Девять дней начала света

Это был королевский обед. Татьяна явно вложила в него всю душу и готовила как в последний раз (о том, что он действительно может оказаться последним, думать не хотелось). Я набила пузо до полной нирваны и жалела только о том, что со мной за столом не было Юсика. Но он обедал с Муртазой и остальными в шатре походной кухни. Лагерь на первый взгляд был уже готов. Конусы палаток возвышались на равном удалении друг от друга, и я уже знала, что ближайшая к дому — наша с отцом, в ней мы сегодня будем спать. А глядя на подвешенный к дереву пластиковый умывальник, подумала, что надо успеть помыться, пока ещё есть горячая вода. В ванной я провела очень много времени. И не читала там, как обычно, а просто наслаждалась тёплой невесомостью, приятными ароматами, тем, как пузырьки пены щекочут распаренную кожу, как скрипят под пальцами вымытые волосы. Три раза меняла воду, потому что она успевала остыть. Даже вздремнула, и, что примечательно, не чувствовала ни малейшего проявления клаустрофобии, хотя помещение ванной комнаты было гораздо теснее отцовского кабинета. А вынырнула из сладкой неги только тогда, когда в дверь постучалась Татьяна и напомнила о том, что запланированное отключение электричества произойдет через пятнадцать минут. Я успела. Вытерлась, оделась и даже подсушила волосы феном, прежде чем свет погас и моё посвежевшее отражение в зеркале исчезло. Дом снова погрузился в тишину, но то ли я со вчерашнего дня успела к ней привыкнуть, то ли потому что вокруг было очень тепло и очень чисто, тишина больше не угнетала. Ободрённая этим, я отправилась в гостиную, где устроилась на диване с книгой и использовала остаток светового дня для чтения. Изо всех сил стараясь не думать о том, что сейчас творится в стране и в городе. А когда Солнце опустилось к горизонту и читать стало затруднительно, за стеклом панорамного окна показался Юсик, призывно машущий рукой. Мы устроились на скамье под зимней сакурой как в старые добрые времена с той лишь разницей, что сейчас деревья вокруг стояли голые, ещё не успевшие одеться в первую весеннюю листву, они не скрывали от наших взглядов ни дом, ни разбитый перед ним лагерь. Не скрывали и нас от любого, кому бы вздумалось посмотреть в нашу сторону, но теперь ни меня, ни Юсика это не беспокоило, потому что привычные правила, кажется, изменились. — Почему ты больше не в форме? — спросила я своего друга, который был одет в джинсы и куртку с капюшоном. — Моя смена кончилась, — ответил он и пояснил, — Дядя считает, что у нас мало людей, поэтому я теперь тоже охранник. — И что вы делаете? — Охраняем территорию по периметру. Без сигнализации и видеокамер сюда очень легко проникнуть. А по ночам теперь… Он прикусил язык и виновато стрельнул глазами в мою сторону. Пришлось успокоить: — Я уже в порядке. Можешь говорить обо всём, что знаешь или слышал. — Точно? — Да. Я посмотрела на Солнце и поняла, что всё это кончится ещё не скоро. Надо учиться жить в новом мире. Последняя фраза прозвучала несколько пафосно и киношно, но ведь и всё вокруг теперь было киношным, разве нет? Палаточный лагерь перед домом, неестественная тишина, непривычная темнота, дикие новости, и даже вчерашнее ночное небо. Такого неба просто не могло существовать в реальной жизни, только в красочном кино с дорогими спецэффектами. — Как сон вокруг, правда? — Юсик безошибочно угадал направление моих мыслей, и это не удивляло. Так всегда бывает, когда человеческие души звучат на одной волне. — Хорошо бы и правда сон. Чтобы было интересно, а не страшно. Друг неопределённо шевельнул плечом, но я поняла несказанное. Ему и так было интересно и не было страшно. Он надел форму охранника, чувствовал себя защитником дома и не думал ни о том, что происходит за его пределами, ни о