Девять дней начала света

Долгожданная станция, та самая, последняя перед переходом на красную линию, показалась впереди в тот самый момент, когда отец, не в силах больше бежать, пошёл шагом. Дыхание с хрипом вырывалось из его лёгких, плечи поднимались и опускались, а тяжкое биение сердца я чувствовала даже сквозь несколько слоёв нашей с ним одежды. — На платформу! — выдохнул он, забирая влево, туда, где одна из стен тоннеля обрывалась в темноту, — Юсик, подсади Юлю… Он так и сказал «Юсик». Уже не просто упомянул моего друга этим его настоящим именем, а назвал в глаза. Но почему для этого нам пришлось пройти такой долгий и трудный путь? Почему люди понимают главное только так? Отец первым взобрался на платформу, втащил туда меня, усадил на холодный мрамор пола, и протянул руку Юсику. И Юсик принял её, хотя легко мог обойтись без посторонней помощи, ведь я не раз видела, как легко и гибко он крутил своё худое тело на брусьях там, где в одном из тенистых уголков нашего сада Муртаза оборудовал что-то вроде спортивной площадки для своих подчинённых. Муртаза… Муртаза, который остался в тоннеле сдерживать жаждущую крови шакалью стаю. — Лев Тимофеевич, давайте теперь я понесу Юлю, а вы немного отдохнёте? — лицо Юсика в свете налобного фонаря блестело от слёз, но голос звучал ровно. Отец ответил не сразу, он внимательно оглядывался по сторонам, но на станции было пусто и удивительно чисто. На полу не валялся мусор, нигде не виднелось наспех сооружённых мест для отдыха и остывших кострищ, вдоль стен не громоздились коробки с принесёнными сверху припасами. Не наблюдалось вообще никаких следов присутствия человека. Санитарная зона, вспомнились мне слова Георгия, санитарная зона перед переходом на красную линию. Незримая черта, за которую пройдут лишь те, кому это дозволено. Она уже здесь? Убедившись в отсутствии угрозы, отец скинул через голову моё ременное седло и помог Юсику закреплять его на худых плечах вместо наших с ним рюкзаков. Повернулся ко мне, но сказать ничего не успел. В черноте только что пройдённого нами туннеля зародился и начал нарастать далёкий вибрирующий вой. Он был так страшен звучащей в нём запредельной яростью, что я даже не сразу поняла, что это человеческий крик, неестественно долго тянущий всего одно слово: — Шууууууурааааааа!!! Юсик дёрнулся всем телом. — Лев Тимофеевич, подсадите Юлю! Скорее! — Сууууукааааа! — опять понеслось из тоннеля, — Убьююююю, суууукааааа! Теперь из темноты долетел и другой звук. Дробный топот нескольких пар ног, сопровождающийся многократным шепчущим эхом. — Они идут сюда! — в голосе Юсика послышалась мольба, — Лев Тимофеевич, уходим! Но отец медлил. Его лицо в резком фонарном свете казалось высеченным из камня, резко обозначилась каждая морщина, каждая складка грубой кожи, каждая её пора. Не отражалось на этом лице лишь эмоций, и это напугало меня, потому что таким непоколебимо спокойным отец выглядел только в минуты величайшей внутренней борьбы. — Папа? — я вытянула руки вперёд и вверх, чтобы ему удобнее было подхватить меня под мышки, но он не сделал этого. Лишь наклонился для того, чтобы торопливо вложить что-то в мою ладонь. — Вот, возьми! Спрячь! — Папа, что… — Возьми и береги! Если в мире хоть что-то останется по-прежнему, этого вам хватит надолго! — Папа, что ты говоришь?! Руки вдруг ослабли, бессильно упали вниз, и тогда отец сам нащупал внутренний карман моей куртки и положил туда небольшой, но увесистый предмет, как будто не имеющий формы. — Не потеряй, слышишь! — Шуууурррааааа! — завыло из туннеля уже гораздо громче и ближе. Мне даже показалось что я узнаю голос седого, искажённый нечеловеческой злобой, — Не уйдёшь, паааадлаааа! А Юсик больше ничего не сказал, он выдернул из кобуры пистолет, поднял двумя руками, и, закусив нижнюю губу, шагнул к краю платформы, загораживая