Все решает шоу.

Утро выдалось солнечным и по-особенному тихим — словно сам город затаил дыхание после вчерашних событий. Люцифер сидел за кухонным столом, обхватив ладонями дымящуюся кружку с кофе. Перед ним лежала свежая газета, которую он машинально раскрыл на первой полосе.

«В этом месяце пропало пятнадцать человек, — прочитал он вслух, водя пальцем по мелкому шрифту. — Полиция бьёт тревогу, жители боятся выходить на улицу. Что происходит в этом городе?»

Он сделал глоток кофе, не отрывая взгляда от газеты, затем, чуть повернув голову в сторону гостиной, спросил: — Слышь, Ал, не твоих ли рук дело? Аластор сидел в кресле у окна, прикрыв глаза, с раскрытой книгой на коленях. Он не обернулся, но голоса Люцифера, разумеется, слышал. Только слегка приподнял веки, бросил короткий взгляд в сторону кухни и вновь уставился в страницу, делая вид, что читает. — Неужели ты полагаешь, будто я единственный маньяк в этом городе? — в его голосе прозвучала лёгкая, почти невесомая усмешка. — Всякое возможно, разумеется, но я могу тебя заверить: в этом месяце жертв оказалось заметно меньше, чем во всех предыдущих. Если уж на то пошло, газеты должны были бы писать о снижении криминальной активности, а не о её росте. Он перелистнул страницу и добавил уже тише, словно про себя: — Новый Орлеан всегда был городом греха. И я далеко не единственный, кто здесь охотится. Разница лишь в том, что я, по крайней мере, соблюдаю эстетику. Люцифер фыркнул, но спорить не стал. Допив кофе, он отодвинул кружку и ещё раз пробежался глазами по заметке. — Пятнадцать человек за месяц, — повторил он, покачивая головой. — Даже если половина из них — не твоя работа, всё равно жуткая цифра. — Жуткая? — Аластор чуть приподнял бровь, не поднимая глаз от книги. — Скорее, привычная. Просто кто-то решил подшуметь, и теперь газетчики раздувают сенсацию. Не обращай внимания. — Легко тебе говорить, — буркнул Люцифер, отворачиваясь к окну. — Ты в этом городе чувствуешь себя как рыба в воде. А я до сих пор не привык. — Привыкнешь, — тихо сказал Аластор, и в этом коротком слове прозвучало странное, почти утешительное обещание. — У тебя будет на это время. — Не думаю, — тихо произнёс Люцифер, опуская голову и уставившись в газету, которую уже не видел. — Мне… мне следовало сказать тебе раньше, наверное, но… скорее всего, через две-три недели я вынужден буду уехать. В очередную командировку. Понимаешь, товары сами себя не продадут. Он попытался издать короткий смешок, но в этом звуке не было ни капли веселья. Только вина и страх — страх, который он уже испытал однажды, когда работа отняла у него Лилит и Чарли. И теперь, когда он наконец нашёл кого-то, — ради чего хотелось остаться, судьба снова толкала его в дорогу. — Что? — Аластор медленно отложил книгу. Его голос оставался ровным, но внутри всё сжалось. Он помнил ту историю — год молчания, разбитую семью, боль. — И на сколько ты собираешься уехать? В его вопросе не было любопытства. Только холодное, почти хищное напряжение. — Понятия не имею, Ал, — Люцифер перевёл взгляд с газеты на Аластора, потом отвернулся к окну. Он замолчал. В комнате повисла тишина, тяжёлая, как свинец. И каждый из них думал об одном и том же: о том, как легко любовь превращается в потерю, как привычная рутина может разрушить всё, что строилось с таким трудом. И о том, что они оба — слишком разные, слишком сломленные — вряд ли смогут удержать друг друга, если расстояние станет слишком большим. Но ни один не сказал этого вслух. — Ладно, не будем о плохом, — Люцифер первым нарушил затянувшееся молчание, и голос его прозвучал нарочито бодро, словно он пытался убедить самого себя. — Может, сходим прогуляемся? — Вообще-то я планировал ближе к обеду отправиться на работу, — Аластор аккуратно закрыл книгу и положил её на стоящий рядом кофейный столик, затем выпрямился в кресле, поправляя воротник домашней рубашки. — Однако я не против небольшой прогулки. Тем более что мне как раз нужно заглянуть к одной моей знакомой — она дизайнер и шьёт на заказ. Мне необходим новый костюм. Блистательный. На сегодняшний вечер. — Это ты куда намылился? — Люцифер сердито прищурился, в его голосе послышались ревнивые нотки. — Меня пригласили на вечеринку, — спокойно ответил Аластор, будто речь шла о чем-то само собой разумеющемся. — В честь дня рождения одного весьма влиятельного