Девять дней начала света

Наши охранники больше не оберегали нас. Они не шли впереди, чтобы предупредить подстерегающую там опасность. Не шли по бокам, создавая иллюзию сплочённости. Они все вдруг оказались сзади, в нескольких метрах за нашими спинами, словно так и не осмелились догнать отца после того, как он вызвался идти первым, словно с тех пор пролегла между нами и ими некая незримая граница, которую нельзя пересекать. И было хорошо заметно насколько более целостной, более сбитой стала их группа. Как слаженно, почти синхронно они движутся, ступая след в след друг другу. Я, конечно, не могла этого знать, но почему-то вдруг преисполнилась уверенностью в том, что именно так и выглядит волчья стая, окружающая добычу. Это открытие напугало меня, захотелось поделиться им с отцом, чьё ухо было так заманчиво близко от моих губ. И хоть соблазн податься вперёд, чтобы шепнуть в это ухо свои подозрения, предостеречь о назревающей за нашими спинами угрозе, был велик, я этого не сделала. И даже не потому что в глухой тишине тоннеля любой, даже самый тихий шёпот долетел бы до ушей тех, кто шёл за нами, а их реакция могла быть непредсказуемой, но в этом просто не было необходимости. И Муртазавр, и Юсик, и особенно мой отец с его сверхъестественным звериным чутьём, не могли не видеть и не чувствовать того, что видела и чувствовала я. А значит, любая попытка предупредить их была бы уже лишней. Так, в гробовом молчании, мы миновали очередной перегон и приблизились к следующей станции. Она тоже оказалась пустой, если не считать нескольких тел, распростёртых на мраморном полу, но я лишь мельком увидела их в скользящем в свете фонарей, сразу поспешив отвернуться. Запомнились только жёлтые и кажущиеся неестественно длинными пальцы чьих-то рук, выброшенных в нашу сторону, словно в мольбе о помощи. Никто никак не прокомментировал эту картину и не стал строить предположений о причине гибели этих люди, — мы просто прошли мимо, молча и равнодушно. Прошли, чтобы снова скрыться в слепой кишке туннеля, направляясь дальше, к следующей станции. Последней перед переходом на красную линию. Все устали, это чувствовалось. Усталость повисла над нашим, теперь разбившимся на две почти враждебные группы, отрядом, как туча таёжного гнуса, мешающая идти, тормозящая движение. Об общей усталости говорил и звук шагов, ставший по-стариковски шаркающим, и утяжелившееся дыхание. Что и неудивительно, ведь мы уже несколько часов провели под землёй, и по моим внутренним ощущениям время давно перевалило за полдень, но никто не предлагал сделать привал, и я догадывалась почему. В этом уже не было смысла. Дело близилось к развязке, и все это знали. Знала я, знал отец, знал Юсик и знал Муртазавр. Знали идущие вслед за нами охранники. Я чувствовала их колючие взгляды тем самым беззащитным местом пониже затылка, где ложбинка покрытой пушком кожи уходит под волосы. Очень хотелось оглянуться, но откуда-то появилась твёрдая уверенность в том, что делать этого нельзя. Что, если я обернусь, то вместо группы следующих за нами мужчин, увижу подкрадывающихся волков. Волков с прижатыми ушами, со вздыбленной на загривках шерстью, с немигающими огоньками зеленых глаз… Ведь они уже волки, да? Им больше не нужно притворяться людьми. И я не оглядывалась, и мы продолжали двигаться в вязкой тишине, и звуки наших шагов вели обратный отсчёт до того неизбежного момента, когда сгустившееся вокруг нас взрывоопасное напряжение, наконец, найдёт выход в том, что положит конец затянувшемуся взаимному притворству. И у меня почти вырвался вздох облегчения, когда за нашими спинами обманчиво спокойный голос произнес всего одно слово: — Шурави! Я уже рассказывала, что называть отца его прозвищем из девяностых дозволялось только Муртазе, и сам факт того, что кто-то ещё осмелился сделать это, уже о многом говорил. Отец остановился сразу. Развернулся чётко, одним движением, как на строевой подготовке, словно подчиняясь ему одному слышимой команде или готовясь