собой меня и отца от зияющей черноты туннеля. — Папа, надо уходить! Но он вдруг опустился на колени рядом со мной, взял за плечи, и быстро заговорил, неотрывно глядя в глаза: — Юля, слушай меня внимательно и запоминай! Сейчас вам нужно перейти на другую станцию, там уже красная линия! Дальше двигайтесь по тоннелю к Спортивной, и скоро вас встретят! Я не знаю точно где именно, но когда услышите окрик, остановитесь, поднимите руки и скажите слово «гелиос». Это пароль для тех, кто имеет доступ в убежище. К вам подойдут, тогда уже сможете объяснить, кто вы. — Папа, ты… — Я задержу их! Иначе не успеть. — Нет! — Юля, я догоню вас! Догоню, слышишь! Может быть, мы встретимся уже в подземном городе, но встретимся, вы главное торопитесь! Здесь уже совсем близко, скоро будете в безопасности! — Нет, нет, не уйду без тебя!! Я вцепилась в куртку отца с силой, какой и сама от себя не ожидала, вцепилась так, что заболели пальцы, а он, не пытаясь вырваться, вдруг крепко прижал меня к себе. Стиснул до дрожи в мышцах и торопливо зашептал, обжигая горячим дыханием: — Юленька, доченька, послушай! Послушай, пожалуйста, и пойми! Меня нельзя назвать хорошим человеком, я сделал много плохого, я способен на ужасные вещи, но ты — единственное безупречно светлое, что мне удалось создать за всю мою поганую жизнь! Единственное доброе и чистое, что останется после меня! Ты — моё искупление! Пожалуйста, родная моя, хорошая, единственная, уходи! Уходи, чтобы жить! Тогда получится что и я жил не напрасно! «Ради этого стоило жить, даже если я завтра умру» — далёким эхом отозвались у меня в голове слова Юсика, произнесённые когда-то очень-очень давно. Три дня назад? Четыре? Почему теперь один день тянет на целую вечность? Не разжимая объятий, отец поднялся с колен. Я по-прежнему цеплялась за него, но ослабла от горя и слёз, а рядом уже оказался Юсик, подставляющий плечи с застёгнутыми на них ремнями моего «седла». — Унеси её отсюда, парень! — негромко и хрипло сказал ему отец, — Торопись как только можешь! Сейчас переход между станциями и по красной линии в сторону Спортивной! Не забудьте: «гелиос»! Пароль: «гелиос»! Юсик кивал, а я уже оказалась у него за спиной и ремни снова врезались в тело, а папа держал большие тёплые ладони на моих плечах, он всё ещё был рядом, но в то же время уже безвозвратно далеко. — Я догоню! — родной шёпот щекотнул моё ухо, сухие губы прижались ко лбу, — Я скоро вас догоню! Прости меня! Я не успела ответить. В этот раз из тоннеля под отчётливый и уже совсем близкий топот ног донёсся голос не седого, а Георгия, и звал он меня: — Юлькааа! Юлька, ты здесь?! В этом зове не было ни злости, ни ярости, лишь дурное веселье и охотничий азарт, но он напугал меня сильнее предыдущих воплей. И не только меня. Юсик сорвался с места так резко, что я чуть не вывалилась из петли удерживающих меня ремней. Кое-как удержалась, оглянулась назад. — Папа!! Отца уже не было видно в кромешной подземной темноте, но его налобный фонарь сиял нам вслед ровным жёлтым светом. Так же, как когда-то сияла мне с предутреннего небосклона планета Венера, утешая и обнадёживая… Я так и не смогла понять, как Юсику удалось сориентироваться, откуда он знал, куда именно нужно бежать, но бежал, не останавливаясь, хотя наверняка со мной на спине это давалось ему нелегко. Из-за тряски и прыгающего света нашего единственного теперь фонаря, я даже не пыталась разглядеть, куда мы движемся, и смотрела только вниз, на обутые в крепкие шнурованные ботинки ноги моего друга. А они били сначала об удивительно чистый, словно ничего не случилось, пол станции, затем пересчитали ведущие вверх ступени лестницы, снова оказались на ровной поверхности и начали забирать вправо, вдоль плавно закругляющейся стены коридора, соединяющего две станции разных линий. Здесь нас и догнали звуки