человека. Проще говоря, сборище больших шишек нашего города, на котором я, к сожалению, обязан присутствовать. Пропуск такого мероприятия был бы равносилен репутационному самоубийству. Люцифер всё ещё не выглядел восторженным — его брови сошлись к переносице, а губы сжались в тонкую линию. Но спорить он не стал: за последние дни он успел понять, что Аластор не из тех, кто меняет свои планы ради чужих капризов. — Хорошо, — наконец выдохнул он, поднимаясь из-за стола. — Найдём тебе достойный костюм. Такой, чтобы все эти твои «большие шишки» лопнули от зависти. Аластор поднялся с кресла, и на его губах заиграла лёгкая, почти благодарная улыбка. — Пойдём. Погода сегодня на удивление приятная, и, если нам повезёт, мы успеем до того, как мадам Флер закроет свою мастерскую на сиесту. — Что ж, тогда не будем терять времени, — Аластор поправил манжеты и направился к выходу. — Мадам Флер терпеть не может опозданий, а сегодня у неё, по счастливой случайности, образовалось «окно» между заказами. — Он усмехнулся краем губ. — Кстати, она очень любопытна. Если спросит, кто ты такой — скажи, что новый помощник. Не хватало ещё, чтобы она решила, будто я привожу к ней случайных знакомых. — Помощник? — Люцифер скрестил руки на груди. — Звучит как-то унизительно. — Тогда можешь представиться моим молчаливым телохранителем, — парировал Аластор, открывая дверь. — Главное — не давай ей повода думать, что ты важнее, чем кажешься. — Ладно, уговорил, — вздохнул Люцифер и шагнул вслед за ним. Утро встретило их прохладой и редкими солнечными лучами, пробивавшимися сквозь кроны старых деревьев. Новый Орлеан только начинал просыпаться: где-то хлопали ставни, из открытых окон доносился запах свежесваренного кофе, а на углах газетчики уже выкрикивали заголовки. — Ты часто к ней ходишь? — спросил Люцифер, когда они свернули в узкий переулок, где мостовая была выложена потрескавшейся брусчаткой. — Достаточно часто, чтобы она знала мои мерки наизусть, — ответил Аластор. — И достаточно редко, чтобы каждый мой визит был для неё событием. Он остановился у неприметной двери, рядом с которой висела небольшая табличка с надписью: «Modes & Robes — мадам Флер. Вход со двора». — Пришли, — сказал Аластор, нажимая на звонок. — Надеюсь, она в духе. Иначе мы рискуем провести час под аккомпанемент её жалоб на несносных заказчиков. Дверь со скрипом отворилась, и на пороге возникла невысокая полноватая женщина в старомодном платье с изящной вышивкой. Её седые волосы были уложены в аккуратную причёску, а на носу сидели очки в черепаховой оправе. — Аластор! — воскликнула она с таким энтузиазмом, будто не видела его целую вечность. — А я уж думала, ты забыл про старую Флер! — Как можно, мадам, — Аластор склонил голову в лёгком поклоне, и его улыбка стала ослепительно-вежливой. — Вы единственная, кому я доверяю свой гардероб. Она перевела взгляд на Люцифера, и в её глазах мелькнуло живое любопытство. — А это кто с тобой? Неужто новый клиент? — Мой помощник, — невозмутимо ответил Аластор. — Сегодня он будет носить за мной образцы тканей. — Помощник? — мадам Флер скептически оглядела Люцифера с ног до головы. — Что-то он не похож на помощника. Скорее на человека, который привык, чтобы ему прислуживали. Люцифер собрался было огрызнуться, но Аластор опередил его: — О, поверьте, мадам, он очень старательный. И, главное, молчаливый. — Он бросил на Люцифера предостерегающий взгляд. — Не так ли? — Именно так, — процедил Люцифер сквозь зубы, чувствуя себя полным идиотом. — Ну, проходите, проходите, — мадам Флер посторонилась, пропуская их в прихожую. — У меня как раз подоспела новая партия шёлка из Франции. Думаю, вам понравится. Они поднялись по скрипучей лестнице на второй этаж, где в просторной комнате с высокими потолками стояли манекены, висели рулоны тканей, а на длинном столе были разложены эскизы и выкройки. — Располагайтесь, — сказала мадам Флер, указывая на кожаный диван у окна. — А вы, молодой человек, — она обратилась к Люциферу, — принесите-ка мне вон тот рулон тёмно-синего бархата. Он лежит на верхней полке. Люцифер бросил на Аластора убийственный взгляд, но тот лишь пожал плечами и улыбнулся своей самой невинной улыбкой. Пришлось подчиниться. Люцифер взобрался на табурет, дотянулся до верхней полки и, пыхтя от злости, стащил тяжёлый рулон бархата. — Мы договаривались на телохранителя, блять! — кипело