встретить прямой удар. Его лицо при этом осталось абсолютно спокойным и я вдруг испытала внезапный и, возможно, неуместный прилив гордости за этого человека, чья кровь текла по моим венам. Муртаза и Юсик тоже остановились и тоже обернулись, не выказав ни малейшего удивления. Да и чему удивляться? Мы же все этого ждали. И я наконец-то посмотрела на тех, кто шёл следом за нами. Они не превратились в волков. Это всё ещё были люди, но уже сбросившие маски притворства, на их лицах застыло жёсткое выражение неприкрытой ненависти. Они стояли тесной группой, плечом к плечу, стволы их автоматов смотрели в нашу сторону, а лучи налобных фонарей образовали ослепительный круг света посреди темноты. Так софиты освещают сцену, на которой вот-вот должно свершиться заключительное действо затянувшегося уже представления. И действо началось незамедлительно. — Шурави! — повторил седой охранник. Он и Георгий оказались на полшага впереди остальных, чем-то неуловимо похожие, словно ставшие вдруг одним целым. Только седой не сводил прищуренных глаз с моего отца, а вот Георгий смотрел на меня, чуть заметно кривя губы в намёке на улыбку. — Чего тебе, Ряха? У седого дёрнулась щека, а я с трудом сдержала смешок, догадавшись, что отец ответил охраннику прозвищем на прозвище. Ряха. Интересно, за что его так? — Того! Ничего не хочешь нам рассказать? — Например? — Например, о том, о чём тот старик тёр! Что там у нас с Красной линией? Отец пожал плечами, а я чуть приподнялась и опустилась вместе с ними. — О чём старик говорил, вы и сами слышали. Остальное узнаем, когда дойдём. — Вот как? — седой вдруг оскалился совсем как один из тех псов, которых мы видели наверху, — А хочешь я тебе сам всё расскажу? Красная линия охраняется ФСОшниками, не так ли? И им очень хорошо известно, кого туда можно пропускать, а кого полагается пристрелить на подходе. И было задумано, что вы, четверо, пройдете дальше, а мы ляжем в тоннеле. Я почувствовала, как напряглась отцовская спина, и подумала что сейчас он начнёт яростно отрицать услышанное, но этого не произошло. И чем дольше длилось молчание, тем шире становился собачий оскал седого. Первым затянувшейся тишины не выдержал Георгий. Он смачно плюнул, целясь отцу под ноги, но так как расстояние между нами было не менее трёх метров, плевок бездарно упал где-то посередине. — Ну и сука ты, Шура! Мог ведь просто по-тихому свалить, но ты нам с три короба наобещал и с собой потащил, чтобы задницу твою прикрывали по дороге! Думал, мы тупые совсем? — Если не тупые, зачем пошли? — спросил Муртазавр, глядя на Георгия с таким нескрываемым презрением, что тот побелел от ярости. — А затем, чтобы узнать, где это ваше буржуйское логово! Глядишь, на будущее пригодится. — Ну и чего тогда забухтели раньше времени? — спросил на этот раз отец, — Идти-то ещё неблизко. — Так ведь хер знает, где у вас там санитарная зона начинается, за которой незваных гостей тупо отстреливают! Может, прямо на следующей станции, там же уже переход на красную линию. Впрочем, это ты нам сейчас расскажешь. — А если не расскажу? — отец по-прежнему оставался совершенно спокоен, и это не было блефом — я слишком хорошо его знала и могла бы распознать притворство. Так спокоен, словно мы сейчас не стояли вчетвером против восемнадцати (волков, волков!) вооружённых мужчин в пустом тоннеле замолчавшего метрополитена, где неоткуда было ждать помощи. — А если нет, то придётся вам сначала колени прострелить, а потом уже разговаривать, — с притворным сожалением сообщил седой, — С простреленными коленями все почему-то разговорчивее становятся. Тебе ли этого не знать, Шура. А Георгий вдруг пихнул его локтем и гоготнул: — Ну нет, всем колени прострелить не получится. У дочки-то его коленей и нет даже. Но с ней что-нибудь другое можно придумать. И Гошан подмигнул, но не седому и не отцу, а мне. — Идиоты, — даже с какой-то жалостью покачал головой отец, которого прозвучавшие угрозы, казалось, ничуть не обеспокоили, — Вы правда