стрельбы, оглушительно громкие и пугающе близкие. Они длились и длились, то ограничиваясь одиночными пистолетными хлопками, то разражаясь длинными автоматными очередями. Временами сквозь них прорывались человеческие голоса, наполненные яростью и болью, но тишина никак не наступала, и это говорило о том, что отец продолжает делать то, зачем остался, — задерживает погоню, выигрывает для нас с Юсиком драгоценные секунды. И Юсик не тратил их понапрасну. Коридор кончился, а я вскрикнула — показалось что мы падаем, но это был всего лишь ещё один лестничный марш, на этот раз вниз — на другую станцию. Станцию красной линии. И в тот самый момент, когда мой друг в прыжке сразу через несколько ступеней приземлился на её мраморный пол, звуки перестрелки за нашими спинами, наконец, стихли. — Стой! — крикнула я, неким внутренним чутьём поняв, что новых выстрелов уже не последуют, — Давай подождём! Сейчас папа нас догонит! Юсик ответил не сразу — его дыхание было таким тяжёлым и шумным, что, казалось, заполнило собой всё гулкое пространство станции, тонущее в темноте. Но он всё-таки нашёл лишний глоток воздуха на то, чтобы поддержать тлеющую во мне надежду, чтобы она, в свою очередь, поддерживала меня всё то время, которое мы, — он, я, и надежда, — должны были продержаться. — В тоннеле… догонит… И я замолчала, вдруг твёрдо уверившись в том, что так и будет. Папа догонит нас в тоннеле. В тёмном и длинном тоннеле, полном тишины, темноты и жути, я вдруг почувствую что он рядом. Почувствую ласковое тепло и почти выветрившийся запах туалетной воды, запутавшийся в петлях вязаного свитера, почувствую незримый свет его любви, почувствую себя в безопасности… Может быть, я не смогу больше видеть отца глазами, но он обязательно даст мне понять, что снова находится рядом, Навсегда, навсегда, навсегда… — Юля, пожалуйста! Юля, помоги мне! Голос Юсика доносился сквозь какой-то негромкий скулёж, сквозь жалобное нытьё, словно где-то в темноте, совсем рядом с нами, плакал кто-то маленький и безутешный. — Юля, я не смогу спуститься вместе с тобой, мы упадём! Скулёж оборвался, превратился в прерывистое хныканье, и только тогда до меня дошло, что это же я и издаю этот горестный звук, что это мои рыдания нарушают подземную тишину, что это мой плач о папе, о папе, о папе… — Юля! — голос Юсика дрогнул, в нём тоже прорезались слёзы, — Пожалуйста! У нас почти нет времени, они уже близко! Они? Я стиснула челюсти так, что стало больно дёснам, загнала внутрь и скрутила в тугой узел воем рвущуюся наружу невыносимую боль, и тогда в наступившей тишине услышала и другие звуки. Пока ещё неблизкий, но отчётливый топот множества ног. Судя по нему, преследователи наверняка были уже в переходе между станциями, а значит, скоро должны появиться на лестнице. И увидеть в кромешной тьме свет нашего единственного фонаря. Увидеть нас. Нас, остановившихся в конце перрона, перед короткой лестницей, по которой Юсик смог бы спуститься, только сняв меня со своей спины. — Да! — сиплым от слёз голосом выдавила я и сжала ладонями предплечья друга, давая понять, что мы снова вместе, что он может на меня рассчитывать, — Что нужно делать? Юсик быстро присел на корточки. — Сможешь слезть сама? Я спущусь вниз и потом… Он ещё не договорил, а я уже выбиралась-выдиралась из врезавшихся в тело ремней самодельного седла. Упала на бок, пихнула культёй встревоженно обернувшегося Юсика — иди! Топот приближался, стая шакалов была уже рядом, и теперь они молчали. Больше никаких криков и никаких угроз, — отец сумел заткнуть пасти самым горластым! Налобный фонарь Юсика нырнул за край платформы и я, елозя по скользкому полу локтями, поползла туда же. Почувствовала как проваливаюсь в пустоту, но успела схватиться руками за холодные лестничные рёбра. А руки у меня сильные. — Ловлю, прыгай! — Юсик стоял подо мной