у него в голове. — Какого хуя я помощник, который должен выполнять эти тупые поручения? Я, блядский Люцифер, крупный бизнесмен с кучей денег, это мне должны подчиняться! Он спрыгнул с табурета, едва не уронив рулон, и с грохотом водрузил его на стол. — Вот, — буркнул он, вытирая вспотевший лоб. — Ваш бархат. Мадам Флер даже не взглянула на него — она уже увлечённо разворачивала ткань, цокая языком. — О, какая прелесть! Аластор, вы только посмотрите, как играет свет! Аластор же смотрел не на бархат. Он смотрел на Люцифера — на его раскрасневшееся лицо, на сверкающие гневом глаза, на то, как он сжимает кулаки, сдерживаясь, чтобы не нагрубить. И почему-то находил это невероятно милым. Даже смех пробивал — не злой, а тёплый, почти нежный. — Что-то случилось, Аластор? — мадам Флер подняла голову, заметив его тихий смешок. — Нет, ничего, дорогая, — Аластор откинулся на спинку дивана, пряча улыбку в уголках губ. — Просто вспомнил один смешной анекдот. Он перевёл взгляд на Люцифера, и тот, встретившись с ним глазами, понял: этот спектакль ещё не окончен. И, судя по всему, Аластор намерен наслаждаться каждой минутой его унижения. — Какой же ты... — прошептал Люцифер одними губами, но Аластор только шире улыбнулся. — Мадам, — обратился он к портнихе, — а не принести ли нам чаю? Мой помощник, кажется, перегрелся. — О, непременно! — всплеснула руками мадам Флер. — Я как раз заварила свежий чай с бергамотом. Людовик, будьте так добры, спуститесь на кухню и принесите поднос. Там уже всё готово. Люцифер открыл рот, чтобы возразить, но Аластор предупреждающе поднял бровь. И Люцифер, скрежеща зубами, пошёл выполнять новое поручение. — Я ему припомню, — бормотал он себе под нос, спускаясь по лестнице. — Я ему всё припомню. И бархат, и чай, и эту чёртову мадам Флер с её высочеством. Люцифер скрылся за дверью, и его тяжёлые шаги застучали по деревянной лестнице вниз. Аластор проводил его взглядом, затем повернулся к мадам Флер, которая уже вовсю колдовала над рулоном бархата, прикидывая, сколько ткани уйдёт на пиджак. — А почему, позвольте спросить, Людовик? — Аластор с трудом сдерживал смех, и уголки его губ предательски подрагивали. — Вы назвали его Людовиком. Звучит почти по-королевски. — О, я не знаю, — мадам Флер пожала плечами, даже не поднимая головы. — Первое, что пришло на ум. Он такой важный, с таким надменным видом... Вот я и подумала: Людовик. Как какой-нибудь французский король в изгнании. — Она цокнула языком, расправляя складку на бархате. — А что? Ему не идёт? — Ещё как идёт, — тихо рассмеялся Аластор, откидываясь на спинку дивана. Его взгляд снова устремился к дверному проёму, в котором вот-вот должен был появиться «Людовик» с подносом. — Только, боюсь, самому ему это прозвище не понравится. Из кухни донеслось звяканье посуды, затем приглушённое ругательство. Видимо, Люцифер задел ногой косяк или уронил сахарницу. Аластор прикрыл глаза, прямая удовольствие от этой мысли. Вскоре шаги снова зазвучали на лестнице — на этот раз медленнее, осторожнее, словно «помощник» нёс что-то очень хрупкое. Люцифер появился в дверях с подносом в руках. На подносе дымился фарфоровый чайник, стояли две чашки, молочник и маленькая вазочка с печеньем. Он выглядел мрачнее тучи, но нёс поднос с такой сосредоточенностью, будто это был хрупкий детонатор. — Поставьте на стол, Людовик, — ласково произнесла мадам Флер, и Аластор едва не поперхнулся воздухом, сдерживая смех. Люцифер замер. Его глаза сверкнули, и он перевёл взгляд с портнихи на Аластора. — Людовик? — переспросил он, и в голосе его зазвенела сталь. — Мадам имеет в виду... э-э... что вы похожи на дворянина, — быстро нашёлся Аластор, стараясь придать лицу максимально невинное выражение. — Это комплимент. — Ага, — буркнул Люцифер, ставя поднос на стол с таким видом, будто готов был запустить им в кого-нибудь. — Комплимент. Он сел на краешек дивана, подальше от Аластора, сложил руки на груди и уставился в окно. Мадам Флер, не обращая на него внимания, разлила чай и протянула чашку Аластору. — Итак, дорогой, — сказала она, возвращаясь к тканям, — что вы хотите на этот раз? Что-то торжественное? Или, может быть, эпатажное? — Что-то, чтобы затмить всех на вечеринке, — ответил Аластор, делая глоток чая. — И при этом оставаться в рамках приличий. Вы же знаете моих заказчиков — они не терпят излишеств, но