Девять дней начала света

Работа перед домом остановилась и все, находящиеся там, как один, уставились на меня. А были это сплошь крепкие «ребята» Муртазы, широкоплечие, коротко стриженные, с одинаковыми цепкими взглядами почему-то всегда прищуренных глаз. Я не любила работников отцовского ЧОПа. Не любила и даже опасалась на каком-то подспудном интуитивном уровне. Особенно после одного случая, о котором никому не рассказывала, почему-то чувствуя стыд за то, в чём не была виновата. Это произошло около трёх лет назад. Я проезжала в своём похожем на скутер прогулочном кресле по одной из аллей сада как раз мимо двух таких молодчиков, отдыхающих на скамейке. Они молча проводили меня своими цепкими прищуренными глазами, а когда один из них решил что я удалилась на достаточное расстояние, то сказал другому: — А ничё так у бугра дочка выросла. Я бы вдул. Мне совершенно не хотелось слышать продолжение разговора, но в саду было тихо, а кресло двигалось почти бесшумно. — Ага, только без ножек кобылка! — хохотнул второй, на что первый, противно растягивая слова, возразил: — Так без ног даже лучше, ничего раздвигать не надо, засаживать удобнее. Потом они либо замолчали, либо я наконец-то отъехала на достаточное расстояние для того, чтобы больше не слышать эту мерзость, но лицо горело так, словно меня макнули им в кипяток. На тот момент мне было четырнадцать лет и никогда прежде я не испытывала такой унизительной смеси беспомощности и стыда. Оба говоривших были мне знакомы, оба уже давно работали под началом Муртазы, а одного, того самого, который так грязно отозвался обо мне, я узнала даже не оглядываясь, по голосу. Это был высокий парень лет тридцати, чернобровый и смуглый, но с пронзительно-голубыми глазами. Его можно было бы назвать красивым, если не обращать внимания на вечно настороженное, какое-то недоброе выражение лица, словно его обладатель ждал нападения и всегда был готов огрызнуться. И имя вспомнилось — Георгий. Гоша. Гошан. Именно так окликали его другие охранники. Я могла рассказать о случайно подслушанном диалоге отцу и оба молодчика в тот же день лишились бы работы. Я могла рассказать Юсику, чтобы он рассказал Муртазе, и тогда они лишились бы зубов. Могла, но не стала. Помешало то самое чувство беспомощности и стыда, как будто в случившемся была и моя вина. Но с тех пор я старалась по возможности избегать любого соприкосновения с сотрудниками отцовского ЧОПа. А с Георгием — особенно, потому что при каждой нашей случайной встрече у ворот, где он обычно нёс службу, ощущала на себе его щекочущий и мерзкий, как мокрица, взгляд. И вот сейчас, на веранде, я сидела прямо под этим взглядом, в перекрестье многих других таких же взглядов, и никак не могла набрать в грудь достаточное количество воздуха для того, чтобы перестать задыхаться. Одна из облачённых в серый камуфляж фигур, тоньше и ниже всех остальных, вдруг сдвинулась с места и стремительно приблизилась ко мне. — Юля! — голос Юсика, как и звуки ожившего дома, звучал издалека. Он был слишком далеко, чтобы суметь помочь мне, — Юля, успокойся! Я схватилась за его рукав, как за спасательный круг, и принялась беззвучно, по-рыбьи, разевать рот. Хлопнула дверь, на веранде появилась испуганная Татьяна. Предупреждая её вопросы, Юсик быстро сказал: — У Юли приступ клаустрофобии, паническая атака. Нужна вода! Татьяна умчалась обратно на кухню, а Юсик взял меня за плечи и ровно заговорил, пытаясь перехватить мой блуждающий взгляд. — Юля, ты снаружи! Посмотри на небо. Посмотри на деревья. Дыши! Дыши вместе со мной. Прежде у меня никогда не случалось панических атак в его присутствии и Юсик вряд ли знал, как нужно себя вести в таких случаях, но всё делал правильно. Шумно вдыхал и выдыхал, задавая мне нужный ритм, держал зрительный контакт, своим телом загородил меня от чужих любопытных взглядов. Когда на веранду вернулась Татьяна со стаканом воды, я уже не