напряжённый, как готовая лопнуть струна, и в то же время надёжный, как гранитный утёс, поэтому я без малейшего колебания разжала пальцы, позволяя себе соскользнуть вниз, навстречу цементному полу тоннеля. Но, уже проваливаясь в короткую жуть падения, успела увидеть что темнота станции наливается пока ещё тусклым, но быстро набирающим яркость светом приближающихся фонарей. Юсик поймал меня и сразу перекинул себе за спину, как рюкзак, — я едва успела обвить руками его шею. Ременные петли упряжи качались прямо подо мной, и мне даже удалось просунуть в них одну культю, но на остальное времени уже не было. — Беги! Юсика не пришлось уговаривать. Он, пусть и не успел увидеть приближающейся погони, но очень хорошо её слышал, и рванулся в тоннель так, что мои растрепавшиеся кудряшки откинуло с лица сопротивлением воздуха. Рванулся слишком быстро, не рассчитав сил или не глядя под ноги, может просто не справился с моим весом на своих усталых плечах, но увитые бесконечными кабелями стены вдруг накренились вокруг нас, а пол, освещённый уже тускнеющим светом фонаря, бросился мне в лицо. Удар не показался сильным или болезненным, а может, таковым и не был, учитывая мой небольшой вес, но его инерции хватило на то, чтобы протащить меня вперёд между рельсами, где я и осталась лежать, оглушённая даже не падением, а острейшим дежа вю. Всё это уже было однажды! Когда-то я уже падала во тьму туннеля метро, уже смотрела снизу вверх на его закруглённый свод, и уже видела скользящий по этому своду свет надвигающейся беды… — Юля! Худые, но сильные руки стиснули мои плечи, рванули вверх, приподняли над полом, но тут же отпустили. Юсик устал, его била крупная дрожь, он наверняка ушибся при падении, и я сейчас отдала бы всё на свете, чтобы суметь хоть как-то ему помочь! Отдала бы Великому Червю оставшиеся у меня части тела за то, чтобы он, пусть даже совсем ненадолго, вернул мне мои ноги. Чтобы я могла вскочить на них и побежать по тоннелю рядом со своим другом, чтобы ему не пришлось меня нести, чтобы стая шакалов захлебнулась бессильной злобой, поняв, что упускает добычу, чтобы жертва отца и Муртазы не оказалась напрасной… Со второй попытки Юсик сумел подсадить меня себе за спину, но бежать больше не мог, — пошёл ковыляющим шагом, сильно припадая на правую ногу. Топот за нашими спинами приближался и теперь его сопровождало гулкое эхо, говорящее о том, что погоня уже миновала лестницу и оказалась под высокими сводами станции. Не успеем, — отстранённо и почти равнодушно подумала я, прижимаясь щекой к плечу Юсика и даже сквозь жёсткую ткань куртки чувствуя исходящий от него жар. И как это обидно, ведь мы уже на красной линии! Мы почти добрались, и где-то там впереди должны быть люди, которые ждут нас, которые не станут стрелять, когда услышат… — Гелиос… — прошептала я одними губами, — Гелиос! Пароль — Гелиос. И тогда увидела дверь. Неприметную дверь, утопленную в стене тоннеля. Я бы и не заметила её, не будь дверь эта чуть приоткрыта. Ровно настолько, чтобы отбросить на пол короткую, резко дёрнувшуюся тень. Конечно дёрнулась она потому что при очередном хромающем шаге Юсика дёрнулся и луч его налобного фонаря, но ко мне вдруг пришла твёрдая уверенность в том, что дверь открылась при нашем приближении, отозвалась на вовремя произнесённое мною заветное слово. Гелиос. Имя бога Солнца. — Юсик! Сюда! — я сильно стиснула пальцы на левом плече друга и рванула за него туда же — влево, в сторону двери, которую мы уже почти оставили позади. Так натягивают повод лошади, желая заставить её повернуть в нужном направлении. И это сработало. Юсик не задал ни единого вопроса, не промедлил ни секунды, он просто развернулся на полушаге, заранее протягивая руку вперёд — к дверной ручке. А другой рукой на ходу нащупал фонарь, сползший со лба ему на переносицу, и — выключил свет.