Девять дней начала света

Семь громоздких внедорожников остались стоять на тротуаре за нашими спинами. Я оглянулась на них только один раз и поспешила отвернуться, потому что глаза вдруг защипало от подступивших слёз — такими неожиданно беззащитными показались мне эти брошенные автомобили! Их распахнутые дверцы напоминали руки, умоляюще протянутые нам вслед. Тогда, чтобы прогнать грустные мысли и быть хоть чем-то полезной остальным, я решила взять на себя обязанности часового и начать внимательнейшим образом наблюдать за окрестностями, ведь мне единственной из всех не нужно было отвлекаться даже на то, чтобы двигать ногами. Группа мужчин, которую мы недавно заметили, уже исчезла, но это вовсе не означало, что мы здесь одни. Люди были. Людей просто не могло не быть среди плотной многоэтажной застройки, рядом с одной из станций московского метрополитена. И царящая вокруг обманчивая пустота этого не опровергала, но давала возможность предположить, что наша процессия выглядит достаточно грозно для того, чтобы любой её увидевший, предпочёл остаться незамеченным. Наверняка ведь за минувшие дни большинство горожан уже успело понять, чем чреваты встречи с такими вот вооруженными группами. Но при этом за нами наблюдали, это я знала точно. Наблюдали из-за углов, из-за застывших на проезжей части машин, из многочисленных окон, из темноты приоткрытых подъездов. А все подъезды, которые попадались мне на глаза, были открыты, что выглядело непривычно и даже зловеще до тех пор, пока я не поняла, что просто с отключением электричества размагнитились и перестали работать дверные доводчики. А метро и правда оказалось совсем рядом. Не скажу точно, сколько времени мы двигались по некогда оживлённой улице, мимо разбитых витрин и ставшей никому не нужной рекламной пестроты, но красную букву «М» впереди я увидела даже до того, как ремни изобретённого отцом импровизированного седла начали причинять мне заметное неудобство. И что-то там было неправильно под этой буквой, что-то вызвало тревогу даже на том расстоянии, на котором и разглядеть ещё ничего толком не получалось. — Папа, метро! Но оно… Я не успела договорить. Шагающий во главе нашей группы Муртазавр вдруг резко поднял вверх правую руку, и все остановились. — Вход разрушен, что ли… — растерянно начал было чей-то голос, но на него шикнули. А зоркий Юсик, который даже в условиях подмосковного светового загрязнения невооружённым глазом видел на ночном небе звёзды пятой величины, приподнялся на цыпочки и сказал: — Вход не разрушен. Он сгорел. Теперь и я видела траурную черноту пепелища там, где полагалось быть блеску стекла и металла. — Это что же, здесь нам в метро не попасть? Надо идти к другой станции? — спросили сзади и мне показалось, что я узнала голос рыжего охранника. Того самого, что на пару с Георгием получал от Муртазавра люлей в столовой нашего дома. — Да с чего бы? — ответили ему, — Дырка-то под землю не сгорела. — Там не только пожар был, — снова сказал Юсик, чьи глаза уже слезились, так пристально он всматривался в конец улицы, где над замершим потоком автомобилей висела, как мираж, красная «М», — Там перед входом ещё… — Подойдём ближе! — перебил его отец, и все снова двинулись вперёд, медленно и напряжённо. Но прошло не меньше трёх минут, прежде чем и мне удалось разглядеть то, что увидел Юсик. Вестибюль метро, ранее бывший стеклянным и прозрачным, совсем как купол покинутой мною обсерватории, теперь представлял из себя обугленную металлическую конструкцию с зияющим провалом там, где полагалось быть дверям. И перед этим провалом виднелось что-то похожее на сваленную в кучу одежду. Мой испуганный взгляд выхватывал из этой кучи то рваный рукав, то торчащий ботинок, то синюю