том, что будет с нами завтра. И наверно это правильно. Акуна матата. Не беспокойся за то, на что не можешь повлиять Заметно стемнело и похолодало. Умирающий на горизонте закат окрасил мир в зловещие багровые тона и его отблески отражались в окнах дома, как зарево пожара. Возведённый в саду лагерь пустовал, видимо, все охранники, как и сказал Юсик, несли службу по периметру нашего участка. А он немаленький. — Придёшь ночью в обсерваторию? — спросила я, глянув в безоблачную высь, в глубине которой вот-вот должны были вспыхнуть колючими огоньками первые звёзды, — Сегодня тоже не будет светового загрязнения. Представляешь, что можно увидеть на таком небе в телескоп? Мы ещё не знали, что сегодня увидеть на небе нам предстоит нечто совсем иное, и Юсик и энергично закивал: — Конечно приду! Я весь день только об этом и думаю! А ты вчера что уже видела? — Ничего, — призналась я и поспешила объясниться, — Я просто так на небо смотрела, без телескопа. Столько звёзд сразу, туманности как на ладони, а Млечный путь будто на фотографиях с орбиты! Показалось, что и это уже слишком… Не верилось даже. Юсик кивнул. Он понял всё, что я столь неуклюже пыталась ему сказать. — Я тоже смотрел. Меня дядя на дежурство поставил у забора, где беседка стоит, и я на её крышу залез. Там и просидел всю ночь, как филин. Он засмеялся тихонько и как-то очень осторожно, будто боялся спугнуть волшебство воспоминаний. А я снова подумала, что несмотря на то, что прошедшей ночью нас разделяли стены дома и заросли сада, мы всё равно были вместе. — Что ты больше всего хочешь увидеть? — спросила я, предлагая другу насладиться предвкушением предстоящих наблюдений, и он откликнулся мгновенно: — Я? Блин, даже не знаю… Всё хочу увидеть! — А больше всего? — Больше всего? Больше всего… Юль, вот скажи, что быстрее скорости света? Я не ожидала встречного вопроса, но ответила сразу, ведь вариант ответа существовал только один. — Ничего. — А вот и неправильно! — Юсик посмотрел на меня странными, почти светящимися глазами, — Существует то, что быстрее скорости света! Я подумала и скривилась. — Только не говори, что мысль! Это же подмена понятий! Мысль не материальна, она не может обладать своей скоростью, так же как плотностью или величиной! — Нет, не мысль. — Ну и что тогда? — Взгляд! Я опешила от неожиданности и Юсик зачастил, пользуясь моим молчанием: — Посмотри прямо сейчас вон на то облачко! Доля секунды и твой взгляд уже там! — Но… — А если не на облачко, а на Луну? Та же доля секунды. А на звезду? А на другую галактику? Сколько времени нужно свету чтобы долететь от нашего Солнца до туманности Андромеды? Два с половиной миллиона световых лет! А взгляду? Доля секунды! Я фыркнула и погрозила Юсику пальцем. — Это тоже подмена понятий! — С чего бы? Хочешь сказать что наш взгляд не материален? — Взгляд материален, но… — Вот! — азартно перебил Юсик, — Взгляд материален, его можно увидеть и им можно увидеть! Ты же не станешь спорить с тем, что когда смотришь на облачко, твой взгляд уже там? — Это игра слов! Глаза-то мои остаются здесь! — Глаза — да. А взгляд нет! Я захлопала губами, подыскивая возражения, но друг не слушал. — Я это к тому, о чём ты спросила. Что я хочу сегодня увидеть больше всего? Самые-самые далёкие звёздные скопления! Те, которые раньше из-за светового загрязнения даже в телескоп не было видно! Ты понимаешь что это будет означать? Что я… точнее какая-то частичка меня, пусть даже только взгляд, преодолеет расстояние… такое расстояние, какое и умом понять не получится, какое никому и не снилось! Это же как в другом мире побывать! Ради этого стоило жить, даже если я завтра умру! Мурашки у меня по коже побежали уже на середине этой вдохновенной речи, но от последних слов обдало холодом. Я даже забыла что собиралась оспорить