задыхалась и даже смогла сделать несколько глотков. А потом жалобно попросила, с трудом выталкивая из себя слова: — Наверх… в об… в обсерваторию… Юсик выпрямился, зыркнул по сторонам, но колебался всего секунду. Затем выхватил меня из кресла, прижал к себе, и на глазах у подчинённых своего дядюшки унёс в дом. Татьяна за нами не последовала. В обсерватории, в моём стеклянном убежище, в окружении любимых вещей, мне стало легче. Я лежала на тахте и сквозь прозрачный купол смотрела в небо. В прозрачное, бездонное, голубое небо, одним своим существованием опровергающее любую тьму и тесноту. Воздух почти свободно входил в лёгкие и выходил из них с еле слышным натужным свистом, но удушьем это уже не грозило. Юсик был рядом, стоял на коленях перед тахтой и обеими руками сжимал мою ладонь. — Спасибо, — тихонько сказала я ему, когда поняла что слова не израсходуют слишком много драгоценного кислорода, — Откуда ты знал, что нужно делать? Юсик пожал острыми плечами. В камуфляжном кителе, который был ему велик, его худоба была ещё более заметна. — Я не знал. Просто хотел тебя успокоить. Что случилось? — Новости… — всхлипнула я и от одного этого слова снова почувствовала себя хуже. Юсик с досадой хлопнул себя рукой по смуглому лбу. — Я же тебе ещё с утра написал, чтобы ты ничего не читала и не смотрела! Что про вспышки сам расскажу! Я слабо кивнула на свой айфон, до сих пор валяющийся на тахте поверх одеяла, и поведала о том, что с ним случилось. Юсик хлопнул себя по лбу второй раз. — Так ты теперь без связи? Хочешь, мой телефон возьми, а мне айпада хватит. Но я мотнула головой, потому что проблема была вовсе не в наличии аппарата. Где-то в столе у меня лежал ещё один, совершенно новый, даже не распечатанный ещё айфон последней модели, но какой теперь смысл был его доставать? Всё равно электричество вместе с интернетом вот-вот снова отключат неизвестно на какой срок. Или оно само отключится ещё раньше. Как в Норильске и в Волгограде. Как в Казани и на Кузбассе. Я снова подняла глаза к небу. Чистому, глубокому, ветром очищенному от облаков. И вдруг очень разозлилась на себя! Валяюсь тут, кисейную барышню изображаю, дурно мне, видите ли, от новостей становится, а ведь сейчас самое время для наблюдений за Солнцем! Посмотреть на плавающие по его поверхности тёмные пятна, узнать увеличились они или нет! И если увеличились, то насколько? Может быть, даже попробовать, исходя из этого, сделать прогноз следующих вспышек, а то и увидеть одну из них собственными глазами! Я резко села на постели. — Телескоп! Объяснять ничего не пришлось — когда дело касалось небесных тем, мы с Юсиком понимали друг друга с полуслова. Вот и сейчас он просто молча вскочил, и бросился к платформе. Зажужжали сервоприводы, стеклянный купол дрогнул и начал медленно раскрываться в небесную синь. И только сейчас, наблюдая за этим, я поняла, что чуть не совершила страшную ошибку, ведь если на момент очередного отключения электричества купол будет закрыт, открыть его уже не получится! И любые наблюдения станут невозможны, потому что пытаться смотреть на небо в мощный телескоп сквозь толстое стекло также бессмысленно, как сквозь бетонную стену! — О, чёрт… Юсь, мы дураки! Точнее я дура… Купол больше нельзя закрывать! Друг обернулся через плечо, без удивления кивнул. — Я об этом уже думал. Но с открытым куполом ты здесь замёрзнешь. — Уже не замёрзну, сегодня мы будем спать в палатках! — вспомнила я, мысленно поаплодировав отцу, который так вовремя распорядился разбить лагерь перед домом. И словно вызванный на бис этими ментальными аплодисментами, отец появился. За приоткрытой дверью зазвучали шаги, и, не успели мы с Юсиком обернуться, как он ворвался в обсерваторию. Именно ворвался, запыхавшийся и напряжённый, будто только что вырвался из окружения. Впрочем, при виде меня заметно обмяк, расслабил мышцы лица и шумно выдохнул. — Пап, ты чего? — подобралась