обожают завидовать. — О, я знаю, — мадам Флер хитро прищурилась. — У меня как раз есть одна идея. Тёмно-синий бархат, который вы видите, плюс серебряная вышивка по вороту и манжетам. Сдержанно, но очень дорого. — Звучит заманчиво, — кивнул Аластор. — Я полагаюсь на ваш вкус. — Всегда на него полагаетесь, — проворчала мадам Флер, но в её голосе слышалась гордость. — Ладно, тогда за дело. А вы, — она кивнула в сторону Люцифера, — будьте так добры, подержите вот этот рулон, пока я сниму мерки. Люцифер вздохнул, но подчинился — встал, взял рулон и замер, как статуя, с каменным лицом. Аластор наблюдал за ним поверх чашки. — Вы сегодня удивительно послушны, Людовик, — негромко заметил он. — Заткнись, — так же тихо ответил Люцифер. — Я тебе это припомню. — Не сомневаюсь, — улыбнулся Аластор и снова отпил чай. Мадам Флер ловко закрепила рулон на манекене и жестом указала Аластору встать на небольшой подиум. — Ну-с, голубчик, встаньте прямо, руки по швам. Да не так напряжённо, будто вас под дуло пистолета поставили. — Простите, привычка, — усмехнулся Аластор, принимая нужную позу. Люцифер, наконец, опустил руки и отошёл к окну, скрестив их на груди. Он всё ещё злился, но любопытство брало верх — он украдкой наблюдал, как портниха орудует сантиметром, записывая цифры в потрёпанный блокнот. — Так, — бормотала она, приседая и поднимаясь вокруг Аластора. — Плечи — как всегда, размах богатырский. Талия… опять похудели? Я вам говорила, надо есть больше, а не пить этот ваш виски. — Уверяю вас, мадам, я ем достаточно, — Аластор бросил короткий взгляд на Люцифера. — Просто много двигаюсь. — Ну-ну, — хмыкнула мадам Флер, выпрямляясь. — Длина рукава… Чёрт, опять придётся укорачивать. Вы заказываете костюмы на вырост, что ли? — Это потому, что я предпочитаю, чтобы ткань лежала свободно, — терпеливо объяснил Аластор. — Свободно — не значит мешковато, — отрезала портниха. — Ладно, сделаем. Лю… — она запнулась, взглянув в сторону Люцифера, — …молодой человек, будьте так добры, подайте мне вон ту коробку с пуговицами. На нижней полке. Люцифер скрипнул зубами, но пошёл. На этот раз без ворчания. Мадам Флер проводила его взглядом и, когда он отошёл достаточно далеко, тихо спросила у Аластора: — А он у вас всегда такой… хмурый? — Обычно он ещё и ругается, — ответил Аластор, не скрывая улыбки. — Но вы ему понравились. — Да ну? — портниха явно польстилась. — А я-то думала, он вот-вот взорвётся. Особенно когда я назвала его Людовиком. — Это был комплимент, мадам, — Аластор пожал плечами. — Просто он не привык к комплиментам. Люцифер вернулся с коробкой, поставил её на стол и молча отошёл в угол. Мадам Флер, не комментируя, открыла коробку и начала перебирать пуговицы — серебряные, с замысловатой гравировкой. — Вот эти, — решила она, протягивая одну на ладони. — Идеально подойдут к вышивке. Согласны? Аластор взял пуговицу, покрутил в пальцах, поднёс к свету. — Да, пожалуй. Только не серебро, а платина. И побольше. — Ох, какие мы требовательные, — проворчала мадам Флер, но беззлобно. — Ладно, закажу. Только это будет дороже. — Деньги не проблема, — отрезал Аластор, возвращаясь на диван. — Сделайте к пятнице. И чтобы идеально сидело. — К пятнице?! — возмутилась портниха. — Вы шутите? Я не волшебница, дорогой. Через неделю, не раньше. — Через неделю вечеринка уже кончится, — Аластор посмотрел на неё с лёгкой укоризной. — Я плачу вдвое. Уложитесь? Мадам Флер открыла рот, закрыла, потом вздохнула и развела руками. — Вдвое — это другой разговор. Быть по-вашему. Приходите в четверг на примерку. И приведите своего… — она кивнула в сторону Люцифера, — помощника. Он мне понадобится, чтобы держать ткань. — Непременно, — Аластор поднялся, поправляя рубашку. — Мадам, вы неподражаемы. Мы пойдём. Он взял Люцифера под локоть и повёл к выходу. Люцифер, с облегчением выдохнув, позволил увести себя. — До свидания, мадам, — бросил он на пороге. — До свидания, Лю… — она запнулась, прикусила язык, — …молодой человек. Дверь закрылась, и Аластор, спускаясь по лестнице, тихо рассмеялся. — Что смешного? — буркнул Люцифер. — Ничего, — Аластор покачал головой. — Просто ты сегодня был великолепен в роли помощника. — Пошёл ты, — беззлобно ответил Люцифер, но в его голосе не было злости. — Надеюсь, этот твой костюм стоит того. — О, поверь, — Аластор толкнул дверь на улицу, и солнечный свет ударил