думали, что если будете знать где вход в убежище, то сможете туда попасть? Что хотя бы близко подойдёте? А Юсик, до сих пор молчаливый и неподвижный, вдруг фыркнул от еле сдерживаемого смеха. Седой перестал скалиться, его желваки заходили ходуном, но ответил он ровно, даже лениво: — Ну вот ты нас, идиотов, сейчас насчёт всего этого и просветишь. А заодно подаришь то, что за пазухой несёшь. На добрую, так сказать, память. Губы отца презрительно скривились. — Вот с этого и нужно было начинать, Ряха. Мародёром ты был, мародёром остался. — Почему же мародёром? Это не мародёрство, Шура, вы же пока не жмурики. А будете хорошо себя вести, может и не зажмуритесь, а потопаете дальше в свой бункер. Просто нужно уметь делиться. Особенно с теми, кого кинуть хотел, падла такая! Отец хмыкнул, Муртазавр что-то буркнул себе под нос, Юсик зябко повёл плечами, и из всего этого я каким-то образом поняла, что отпускать нас живыми никто не намерен, несмотря на только что прозвучавшее заверение. И казалось бы всё очень плохо, но мне почему-то совсем не было страшно. Ни страшно, ни даже обидно, ведь мы почти дошли. Вместо этого я чувствовала лишь горечь разочарования из-за того, что отец и Муртаза собирались обмануть этих людей (которые тогда ещё были людьми, а не волками), пожертвовать ими ради собственного спасения. — Папа, — шепнула я в отцовское ухо, которое теперь было багровым — единственный признак обуревающих его, тщательно скрытых эмоций, — Папа, давай просто отдадим им то, что они хотят, и уйдём? Отец чуть повернул голову, мазнул быстрым взглядом по моему лицу, и тоже едва слышно произнес сначала одно слово: — Прости… — а потом уже гораздо громче второе, — Муртаза! Таджик как-то странно дёрнул бородой, словно поставил ею в воздухе восклицательный знак и, подняв перед собой пустые ладони, обратился к седому: — Значит, отдать вам то, что мы несём с собой, говоришь? Ну, держи, братишка! Правая его рука неуловимым движением нырнула куда-то в складки куртки, а вынырнула уже сжимая в смуглом кулаке что-то круглое, что-то тускло блеснувшее металлическими гранями аккуратных квадратных долек, как на шоколадке. Стая волков испустила общий испуганный выдох и подалась было назад, но Муртазавр издал свой особенный, ни с чем не сравнимый рык, за который и получил от меня своё прозвище: — Стоять, мля! — его левая рука тоже поднялась, на миг соединилась с правой, а потом вскинула к потолку маленькое, но ярко сверкнувшее в свете фонарей колечко, — Стоять на месте, шакалы! И тогда я вдруг увидела, что никакие перед нами не волки, а всего лишь шакалы. Что они и были с самого начала шакалами. Не такие уж большие и сильные, совсем не грозные, смелые только стаей, только с теми, кто в меньшинстве. И сейчас, оказавшись вдруг перед лицом превосходящей силы, которой ничего не могли противопоставить, они послушно замерли, не сводя испуганных глаз с того, что Муртаза по-прежнему сжимал в правой руке. Гранату с выдернутой чекой. Отец внимательно оглядел застывшие как на стоп-кадре фигуры и, убедившись в том что все прониклись серьёзностью ситуации, удовлетворённо кивнул. — Значит, так, придурки. Рассказывать вам о диаметре разлёта осколков эргэдэшки я не стану, вы в курсе. Отбежать не успеете. Попробуете приблизиться или выстрелить, тем более взлетите на воздух. — Так вы вместе с нами! — хрипло выдохнул Георгий. Его голубые глаза не потеряли своей яркости даже в подземной темноте и сверкали холодной ненавистью, — Что, и дочку не жалко? — Очень жалко, — согласился отец, — Но лучше пусть так, чем то, что вы задумали. Я только сейчас поняла, за что несколькими секундами ранее он просил у меня прощения. И крепче прижалась к широкой родной спине. — Чего хочешь? — спросил седой. Его голос не дрожал, но прежней уверенности в нём уже не слышалось. — Уйти! — коротко ответил отец. — Так уходите. Или ты ждёшь, что мы отдадим вам оружие? По группе мужчин пробежал угрожающий ропот и Муртазавр поднял выше руку с зажатой в ней