теорию Юсика о скорости взгляда. — С чего это тебе завтра умирать?! Юсик смутился, видимо, вспомнив о том, чем для меня чреваты излишние волнения, но всё-таки ответил: — Да мало ли… Сама видишь, что творится. Вот нападут на дом мародёры, придётся с ними драться… Может же такое быть? — А вот я скажу папе, чтобы велел Муртазе тебя и близко к охране дома не подпускать! Может же такое быть? Юсик смеялся, его белые зубы блестели в красноватом свете почти отгоревшего заката. Но поскольку я продолжала сверлить его возмущённым взглядом, примирительно сказал: — Да ладно, я это просто к тому, что должно быть у каждого человека в жизни что-то такое, ради чего стоит жить, даже если завтра придётся умереть. — Звучит, как тост, — буркнула я, — Напомни в мой день рождения, мы за это выпьем. — Точно, у тебя же скоро день рождения! — спохватился Юсик, — Прикинь, как необычно ты его встретишь, если всё это ещё не закончится? Я вспомнила зловещие червоточины, расползающиеся по солнечному диску, и едва слышно шепнула: — Не закончится… — Ну вот! — ничуть не расстроился Юсик, — Потом всю жизнь будешь рассказывать как отмечала восемнадцать лет в разгар апокалипсиса! — Ну всяко лучше, чем то, что папа предложил. На этот раз засмеялись мы оба и наверно поэтому не сразу услышали приближающийся скрип и позвякивание. А когда всё-таки услышали и обернулись, то были вознаграждены невиданным зрелищем. От ворот по садовой дорожке на хлипком велосипеде катил Муртазавр. Маленький, возможно, даже детский, велосипед под ним прогибался и издавал предсмертные звуки. Сам Муртазавр сосредоточенно сопел, вцепившись в руль, и не заметил нас с Юсиком. Чёрная борода таджика воинственно торчала вперёд, нацеленная на крыльцо дома — он явно торопился к моему отцу. И я уже открыла рот, чтобы окликнуть его и спросить откуда взялся велосипед и куда делся папин внедорожник, но тут меня посетила идея получше. — Юсь, — торопливо зашептала я, подавшись к другу, — Ты можешь тихонько пойти за Муртазой и попытаться услышать то, что он будет говорить папе? — Зачем? — Им сегодня было что-то очень нужно в Москве, но папа мне не говорит что! И если Муртаза до Москвы доехал… — Понял! — Юсик по-кошачьи пружинисто поднялся и скользнул к дому вслед за своим дядюшкой. А я провожала его взглядом, чувствуя себя манипулятивной сволочью, но не в силах отказаться от задуманного, потому что мне просто необходимо было знать, каких новостей ждёт из столицы отец. Я чувствовала как это важно. Чувствовала той самой звериной интуицией, проявления который у родителя меня всегда пугали, но которую я, видимо, унаследовала от него, пусть даже частично. Юсика не было долго. Над домом плыла тишина, закат истлел, сад погрузился в лиловые сумерки, а на небе зажглись первые звёзды. Ясные, лучистые, непривычно близкие. Я смотрела на них до тех пор пока не услышала рядом прерывистое дыхание. — В Москве стреляют, — сообщил Юсик, не дожидаясь вопросов. Прислонился спиной к стволу сакуры и мрачно уставился перед собой. — Стреляют? — растерянно переспросила я, — Кто? В кого? — Да не разберёшь уже. Все во всех. Люди вышли на улицы, требуют включить электричество, менты их разгоняют. Мародёры начали громить магазины и банки. Вроде уже и военные подтянулись. А пол-москвы ломанулось в метро, там давка. — Зачем в метро? — Прячутся от Солнца. — Метро же так и не запускали, там нет электричества! — Разве толпу это остановит? Пошёл слух, что Солнце сожжёт всех, кто останется на поверхности, вот народ под землю и ломанулся. Я невольно представила себе человеческую давку на погружённых в кромешную темноту крутых эскалаторах и мне чуть снова не поплохело. — Как можно было поверить что Солнце кого-то сожжёт?! Таких мощных вспышек просто не бывает! — А как можно было поверить, что