джинсовую ткань в тёмных пятнах, то… — Папа… — я бессознательно впилась скрюченными пальцами в отцовские плечи, и он дёрнул мышцами спины. — Тише, дочь. Я вижу. — Там тоже мёртвые! Целая… целая гора! — Тише, говорю. Не смотри на них. Муртаза! Возьми нескольких ребят, и сходите проверьте что там. А когда группа из отобранных Муртазавром десятка человек двинулась дальше по улице, отец попросил Юсика помочь мне спуститься с его спины, что было очень кстати. Ременные петли ощутимо врезались в тело, и спину уже ломило от напряжения, так что я с большим облегчением расположилась на прошлогодней траве газона, куда меня опустил Юсик. Трава была холодной и колючей, но я надеялась, что долго ждать не придётся, ведь сгоревшая станция метро уже совсем рядом, а наши до зубов вооружённые охранники во главе с Муртазой как раз приближаются к ней. Приближаются, осматриваются, обходят вокруг сваленных в кучу тел перед обугленным входом, и… по-одному исчезают внутри. — Папа… — Всё нормально, они только проверят, свободна ли дорога. Я посмотрела на Юсика и увидела, что он кусает побелевшие губы, явно переживая за своего пропавшего из виду дядю. Остальные, те, кто остался с нами, тоже выглядели напряжёнными до предела, стояли в одинаковых позах, подавшись вперёд, будто сторожевые псы, учуявшие чужака на своей территории, и явно ничего хорошего не ждали. А как можно было ожидать чего-то хорошего, глядя на эту груду мёртвых человеческих тел? Потянулись томительные минуты бездействия. Зловещая тишина висела над утренней Москвой вперемешку с дымом близких и далёких пожаров. Чтобы хоть как-то скоротать время я стала прислушиваться к себе, но вчерашнего страха перед неизбежным спуском под землю не обнаружила. Не обнаружила вообще каких либо ярких эмоций. Разве что удручали по-прежнему висящие над головой постылые тучи, из-за которых, даже несмотря на переходящее в день утро, казалось будто вокруг сгущаются вечерние сумерки. Неужели мне суждено уйти в темноту, так и не увидев глубокого голубого неба, не попрощавшись с ним? Раздались выстрелы. Очень далёкие, приглушённые расстоянием и толщей земли, но в тишине затаившегося мегаполиса они всё-таки были нами услышаны. Меня тряхнуло нервным ознобом с головы до ног, а вот остальные, включая отца и Юсика, даже не вздрогнули, будто ждали именно этих звуков. — Папа… — жалобно позвала я, пытаясь приподняться на культях, чтобы дальше видеть. Как же мне сейчас не хватало моего кресла на колёсах, оставшегося стоять на асфальте подъездной дорожки у ворот нашего опустевшего дома! Я словно второй раз лишилась ног, но осознала это только сейчас, посреди одной из московских улиц, сидя на сухой прошлогодней траве посреди газона, который грядущим летом вряд ли кто-то подстрижёт. — Всё нормально, Юля, — отцовская ладонь легла мне на плечо, — Сейчас Муртаза с ребятами расчистят дорогу, и мы тоже спустимся вниз. Расчистят дорогу. Это прозвучало так буднично, будто речь шла об уборке снега, а не о… Я посмотрела на Юсика, но он не сводил взгляда с того, что ещё совсем недавно было стеклянным вестибюлем метро, а теперь напоминало скорее спуск в преисподнюю. И спустя ещё одну чудовищно долгую минуту, в течение которой до нас продолжали всё реже и реже доноситься выстрелы, там показалась человеческая фигура с закинутым на плечо автоматом. Фигура, встопоршив чёрную бороду, призывно махнула рукой, и Юсик испустил долгий вздох облегчения. — Парень, помоги Юле забраться мне на спину, — попросил его отец, тоже заметно расслабившись, — Кажется, порядок. Вдвоём они уже почти привычно закрепили меня в ременном седле, я обхватила руками отцовскую шею, и все мы двинулись к станции метро, к ждущему нас возле сгоревшего вестибюля