гранатой. — Не жду, — успокоил нашу бывшую охрану отец, — Да вы и не отдадите. — Конечно, не отдадим! — взвился за спинами остальных чей-то истеричный голос, и я не удивилась, узнав в нём рыжего, — Чтобы вы отошли, а потом издалека в нас гранату швырнули? Она у вас небось и не одна! Муртаза что-то брезгливо пробормотал по-таджикски, а Юсик вдруг придвинулся к нему и взял за руку. За левую, в которой суровый бородач по-прежнему сжимал блестящее колечко. А тот, как ни странно, руки не отнял, лишь посмотрел на племянника сверху вниз долгим, почти ласковым взглядом. И этот взгляд разбил мне сердце, потому что лучше всяких слов рассказал о том, что произойдёт дальше. — Прости, Муртаза, — негромко сказал отец, — Спасибо тебе, дорогой. — Иншаллах, Шурави! — отозвался таджик, не повернув головы, и мне не нужно было знать его язык, чтобы понять сказанное. Такова воля Аллаха. — Идём, парень, — отец положил ладонь Юсику на плечо и тот вдруг тонко сдавленно всхлипнул. Словно снова был двенадцатилетним мальчиком, оплакивающим своё сиротство. — Что это вы задумали?! — окликнул седой, поудобнее перехватывая автомат и уже откровенно целясь в голову не то отца, не то мою, торчащую над его плечом. — Уходим, — вроде даже с удивлением отозвался отец, — Как и собирались. Я уведу детей, а Муртаза догонит нас после того как вы тут с ним полюбовно разойдётесь. Не знаю, насколько понравился седому, Георгию, и остальным такой план, но что они могли сделать? Так и остались стоять на месте, глядя как мы разворачиваемся и уходим. — Юзеф! — окликнул Муртаза, когда нас уже разделяло расстояние, достаточно для того, чтобы ему пришлось повысить голос. Юсик обернулся сразу, рывком, с такой надеждой во взгляде, что я почти на физическом уровне почувствовала, как он хочет остаться здесь, броситься назад, к тому, кто заменил ему родителей. Но Муртаза не позвал его к себе. Лишь коротко сказал что-то по-таджикски и махнул рукой, веля уходить. Юсик промедлил лишь секунду, который ему хватило для того, чтобы кивнуть в ответ, но эта секунда изменила его почти до неузнаваемости. Густые чёрные брови больше не приподнимались жалобным домиком, а решительно сошлись у переносицы, губы сжались в прямую категоричную черту, плечи расправились. Он догнал отца, который к тому моменту успел углубиться в темноту тоннеля, и, больше уже не оглядываясь, зашагал рядом. А через несколько метров сказал: — Лев Тимофеевич, вы сможете бежать? Я возьму Юлю, если надо. Отец хмыкнул и перешёл на бег. Меня затрясло, я крепче обвила руками его шею, чтобы не вывалиться из ременного седла, и закрыла глаза, не желая видеть стены тоннеля, увитые чёрными кабелями, которые в пляшущем свете наших фонарей были похожи не то на змей, не то на бесконечных червяков. Словно сам Великий Червь окружил нас своими шпионами. И эта тряска в темноте, наполненной лишь нашим топотом и тяжёлым дыханием, продолжалась очень долго. Не то перегон оказался длиннее всех уже нами пройденных, не то мне просто так показалось, потому что я цеплялась сознанием за каждую утекающую секунду в тщетных и неосознанных попытках замедлить время, как можно дольше не дать ему приблизить тот страшный миг, который всё-таки настал, когда уже далеко за нашими спинами тишину подземелья разорвал тугой раскат взрыва. Юсик остановился так резко, словно налетел на стену. Обернулся назад. Я успела увидеть его искажённое внутренней болью лицо, но отец бежал дальше, и всё, что мне оставалось, — лишь беспомощно позвать своего друга, что я и сделала дрожащим умоляющим голосом. Не бросай, не бросай меня сейчас, когда ты так нужен! Великий Червь только этого и ждёт, он хочет разлучить нас, хочет, чтобы мы потеряли друг друга в темноте, потому что он питается не человеческой плотью, а нашим страхом и одиночеством! Ничего этого вслух я, конечно, не сказала, да и не успела бы, но Юсик услышал. Он догнал отца, на бегу вытирая рукавом катящиеся по лицу слёзы, которых уже не скрывал, и больше не оглядывался.