфы, оставляя его в своих снах одного, как он думал.       Вот только Чонгук не был один. Ему снился Тэхён. Его пронзительный взгляд, пробирающий колючками до костей. Его голос — томный, низкий, окутывающий словно теплое покрывало. Его феромон. Не сравнимый ни с чем! Мягкий, обволакивающий, укрывающий собой от всех страхов и переживаний. Даже во сне прикосновения энигмы были слишком чувствительны. Альфе снится, как его подбородка касаются тёплые пальцы, приподнимая немного голову вверх. Это действие он повторяет во сне, будто это происходит с ним прямо сейчас. Но энигма этого уже не видит, тихо, крадучись, словно кошка, он удаляется в свой кабинет.