Муртазавру. Очень не хотелось видеть приближающиеся с каждым шагом сваленные друг на друга тела, поэтому мой взгляд блуждал по сторонам. И в этом даже был смысл, ведь никогда не знаешь, откуда может появиться опасность. Опасность не появилась. Мы без приключений достигли сгоревшего вестибюля, где к Муртазавру уже присоединились остальные мужчины, успевшие подняться из темноты неработающего больше метрополитена. Они стояли, закинув оружие кто на плечо, кто за спину, и выглядели чем-то очень довольными, но их расслабленные позы и широкие улыбки не обманули меня. Это были уже почти волки, в них осталось совсем мало человеческого. — Всё путём, Шурави, — отрапортовал Муртаза, — Там не так много людей оказалось, да и вооружены они были кое-как. Зато понтов! Он презрительно фыркнул, а мне захотелось зажать уши и зажмурить глаза. Тогда, может, получилось бы представить, что всё это, — и подёрнутая дымом пожарищ замолчавшая Москва, и груда мёртвых тел, небрежно сваленных друг на друга, и недавняя стрельба под землёй (ведь я и до слов Муртазы прекрасно знала, что она означает!) — всего лишь сон. Просто очередной кошмар, один из тех, что время от времени возвращаются ко мне эхом из бесконечного чёрного туннеля. Но зажмуриться не получилось, потому что отец уже нёс меня сквозь обугленный дверной проём и под его ногами хрустели осколки битого стекла. Я в последний раз обернулась на обложенное серыми тучами небо, на бесконечную пробку мёртвых автомобилей, тянущуюся по улице в обе стороны куда хватало взгляда, на дома с сиротливо распахнутыми подъездами. Заметила в одном из таких подъездов суетливое движение, как будто кто-то быстро высунулся наружу и тут же спрятался обратно, боясь быть замеченным. Но это уже не имело значения, потому что мы уходили. Уходили из человеческого мира в царство Великого Червя. Внутри сгоревшей коробки бывшего вестибюля гарью пахло так, что у меня запершило в горле. Толстым слоем копоти и пепла были покрыты турникеты, автоматы продажи проездных билетов, вещи, в беспорядке разбросанные на полу. Вещей здесь было много, но мусором они не выглядели. Чьи-то сумки и рюкзаки, предметы одежды, недопитые бутылки с водой… опрокинутая детская коляска под рамкой металлоискателя. Люди бежали в метро с вещами и с детьми, возможно, в панике, в давке, теряя то, что взяли с собой. Такой сценарий произошедших здесь событий был, несомненно, ужасен, но я решила придерживаться его, потому что иной вариант, тот, который объяснял трупы у входа и пожар в вестибюле, пугал меня меня гораздо больше. — За эту станцию война была, что ли? — шёпотом спросил Юсик о том, о чём спрашивать для нашего же душевного спокойствия не следовало. Я даже хотела шикнуть на него, но не успела. — Ага! — радостно отозвался Георгий (и кто бы сомневался что это будет он!), — Сначала в метро тупо кто попало набился и сидели там, тряслись. Потом уже пришли другие, гораздо лучше организованные. Выкинули первых, устроили на станции свой лагерь. Но бумеранг им прилетел-таки. — Сколько их там было? — спросил отец, и мне снова захотелось зажать уши. — Человек тридцать или поболе, — ответил за Георгия другой охранник. Высокий, худой, он был абсолютно седым и почти всегда молчал, — Но с огнестрелом только четверо. Они и стрелять начали. Вместо приветствия. — Ну! — опять встрял Георгий, — Мы-то просто пройти хотели, на кой хрен нам сдалась их станция, а они сразу за стволы! Вот и получили. — Это были мародёры? — спросил Юсик, как мне показалось не из искреннего интереса, а чтобы я услышала, что погибли отнюдь не невинные люди, — Это они убили всех тех, кто лежит у входа? — Думаю, да, — кивнул седой, — Может, это было такое предупреждение для всех, чтобы не