через вакцину от коронавируса людьми будет управлять Билл Гейтс? На это у меня ответа не нашлось и я решила сосредоточиться на вещах, относящихся непосредственно к нашей участи. — Почему Муртаза вернулся на велосипеде? Юсик виновато вздохнул, будто нёс ответственность за своего дядюшку, потерявшего где-то один из внедорожников моего отца. — Да там жопа что творится, на подъездах к Москве. Толпы, пробки, проехать невозможно. Дяде пришлось бросить машину и идти пешком. Потом вот велик подвернулся… он не украл его, ты не думай! На дороге нашёл, кто-то бросил. Там много вещей побросали, без них идти легче. — Куда идти? — горько спросила я, в красках представив себе описанную Юсиком картину, — Где они все надеются спрятаться? Нет безопасных мест, солнечная активность — это же не война и даже не землетрясение. Она — как конец света, сразу везде и для всех. — Начало света! — вдруг сказал Юсик и утвердительно кивнул сам себе. — Что? — Я говорю, что это не конец света, а начало! Вспышки же становятся всё сильнее, всё ярче, света всё больше! Начало света. Я вздрогнула. Если всё, что происходит сейчас — лишь начало, то что нас ждёт в конце? Как будет выглядеть мир, в котором не останется ничего, кроме света? Белого, ослепительного, безжалостного света? Чем это лучше вечной тьмы? И, чтобы отогнать внезапный страх, я сварливо буркнула: — Тем более глупо куда-то бежать. — Ну, Москва и правда не лучшее место для встречи хоть конца света, хоть начала, — мудро заметил Юсик, — Чем больше город, тем жёстче в нём будет замес, если что. Да и в неотапливаемых квартирах жить теперь — такое себе. Холодно же. А у людей дети. Стало стыдно. Комнатная мимоза, у которой под боком оборудован лагерь, годящийся даже для зимовки в тайге, а вокруг выставлена вооружённая охрана, вздумала осуждать простых горожан за решения, принятые в экстремальной ситуации! — Дядя говорит — очень опасно сейчас в городе, — продолжал Юсик, не подозревая о моих внутренних угрызениях, — Там уже почти гражданская война! Правильно люди бегут. И это точно умнее, чем лезть в подземку. Чтобы отогнать опять начавшие тесниться в голове образы тёмных станций и тоннелей метро, куда обезумевшие от страха люди набились как сельди в бочку, я торопливо спросила: — Так зачем Муртаза в Москву-то ездил? Тебе удалось это узнать? Плечи Юсика опустились. — Нет, не удалось. Дядя об этом сказал твоему папе, наверно сразу как вошёл. А я к кабинету не сразу подкрался… Там темно, боялся налететь на что-то и зашуметь. Ну и услышал только про Москву и про велосипед… Конечно, я была разочарована, но показать это Юсику не имела права. Не имела права и посылать его шпионить за собственным дядюшкой, который, поймав племянника за столь гнусным занятием, оторвал бы ему голову. Поэтому делано безразлично махнула рукой. — Да и ладно! Наверно не было там ничего важного. Я сама напридумывала, а… Продолжить не удалось, потому что в этот момент на веранде дома появился свет. Неяркий луч фонарика, который пометался из стороны в сторону, упёрся в брошенный Муртазавром велосипед, и двинулся к нему. Стемнело на тот момент уже настолько, что разглядеть что-то помимо фонарного луча не получилось, но по лёгким крадущимся шагам я поняла что из дома вышел не Муртазавр и не отец, а значит… — Таня! Луч опять заметался, на этот раз по стволам окружающих дом деревьев. Но он был слишком слаб, чтобы нащупать среди них меня и Юсика, поэтому я позвала снова: — Таня, это мы! Мы здесь! Луч стал приближаться, а судя по сопровождающим его движение звукам, Татьяна зачем-то подняла с земли добытый Муртазой велосипед и теперь катила его рядом с собой. Мы с Юсиком дожидались её, болезненно щурясь. Удивительно, каким резким и неприятным становится электрический свет, стоит лишь самую чуточку