в глаза. — Он будет стоить каждой минуты этого унизительного утра. Они вышли на тротуар, и Люцифер, щурясь, посмотрел на часы. — И куда теперь? — спросил он. — Домой, — ответил Аластор. — Нужно отдохнуть перед вечером. А тебе — успокоиться и перестать дуться. — Я не дуюсь, — огрызнулся Люцифер. — Я вообще никогда не дуюсь. — Конечно, — согласился Аластор, и они зашагали обратно, оставляя позади мастерскую мадам Флер. Город жил своей привычной жизнью, и только двое мужчин знали, что этот день — лишь пролог к чему-то гораздо более значительному. — Кстати, — Люцифер засунул руки в карманы, поравнявшись с Аластором, — ты же хотел на сегодняшний вечер новый костюм. А тебе сказали приходить в четверг. Как теперь быть? — Ну, — Аластор чуть приподнял бровь, и на его губах заиграла лёгкая усмешка, — я передумал. Сегодня пойду в своём, а в пятницу — в новом. В конце концов, не все же яства подавать к одному столу. — Получается, эта твоя вечеринка будет идти всю блядскую неделю? — Люцифер нахмурился, в его голосе послышалось плохо скрываемое раздражение. — Нет, всего пять дней, — спокойно ответил Аластор. — Но я тебя уверяю, появлюсь только сегодня и в пятницу. Я, как-никак, занятой человек. И, кроме того, не могу же я оставить своего… — он запнулся, и его щёки тронул едва заметный румянец, — …своего дорогого товарища без присмотра. Он поспешно отвернулся, пряча глаза, и ускорил шаг, будто надеялся, что Люцифер не заметит этой оговорки. Но Люцифер заметил. И от этого на душе вдруг стало тепло — несмотря на утреннее унижение в роли «помощника», несмотря на газетные заголовки о пропавших людях, несмотря на вчерашнюю сделку с демоном. — Дорогого товарища, значит? — протянул Люцифер, догоняя его. — А я думал, я у тебя на побегушках. — Ты у меня на много чего, — буркнул Аластор, не оборачиваясь. — Но побегушки — лишь малая часть. — Это утешает, — усмехнулся Люцифер. — Ладно, Ал. Тогда давай так: ты идёшь на свою вечеринку, а я остаюсь дома. Не люблю я эти сборища. Тем более с большими шишками. Аластор резко обернулся, в его глазах мелькнуло удивление. — Ты уверен? Я думал, ты захочешь составить мне компанию. — Уверен, — кивнул Люцифер. — Иди один. Развлечёшься там за двоих. А я, может, почитаю газету и лягу спать пораньше. У меня, знаешь ли, тоже режим. — Как скажешь, — Аластор пожал плечами, пряча разочарование. — Тогда вечером я буду поздно. Не жди. — Я и не собирался, — отрезал Люцифер, но в его голосе не было злости. — Иди уже, готовься к своему балу. А я пока схожу в магазин, куплю чего-нибудь к ужину. Они разошлись на перекрёстке: Аластор — в сторону дома, Люцифер — в сторону рынка. И каждый думал о своём: Аластор — о том, как переживёт этот вечер без привычного свидетеля, а Люцифер — о том, почему ему так не хочется оставаться одному в этом доме, который уже успел стать почти родным. Как только Люцифер приблизился к рыночной площади, ему пришлось на мгновение задержаться: в груди кольнуло что-то неопределённое — то ли досада от того, что он вообще сюда забрёл, то ли смутное узнавание чего-то давно забытого, почти детского. Рынок жил своей неспешной, но оглушительной жизнью. Пестрые тенты натянуты над прилавками, под ногами хрустела солома и луковая шелуха, в воздухе мешался запах жареного лука, цикория, мокрой рыбы и сладкой выпечки из лавки на углу. Люцифер вздохнул — тяжело, грудью, как перед прыжком в ледяную воду, — и шагнул в эту круговерть. Едва он оказался между рядами, как его обступили продавцы. Женщина в клетчатом переднике совала ему под нос вязанку редиски, приговаривая: «Свежая, только с грядки!» Парень с лотком устриц едва не налетел на него, суля «королевский ужин за три цента». Торговец зеленью, пожилой негр с прокуренными усами, тыкал пальцем в пучки базилика и петрушки. Люцифер слушал их вполуха, только качал головой и отводил взгляд — иногда с досадой, иногда с почти искренним сожалением. Он шёл мимо прилавка за прилавком, минуя те, где лежало то, что ему было совершенно не нужно. Ни засаленные свёртки с требухой, ни дешёвые колбасы, ни вялые кабачки не могли привлечь его внимания. Где-то в глубине сознания Люцифер поймал себя на мысли, что выбирает продукты так же придирчиво, как когда-то выбирал партнёров по бизнесу, — только вот поводов для радости здесь было куда больше. И улыбка, едва заметная, кралась к уголкам его губ.