я, уже готовая услышать очередную жуткую новость извне, но он лишь досадливо спросил: — Это ты чего? Звонит мне Татьяна, говорит, Юле плохо стало, задыхается! Юсик сполз с платформы и бесшумно заскользил к дверям. Отец на него не посмотрел. — Да всё нормально уже! — я небрежно отмахнулась, — Был приступ клаустрофобии, я выехала на веранду, а там Юсик меня успокоил. Потом мы сюда поднялись. Но отца не обманул мой делано безразличный тон. Да и глупо было на это надеяться, ведь клаустрофобия, хоть и продолжала меня беспокоить, но за последние годы ни разу не повергала в панические атаки. — Что случилось? — спросил он, совсем как Юсик недавно. И так же, как Юсику, я честно ответила: — Новости. Отец вздохнул. Приблизился и сел рядом со мной на край тахты. Я подумала, что сейчас он тоже скажет, что мне не нужно было ничего читать и смотреть, но услышала другое: — Рассказывай. И оказалось, что это именно то, что мне нужно! Я начала говорить сначала медленно и тихо, потом всё быстрее и громче. О вертолёте, посреди ночи рухнувшем на крышу жилого дома, под которой спали сотни людей. О пассажирах Казанского метро, оставшихся в тёмных задымленных тоннелях. О том, что снега Норильска этой ночью будут освещать только звёзды. Отец слушал молча, лишь время от времени понимающе кивал. А когда я замолчала, захлебнувшись собственной болью, осторожно спросил: — Юлька… ну что ж ты у меня всему веришь? Где опубликовали эти новости? В соцсетях? Так там любой может что угодно написать, а остальные подхватят. Народ обожает разносить слухи и сеять панику. Вспомни, что творилось, когда ковид начался! А вокруг вакцинации чего наворотили! Чипирование, зомбирование, сокращение населения, а? Я невольно улыбнулась, потому что это было действительно смешно. Но ведь сейчас всё совсем иначе. — Сейчас, конечно, всё иначе, — словно прочитал мои мысли отец, — И я допускаю, что частично рассказанное тобой — правда. Но только частично, вряд ли даже на четверть. А в действительности и Норильск уже открыл пункты обогрева, и пожар в метро потушили, и людей из-под завалов спасли. Но хорошие новости обычно приходят с запозданием, их ведь не так интересно обсасывать. Голос отца звучал ровно и очень-очень убедительно. Убеждать он умел, как-никак политическую карьеру на этом построил, но сегодня я ему верила. Мне хотелось верить. — Поэтому, прошу тебя, дочь, не надо ничего принимать всерьёз. Когда новости подтвердятся, когда заговорят официальные источники информации, тогда мы будем скорбеть и соболезновать, а пока рано. Рано, Юлька! Я кивнула и почувствовала что стало легче. Да и почему нет? Люди ведь и впрямь склонны преувеличивать, а то и вовсе выдумывать. А если что-то оказалось правдой, то уже прошло время, достаточное для того, чтобы частично решить возникшие проблемы. Жители Норильска могли найти способ не замёрзнуть даже без отопления, на то они и северяне. Пожар в метро вовсе не означает обязательную гибель пассажиров, и, скорее всего, они уже выбрались на поверхность. Шахтёры Кузбасса спокойно дожидаются того, кто придумает способ подать электричество к подъёмным клетям. А происшествие в сумасшедшем доме Волгограда вообще похоже на чью-то больную выдумку. Отец, который внимательно следил за выражением моего лица, одобрительно кивнул, и сказал: — Ей богу, я уже хочу, чтобы электричество снова отключили. По крайней мере люди перестанут сеять панику, от которой обычно беды больше, чем от самих событий. Я только сейчас заметила что родитель выглядит очень уставшим, даже постаревшим, и додумалась спросить: — А ты в Москве был? Он мрачно усмехнулся. — Не доехал до Москвы. Оно может и к лучшему, представляю какой дурдом там творится, если даже за МКАДом… Он осёкся, видимо, вспомнив про мою излишнюю впечатлительность, но я успокоила: — Я уже в порядке, пап. Что за МКАДом? Пробки? — Да одна сплошная пробка! Спасибо Муртазе и тому, кто придумал