от него отвыкнуть! — Юля? Юзеф? Я думала, вы у себя наверху… Звёзды же сегодня яркие будут. Звёзды уже были яркие. Млечная дорога протянулась через небосвод во всём своём великолепии и тусклый багрянец умирающего заката на горизонте почти не затмевал её сияния. Скоро можно и наверх, в обсерваторию, тут Таня права. — Скоро пойдём, — эхом моих мыслей отозвался Юсик, — Не хотите с нами, тёть Тань? Сегодня такое увидеть можно! Фонарик у Татьяны был налобный, такой же, с каким вчера ходил по дому отец. Поняв, что светит нам прямо в глаза, она выключила его, и тогда я увидела, что домработница одета в широкие джинсы и короткую куртку с капюшоном, что на ногах у неё ботинки на плоской подошве, а за плечами — рюкзак. Мой рюкзак. Когда-то давно я ездила с ним в гимназию. Ядовито-розовый с мультяшным принтом, он выглядел легкомысленно, но был вместительным и прочным, с широкими лямками, которые не врезались в плечи. Такой рюкзак вполне годился для того, чтобы взять его с собой в долгую трудную дорогу. Я сразу всё поняла. — Таня, не надо! В городе сейчас очень опасно! — Мне не в город, — тихо ответила Татьяна, — Мне на дачу к сыну. Там сейчас вся наша семья. Вам я здесь уже ничем не пригожусь. — Пригодишься! — взмолилась я, — Скоро всё будет как раньше! Надо просто переждать несколько дней! — Боюсь, что дольше, Юленька, — по её голосу было слышно, что Таня пытается улыбнуться, — Мы все ошиблись… Недооценили проблему. Мне нужно было сразу ехать к детям, но я рада, что провела эти дни с вами. Юсик вдруг стал очень строгим, бесшумно поднялся. — Тёть Тань, вы не представляете что творится снаружи. Вы не доберётесь. Это слишком опасно, дождитесь хотя бы утра, нельзя же ночью… Таня снова улыбнулась, кажется сквозь слёзы. — Спасибо, Юзеф. Ты хороший мальчик. Береги себя и Юлю. А ты, Юля, береги папу. Он очень тебя любит, ты у него одна. Я не была у папы одна, у него был ещё Андрей, до которого мы так и не смогли дозвониться. Взрослый Андрей. Далёкий Андрей. Андрей, который давно не нуждался в отцовской заботе и близости. Наверное, Таня права… — Я возьму, велосипед, можно? Надеюсь, Муртаза не будет против? — Да он про него и не вспомнит, — потерянно буркнул Юсик, — Тёть Тань, я вас провожу. Татьяна кивнула, шагнула ко мне и крепко обняла. А я никак не могла поверить в то, что она действительно уходит. По-настоящему уходит вот так, крадучись в ночи, с одним рюкзаком, одна! Уходит туда, где только темнота и мародёры, где больше не ходят автобусы и электрички, где вряд ли кто-то окажет помощь в случае беды, потому что в этот смутный час беда пришла ко всем… — Таня, останься! Ну пожалуйста! Она осторожно оторвала от своей куртки мои скрюченные пальцы. — Прости, Юля, но в такой момент я должна быть со своей семьёй. Передай папе от меня спасибо за всё. Не поминайте лихом, и храни вас Господь! Я не успела ничего ответить — Татьяна уже уходила. В сумерках, почти ставших ночной темнотой, с трудом различались их с Юсиком силуэты, удаляющиеся по садовой дорожке в сторону ворот. Между ними, позвякивая, катился велосипед, которому предстояло новое путешествие. А больше я ничего не увидела, потому что из глаз закапали слёзы, и пришлось сердито вытирать их рукавами, силясь унять дрожащий на губах жалобный скулёж. Татьяна всегда была для меня больше, чем просто домработницей. Я помнила её ровно столько, сколько и себя. Её стряпню, её уют, её руки, появляющиеся словно из ниоткуда и ограждающие меня от острых предметов и твёрдых углов, её ненавязчивую, но полную любви заботу. Она не заменила мне мать потому что умела держать дистанцию и соблюдать субординацию, но родным человеком всё-таки стала. И отпускать её было очень больно. Гораздо больнее, чем думать о том, что мы потеряли связь с Андреем. Юсик вернулся, сгорбленно