совались, что эта станция занята. — У них там целый склад, — робко заметил рыжий охранник, который старался держаться поближе к Георгию после того, как их на пару отметелил Муртазавр, — Наверно, магазины чистили, квартиры… — Ну и земля им стекловатой, — буркнул отец, останавливаясь перед неподвижной лентой эскалатора. А уводила она во тьму. Серый свет пасмурного дня, проникающий снаружи, ложился на ступени и слабел, спускаясь по ним вниз, чтобы наконец раствориться в непроницаемой черноте. В которой скоро бесследно растворимся и мы. Как можно было решиться на это безумие? Отец поднял руки и я увидела, что он натягивает на голову ремешок уже знакомого мне налобного фонаря. Юсик и Муртазавр последовали его примеру, у некоторых охранников фонари оказались прикручены прямо к стволам их автоматов, и таким образом без личного источника света осталась только я. Хотела сказать об этом, но вспомнила, какое зрелище поджидает нас внизу и решила, что пока обойдусь и так. Отец сделал шаг вперёд, и мы стали опускаться в чёрный колодец эскалатора, как тонущие люди в бездонную пучину. Ступени подо мной проплывали назад и вверх, туда, где кружок пасмурного дневного света становился всё дальше и меньше. На ступенях тоже попадались потерянные вещи и просто мусор. Чья-то кепка, скомканный лист бумаги, пакет из-под чипсов, кофейный стаканчик, красная туфелька на тонком каблучке… Увидев туфельку, я торопливо отвела глаза, чтобы не думать о том, что стало с её хозяйкой. Плохую же обувь она в тот день выбрала. Лично мне так никогда и не довелось походить на каблуках, но не думаю, что я стала бы их фанаткой. Никогда не понимала зачем усложнять себе жизнь неудобной одеждой и обувью? Отец шёл сразу за Муртазой, а перед ним двигались ещё человек десять, которые загораживали мне обзор, поэтому о том, что наш спуск закончен, я узнала только когда вдруг оборвались тянущиеся по обе стороны от меня поручни эскалатора, а его полотно сменилось плиткой. — Юля, закрой глаза! — велел отец, но опоздал, потому что в мечущихся лучах двух десятков фонарей я уже увидела разбросанные по станции тела. Лежали они неуклюже, в каких-то неправильных позах, как будто были тряпичными куклами, внезапно брошенными кукловодом в самый разгар кукольного представления. На одежде кукол виднелись рваные отверстия, вокруг которых расплывались пятна чего-то вязкого и густого. Конечно, это была кровь, но на кровь она почему-то не походила, напоминала скорее застывший битум. Все убитые оказались молодыми мужчинами. Рядом с некоторыми виднелись куски арматуры, монтировки, и прочее, видимо, служившие им оружием, с которым они напали на Муртазавра и его бойцов. Большая ошибка. — Может, стоит пошариться тут? — предложил кто-то из идущих впереди, — Можно много полезного найти. Жмурики сюда до хрена чего стащить успели! Действительно, успели. Вдоль обеих пустых платформ громоздились коробки и ящики с консервами, крупами, снеками, водой и алкоголем. Поверх них была кучами свалена одежда, как летняя, так и зимняя. Тут же виднелась разнообразная техника, в основном телевизоры и компьютеры, но заметила я также пару стиральных машин, ноутбуки, игровые приставки, и даже холодильник. Не то мародёров настолько обуяла жадность, не то они одурели от вседозволенности, но, как сороки, тащили в своё гнездо всё подряд. Ну серьёзно, зачем нужна бытовая техника на обесточенной, погруженной во тьму станции метро? Может, они хотели запитать её от бензогенератора и пользоваться прямо здесь? Или рассчитывали когда-нибудь всё это продать? Теперь уже не спросишь… — Вот же хапуги, да? — шепнул рядом Юсик, с которым мы, как обычно, мыслили в одном направлении, — А на тот свет с собой ничего и не забрали… — Некогда