***

Вернувшись в опустевший дом, Аластор первым делом прошёл в гостиную, где царил тот самый уютный полумрак, который он так ценил в послеполуденные часы. Он опустился в кресло у окна, раскрыл книгу на заложенной ещё утром странице, однако читать не спешил. Вместо этого он взял с подлокотника небольшую фаянсовую чашу — ту самую, из которой любил пить кофе по вечерам, — и неторопливо наполнил её ароматным, только что заваренным напитком. Пар тонкой струйкой поднимался над чёрной гладью, смешиваясь с запахом ванили и старой бумаги. Аластор сделал глоток и откинулся на спинку кресла, прикрыв глаза. Его пальцы машинально гладили переплёт, но взгляд то и дело ускользал в сторону прихожей, где в любой момент могла щёлкнуть дверная ручка. Он ждал. Ждал возвращения Люцифера с рынка — этого суетливого, вечно спешащего, такого нелепо родного человека, который делил с ним крышу, постель, тарелки и даже тревоги. Сам себе Аластор не признавался, зачем ему так необходимо попрощаться с Люцифером перед вечерней прогулкой. В конце концов, они не виделись каких-то пару часов — ничего важного не случилось. Но внутри, где-то под слоем выученной иронии и привычного отчуждения, зрело смутное, почти болезненное беспокойство. Ему хотелось ещё раз взглянуть на золотистые волосы, услышать короткое «до встречи», почувствовать, что этот человек вернётся. Что он — его возлюбленный. Да, именно так. Аластор мысленно споткнулся на этом слове, но отбросить его не смог. Он любил Люцифера. И эта любовь, такая неуклюжая, такая неожиданная, пугала его больше, чем любой нож или вражеская пуля. Он боялся собственных чувств, боялся, что тот однажды уйдёт — и тогда в доме снова поселится та вечная, ледяная пустота, из которой он с таким трудом начал выбираться. — Зачем я вообще о нём думаю? — пробормотал Аластор себе под нос, досадливо поморщившись. Он тряхнул головой, словно надеясь физически стряхнуть навязчивые образы — золотистые волосы, недовольное лицо, этот вечно взъерошенный силуэт, который никак не желал исчезать из его мыслей. С досадой человека, привыкшего контролировать собственный разум, Аластор решительно отогнал прочь все воспоминания о своём несносном госте. Он снова взял в руки книгу — старый, потрёпанный том в кожаном переплёте, который держал ещё его отец, — и открыл её на той самой странице, где остановился час назад. Буквы прыгали перед глазами, но он заставил себя вчитаться, цепляясь за строчки как за якорь спасения. В другой руке он держал фаянсовую чашу с уже остывшим, но всё ещё ароматным кофе. Аластор сделал глоток, наслаждаясь горьковатым вкусом, смешанным с нотками цикория и кардамона. Пар больше не шёл, но запах — насыщенный, глубокий — по-прежнему окутывал его, помогая сосредоточиться на печатных строках, а не на том, кто в любую минуту мог вернуться с рынка с тяжёлыми сумками и неизменной ворчливой улыбкой. «В конце концов, — подумал Аластор, переворачивая страницу, — я вполне способен провести четверть часа в одиночестве, без этой… золотистой суеты». Он отхлебнул ещё кофе и уткнулся в книгу с видом человека, которого ничто не может отвлечь от серьёзного чтения. Но уголки его губ предательски дрогнули — он поймал себя на том, что прислушивается к шагам за окном. И снова, в который раз, отогнал эту глупую надежду. В дверь тихо, но настойчиво постучали. Аластор, сам не заметив, как вскочил с кресла, бросился открывать — словно его подбросила пружина. На пороге стоял золотоволосый мужчина. Догадаться, кто это, не составляло труда: тяжёлые пакеты с продуктами оттягивали его руки, на лице застыла усталая гримаса, а волосы растрепались после долгой дороги. — Давай сюда продукты, — Аластор расплылся в широченной улыбке. — Я изволю помочь тебе донести его до кухни. — Не еби мозги, — буркнул Люцифер, но пррдукты всё же отдал. Освободившись от ноши, он тут же рухнул на диван, устало вытянув ноги. Аластор, глядя на него, невольно подумал, что никак не ожидал подобной степени