сел на скамью. Сказал, будто оправдываясь: — Я отдал тёте Тане один из дядиных пистолетов. Их ещё много осталось… А она, оказывается, умеет стрелять. В молодости в ВОХРе работала. А мы и не знали. Не знали… Мы, наверное, многого не знали о женщине, которая все эти годы была рядом и заботилась о нас. Я шумно подышала, чтобы высушить слёзы. — Скажи Муртазе, что это я отдала Тане пистолет. Хотя нет… я сама ему скажу. На меня он орать не станет. Юсик не возразил, и мы замолчали, глядя в темноту. Темноту очень плотную, какую-то спрессованную, такую, что взгляд тонул в ней безвозвратно, как в чёрной дыре. Это было неприятно, и я примостила затылок на спинку скамьи так, чтобы смотреть вверх и видеть только звёзды — единственный оставшийся у нас источник света. Юсик последовал моему примеру и теперь тоже сидел, запрокинув голову. В царящей вокруг непривычной тишине я слышала его ровное дыхание, оно совпадало с ритмом моего дыхания, и от этого почему-то становилось спокойнее. Наши взгляды, согласно теории Юсика, сейчас находились за сотни тысяч световых лет отсюда и блуждали от звёзды к звезде где-то в невообразимой глубине космического пространства. Я им завидовала. А потом звёзды померкли. Их мерцание потускнело, а само небо перестало быть бархатно-чёрным и приобрело зеленоватый оттенок. Что-то менялось там, наверху. Что-то зарождалось в вышине, и темнота вдруг начала отступать, разгоняемая летящими всполохами призрачного света. Я ахнула, резко выпрямилась, и почувствовала как рука Юсика нащупала и сжала мою ладонь. — Юля… это же… — Северное сияние! Это северное сияние! Ну конечно! Оно и должно было… папаааа!! В ночном безмолвии сада мой вопль прозвучал оглушительно, и почти сразу раздался топот на веранде. Не знаю что подумали услышавшие меня отец и Муртазавр, но из дома они вылетели как ядра из пушки. Вылетели, сбежали по ступеням крыльца… и замерли с поднятыми вверх лицами. Северное сияние уже захватило половину неба. Медленно колышущиеся зелёные и фиолетовые ленты протянулись в высоте от горизонта до горизонта, заливая землю волнами скользящего прозрачного света. За свои почти 18 лет я много где успела побывать. Без преувеличения объездила полмира, но ни разу судьба не заносила меня в те широты, где свечение верхних слоёв атмосферы является нормой, и сейчас я видела его первый раз в жизни, не считая, конечно, фотографий и видеозаписей. Но ни то, ни другое, как оказалось, не передавало и малой доли доли красоты и величия этого удивительного природного явления. Со стороны ворот донеслись взволнованные выкрики, изрядно сдобренные матерками, — охранники Муртазы, несущие там дежурство, тоже по достоинству оценили открывшееся им зрелище. А сам Муртаза как-то незаметно оказался рядом с нами. И ничего не сказал Юсику, который по-прежнему держал меня за руку. Он тоже знал, что правила изменились. — Это из-за Солнца? — голос таджика звучал непривычно тихо, почти робко. Взгляд был устремлён вверх, а седые волоски в чёрной бороде блестели, отражая льющийся с неба свет. — Да, — так же тихо ответил Юсик, а затем добавил что-то неразборчивое на своём родном языке. А я подумала о Татьяне, очень ясно представила как она сейчас остановила велосипед где-то на обочине пустой дороги и тоже смотрит в небо, забыв о том, что должна торопиться. Подошёл отец. Глянул на наши с Юсиком сцепленные ладони, непонятно усмехнулся, но сказал о другом: — Красиво, чёрт побери! Теперь так будет каждую ночь? Я покашляла, прочищая горло. Оно, оказывается, совсем пересохло. — И каждую ночь, и намного красивее, папа! Мощность солнечных вспышек возрастает, а значит и северные сияния станут ярче. Может быть, мы даже увидим такое, чего ещё никто никогда не видел до нас! Самое невероятное световое шоу в истории