внедорожники — какое-то время ещё ползли по обочинам, по дворам… но всё равно бы застряли где-нибудь рано или поздно. А потом Таня позвонила, сказала про тебя, и я велел разворачиваться. — Быстро вы развернулись. — Так не успели уехать далеко, всё стоит. Сейчас Муртаза один попытается огородами прорваться, но тоже вряд ли. — А чего вы вообще в Москве сегодня забыли? Зачем надо туда ехать? — Много будешь знать — скоро состаришься, — буркнул отец, но я не обиделась. Он всегда так говорил, когда ленился рассказывать про свои дела. А если я всё-таки настаивала, то дела эти оказывались неинтересными. — Пойдём-ка вниз, — родитель зябко передёрнул плечами, хоть и был в уличной одежде, — Чего вы тут холоду напустили? Закрой свой колпак, весь дом выстудишь! — Нет-нет! — спохватилась я, задирая голову, — Купол нельзя закрывать, мы же потом без электричества его уже не откроем! — Ну сейчас самое время на звёзды смотреть! Вообще-то так оно и было. Сейчас, без помех, создаваемых световым загрязнением, самое время было смотреть на звёзды! Но отцу я привела другой аргумент, более прагматичный. — Не на звёзды, а на Солнце. Мы же должны знать, чего от него ожидать, даже если интернета не будет. Отец покосился на меня с сомнением. — А что, ты правда можешь посмотреть на Солнце и сказать, успокоится оно в ближайшее время или нет? — Конечно! — я возбуждённо приподнялась на культях, — И ты можешь! Я покажу! Уже через минуту «„Коронадо“» был нацелен на наше светило, папа терпеливо топтался рядом с платформой, а я приникла к окуляру и смотрела в лицо Бога. Лицо хмурилось. По нему зловещими червоточинами расползались тёмные пятна. Они стали больше с того момента, когда я видела их последний раз, а некоторые соединились в уродливые кляксы. И появились новые. Устрашающее зрелище, которое, тем не менее, не повергло меня в новую паническую атаку. Скорее, напротив — успокоило. Я видела источник угрозы, я знала чего от него ждать, а это ведь совсем не так страшно, как неизвестность за пределами дома, порождающая ужасные новости. — Ну что там? — спросил отец, заставив меня оторваться от телескопа. — Сам посмотри. Смотрел он долго. Кажется, даже не дышал. И безо всяких астрономических познаний всё понял правильно. — Плохи дела, да? — Да, папа. Вспышки станут чаще и мощнее. Никакие временные отключения электростанций нам не помогут, не будет безопасного времени. То есть, оно наверно, будет, но никто не сможет предугадать, когда именно. — И что делать? — отец по-прежнему смотрел в телескоп. Смотрел на Бога, пусть и не подозревал об этом. — Только отключать всё полностью до самого конца. Пока солнечная активность не сойдёт на нет. — И когда это произойдёт? — Знать бы… Отец наконец выпрямился и сказал, глядя в сторону, обращаясь скорее к себе, чем ко мне: — Что ж, надеюсь, Муртаза сегодня всё-таки доберётся до Москвы. — А что там, в Москве? — Много будешь знать — скоро состаришься! — повторил отец и на этот раз я хотела возмутиться, но тут раздался деликатный стук в дверь и на пороге возникла Татьяна. Усталая, но с выражением глубокого удовлетворения на лице. — Всё сделано, Лев Тимофеевич. Вымыто, убрано, приготовлено. Можно людей кормить. Отец кивнул: — Спасибо, Таня. Скажи парням, что если они кухню уже оборудовали, то пусть перетаскивают всё туда и садятся обедать. Я только сейчас сообразила, что большая палатка в виде шатра оказывается была походной кухней. Интересно, в последующие дни Татьяна будет готовить уже там? А как и на чём? Захотелось спросить об этом, но тут отец повернулся ко мне и сурово сдвинул седые брови. — А ты сейчас спустишься со мной в столовую и съешь столько, сколько сможешь. Домашнего и горячего. Потому что скоро такой возможности может уже не быть. Я и не подумала отказываться, только сейчас поняв, что действительно голодна. А снизу через открытую дверь долетали такие запахи, что рот заранее наполнялся слюной.