изнеможения. Похоже, рынок и впрямь вымотал его до предела. Аластор с лёгкостью подхватил продукты — Люцифер даже удивился, как тот управляется одной рукой, вторую всё ещё берег после недавнего ранения. Но Аластор не жаловался, лишь усмехнулся чему-то своему и скрылся на кухне. На кухне послышался звон посуды, тихое бряцанье банок, затем шорох бумаги — Аластор разбирал покупки. Люцифер тем временем лежал на диване, прикрыв глаза, и чувствовал, как усталость медленно отпускает мышцы. — Ты там живой? — донёсся из кухни голос Аластора, чуть насмешливый, но с тёплой ноткой. — Угу, — буркнул Люцифер, не открывая глаз. — Могу предложить тебе чашку свежезаваренного кофе. Или, может быть, ты предпочтёшь что-то покрепче? — Аластор появился в дверях, опираясь плечом о косяк. На губах его играла знакомая полуулыбка. — Кофе, — коротко ответил Люцифер. — И сахар положи. Много. — Как скажешь, дорогой, — Аластор скрылся обратно. Люцифер наконец приоткрыл глаза и уставился в потолок. В голове ещё шумел рынок: выкрики торговцев, запахи, толкотня. Но здесь, в этом доме, где пахло ванилью и книжной пылью, всё это казалось далёким и неважным. Через минуту Аластор вернулся с двумя дымящимися кружками. Одну поставил на столик перед Люцифером, вторую пристроил на подлокотник своего кресла. — Ты даже не представляешь, сколько народу пыталось всучить мне гнилые помидоры, — проворчал Люцифер, садясь и беря кружку. — Или «самый свежий окорок», от которого за версту разило тухлятиной. — О, я вполне себе представляю, — усмехнулся Аластор, устраиваясь напротив. — Рынок — место суровое, особенно для такого изысканного джентльмена, как ты. — Заткнись, — беззлобно огрызнулся Люцифер, но в голосе его не было злости. Он отхлебнул кофе — крепкий, сладкий, почти приторный, — и почувствовал, как тепло разливается по груди. Аластор молча смотрел на него поверх своей кружки. Глаза его блестели в лучах вечернего солнца, пробивавшихся сквозь шторы. В этом молчании, в этом простом совместном кофепитии было что-то до странного уютное. — Спасибо, — вдруг сказал Аластор. — За что? — Люцифер поднял бровь. — За то, что пошёл и за то, что вернулся. — Аластор чуть пожал плечами, будто сам не до конца понимал, зачем благодарит. — За продукты тоже, разумеется. — Не благодари, — буркнул Люцифер, отворачиваясь к окну. — Всё равно жрать хочется. Ты бы сам не справился с одним плечом. — Возможно, — мягко согласился Аластор. Они допивали кофе уже в тишине, и эта тишина была такой же естественной, как дыхание. Город за окном постепенно зажигал огни, и в сгущающихся сумерках дом наполнялся покоем — тем редким покоем, который не покупается за деньги. Вечер наступил как-то незаметно, мимолётно — только что за окном розовело закатное небо, и вот уже комнату наполнили сумерки, а уличные фонари зажгли свои тусклые огни. Аластор стоял перед зеркалом в прихожей, сосредоточенно завивая и без того кудрявые волосы. Пальцы его ловко перебирали непослушные пряди, придавая им более изысканную форму. Одновременно с этим он, не переставая, натягивал пиджак — чёрный, безупречно отглаженный, который так шёл к его широким плечам. — Ты не мог раньше начать готовиться? — проворчал Люцифер, наблюдая за этой суетой из глубины гостиной. Он сидел на диване, поджав под себя ногу, и смотрел на Аластора с лёгким раздражением. — У тебя весь день был впереди. Целый день, Аластор! А ты всё откладывал на последний вечер. — О, дорогой, — Аластор даже не обернулся, продолжая колдовать над волосами. — Искусство требует вдохновения, а вдохновение, как известно, приходит лишь в самый последний момент. Он подмигнул своему отражению и поправил воротник пиджака. — Кроме того, — добавил он уже мягче, — я ждал тебя с рынка. Не мог же я отправиться на вечеринку, не попрощавшись. Люцифер хмыкнул, но ничего не ответил. Он отвернулся к окну, пряча смущение, которое вдруг теплой волной разлилось по груди. Аластор наконец оторвался от созерцания собственного