человечества! Световое шоу и сейчас было что надо. Возможно, даже не каждому жителю северных широт доводилось наблюдать что-то подобное. Гигантские сияющие полотна полоскались в небесах и медленно плавились в цветовом диапазоне от изумрудно-зелёного до пурпурно-розового. Звёзды мерцали сквозь их прозрачную кисею, как затухающие искры праздничного салюта. И казалось странным, даже пугающим, что такое грандиозное действо происходит в полной тишине. — Ради этого стоило жить, даже если мы завтра умрём… — прошептала я, но так тихо, что никто не услышал. Прошли минуты, может быть, и десятки минут. Шея у меня совсем затекла, и когда я наконец опустила голову, чтобы оглядеться вокруг, то почувствовала боль. Но красиво было не только в небе, на земле тоже. От недавней спрессованной тьмы не осталось и следа, дом покачивался и плыл на волнах скользящего света, в оконных стёклах отражались голубые и зелёные огни, словно внутри завелись привидения. Садовые деревья и их тени двигались в медленном завораживающем танце, дорожки уводили в туманную бесконечность. Всё было как во сне, зыбком и переменчивом. Первым проснулся Муртазавр. — Юзеф, пошли. Сменишь Ахмеда, ему пора отдохнуть. Юсик послушно поднялся, кивнул мне, и последовал за дядюшкой. Я хотела окликнуть его, спросить, а как же запланированные нами ночные наблюдения, но потом снова посмотрела на небо и промолчала, подумав, что пытаться вглядываться в глубины космоса сквозь северное сияние, наверно, ещё более бессмысленно, чем делать это из центра Москвы с её чудовищным световым и атмосферным загрязнением. Всё одно — ничего не увидишь. Да и без того есть на что посмотреть. — Пойдем тоже, дочь, — вздохнул отец, — Перекусим на сон грядущий, пока в доме ещё сохранились остатки тепла. Успеешь небом налюбоваться, вся ночь впереди. Мы поужинали в пустой и гулкой, как собор, столовой. При свете мерцающих на столе свечей я рассказала отцу об уходе Татьяны. Он не удивился и не рассердился, даже услышав про отданный ей пистолет. Лишь долгим взглядом посмотрел на ведущий в кухню тёмный дверной проём, словно привыкая к мысли о том, что Татьяна из него больше не появится. Грязная посуда осталась на столе вместе со свечными огарками, никто из нас не стал убирать её ни в посудомоечную машину, ни в раковину. Мне хотелось поскорее покинуть ставший пустым и холодным дом, который без Татьяны словно лишился души, а отец выглядел усталым и явно нуждался в отдыхе. Зато в палатке было тепло, даже жарко! Уютно гудел газовый обогреватель, чем-то похожий одновременно и на печь, и на камин. Сама палатка оказалась неожиданно просторной — отцу даже не пришлось наклоняться, входя под её полог. Внутри не нашлось спальных мешков, как я ожидала, зато стояли две низкие раскладушки с наброшенными поверх них одеялами. В изголовье каждой — бутылка воды, в изножье — складные дачные стулья. — Папа? — спросила я, когда мы улеглись на свои места, — Муртаза добрался туда, куда ты его посылал? Отец помолчал, но потом всё-таки ответил: — Добрался. Я знала, что когда он говорит так коротко и сухо, допытываться о чём либо ещё не имеет смысла, поэтому лишь уточнила: — Значит, всё хорошо? — Да. Спи. Но я ещё долго не спала. Лежала в тканевой темноте палатки и думала о том, как северное сияние равнодушно освещает заснеженные крыши замерзающего Норильска. И степи Волгоградской области. И леса Кузбасса. И едкий чёрный дым, вырывающийся из вентиляционных шахт Казанского метро. И полную неведомых опасностей дорогу, убегающую под колёса Татьяниного велосипеда. И нашу с Юсиком опустевшую обсерваторию под открытым стеклянным куполом. Медленные переливы меняющего оттенки света отражаются в направленных вверх линзах телескопа и скользят по моей холодной постели, которую я сегодня так и не заправила.