шариться! — отверг Муртазавр прозвучавшее ранее предложение, — Да и на кой нам это барахло? В убежище будет всё необходимое. Мертвецы остались позади, украденные ими при жизни вещи, тоже. Теперь по обе стороны от нас тянулась пустая платформа, обрывающаяся в чёрные провалы туннеля. Тогда я и почувствовала первые симптомы надвигающегося приступа клаустрофобии. Дыхание стало прерывистым, сердце забилось беспорядочно, как пойманная птица о прутья клетки. Отец почувствовал это, остановился. — Таблетку выпьешь? Дать воды? Желание ответить утвердительно было велико, но я нашла в себе силы покачать головой. — Пока не надо. И думала, что отец попробует уговорить меня всё-таки принять лекарство, возможно, даже рассердится на моё упрямство, но он неожиданно согласился: — Правильно, потерпи немного. В экстремальных условиях организм человека мобилизует скрытые ресурсы, по себе знаю. И может быть, именно экстремальных условий тебе всегда и не хватало для того, чтобы победить свой страх. В его словах был смысл. Ведь и впрямь легко страдать от давящего ощущения сжимающихся вокруг тебя стен, зная, что в любой момент можно выйти в сад или подняться под прозрачный купол обсерватории, а что делать здесь и сейчас, под многотонной толщей земли, в кромешной темноте? И кто знает, вдруг именно это заставит мою фобию капитулировать, просто потому что ни у неё, ни у меня не будет иного выбора? — Нам туда, Шурави, — сказал Муртаза и продемонстрировал отцу тускло светящийся экран своего телефона-кирпича с развёрнутой на нём картой московского метрополитена. Надо же, наш неглубокий и прямой, как единственная извилина Муртазавр, с его сугубо житейским складом ума сумел сделать то, что не удалось мне, возомнившей себя солнечных дел знатоком. Уберечь свой смартфон в условиях непрерывно бушующей вокруг нас электромагнитной бури. Моё почтение. — Идём! — велел отец, и все мы направились к правому краю платформы, за которым, словно разверстая пасть чудовища, непроницаемой чернотой зиял вход в тоннель. Я зажмурилась и в такт шаркающим вокруг меня шагам стала отсчитывать по четыре секунды на каждый вдох и выдох. Не открыла глаз даже тогда, когда поняла по звукам, что мужчины один за другим начали спрыгивать вниз, на рельсы, только сказала: — Папа, ты не прыгай, там лестница должна быть, у самой стены. Мой совет был услышан, и мы воспользовались лестницей. Я боялась, что отцу будет трудно спуститься по ней со мной на спине, но он словно и не заметил лишнего веса, а вот мне пришлось приложить усилия, чтобы удержаться в своём импровизированном седле. Полукруглый свод тоннеля надвинулся, поглотил нас, свет фонарей отразился от близких стен и темноты стало даже меньше, чем на станции, но я этим не обманулась и обречённо ждала первых признаков удушья и ледяных тисков ужаса. Даже заранее сунула руку под куртку, ближе к внутреннему карману, в котором лежали таблетки, чтобы суметь одним движением отправить их в рот до того, как потеряю контроль над собой. Один, два, три, четыре — вдох. Один, два, три, четыре — выдох. Дышать. Просто дышать и ни о чём не думать. Не думать о тысячах тонн земной породы над головой. Не думать о спрессованной темноте за пределами действия наших фонарей. Не думать о километрах извилистых тоннелей впереди. Не думать о тёмных станциях, полных не то затаившихся там людей, не то их мёртвых тел. И ни в коем случае не думать о том, кто или что ещё может скрываться здесь, в царстве Великого червя, где единственным действующим законом является его чёрная воля. А ещё изо всех сил надеяться, что в словах отца про скрытые резервы организма, которые мобилизуются в экстремальных ситуациях, окажется даже больше смысла, чем он сам в них вкладывал.