отражения и повернулся к Люциферу. В полумраке гостиной его лицо казалось выточенным из слоновой кости — бледное, безупречное, с лёгкой тенью усмешки на губах. — Возможно, ты и прав, — протянул он, неторопливо поправляя манжеты. — Но, видишь ли, дорогой, ожидание — это тоже часть ритуала. Нельзя же просто так взять и уйти, не дав себе времени проникнуться моментом. Он сделал шаг к дивану, и Люцифер, почувствовав его приближение, напрягся, но не обернулся. — Я ценю, что ты вернулся, — тихо добавил Аластор, остановившись у него за спиной. Голос его звучал мягко, почти ласково, и от этого у Люцифера по спине побежали мурашки. — Даже если моя подготовка застала тебя врасплох. — Ничего она меня не застала, — буркнул Люцифер, всё ещё глядя в окно. — Просто... не понимаю, зачем так суетиться. Пиджак и так сидит идеально, волосы всегда в порядке. Ты и без всех этих церемоний выглядишь... ну, ты понял. Он запнулся, не договорив, и Аластор, заметив это, мягко улыбнулся. — Ты хочешь сказать, что я выгляжу вполне презентабельно даже без лишних усилий? — в голосе его прозвучала лёгкая, почти невесомая насмешка. — Я хочу сказать, — Люцифер наконец повернулся и посмотрел на него снизу вверх, — что ты тратишь время на ерунду, когда мог бы уже быть на своей дурацкой вечеринке. — Ах, вот оно что, — Аластор сделал вид, что задумался. — Тебе не терпится остаться одному? — Мне не терпится, чтобы ты уже ушёл и перестал мельтешить перед глазами, — отрезал Люцифер, но в его тоне не было настоящей злости — скорее привычное ворчание. Аластор тихо рассмеялся — тем самым смехом, от которого у Люцифера всегда теплело внутри. — Ладно, — сказал он, отступая к выходу. — Я понял намёк. Не буду задерживать тебя своим ничтожным присутствием. Он взял с вешалки шляпу, ловко поправил её, бросил последний взгляд на Люцифера и направился к двери. Дверь закрылась. В доме стало тихо — слишком тихо для вечера, когда где-то за стенами играл джаз и смеялись люди. Люцифер остался сидеть на диване, глядя на закрытую дверь, и чувствовал, как внутри разливается странная, тянущая пустота. Он знал, что Аластор вернётся. И всё равно этот час одиночества казался ему невыносимо долгим. Аластор бесшумно скользнул за руль, завёл мотор и плавно выехал с подъездной дорожки. Вечерний Новый Орлеан уже зажёг свои огни, и улицы мерцали жёлтыми пятнами фонарей, отражаясь в мокром после недавнего дождя асфальте. Он направил машину прямиком в тот самый клуб, куда когда-то, в день их первой встречи, привозил ничего не подозревающего Люцифера. Золотистые стены, красные шторы, тихий джаз и шёпот больших шишек — всё это ждало его сегодня вновь, как будто время замкнулось в круг. Аластор аккуратно припарковался у тротуара, заглушил мотор и уже собирался выходить, как рядом с его автомобилем, мягко шурша шинами, остановилась другая машина — чёрная, лоснящаяся, явно дороже и массивнее. Из неё вышел господин весьма внушительной наружности. Высокий, плотный, в идеально сидящем сюртуке, с тростью из чёрного дерева и массивным перстнем на пальце. Его лицо, обрамлённое аккуратно подстриженной седой бородкой, казалось высеченным из гранита, а глаза смотрели с той холодной уверенностью, которая бывает только у людей, привыкших повелевать. Аластор узнал его сразу. Один из тех, кто заправляет ночной жизнью города, чьё имя произносят шёпотом, а приглашения считают честью. Кажется, его звали — или, по крайней мере, так представляли в узких кругах — мистер Дюваль. Он неспешно приблизился к Аластору, опираясь на трость, и остановился в полушаге, окинув радиоведущего изучающим взглядом. — Аластор, — голос его был низким, чуть скрипучим, но приятным. — Рад видеть. Наслышан о ваших последних... приключениях. — Добрый вечер, — Аластор ответил своей самой безупречной улыбкой, чуть склонив голову. — Новости, как известно, имеют крылья. Особенно в нашем городе. Мистер Дюваль усмехнулся уголком рта, и в этой усмешке не было ничего весёлого — скорее, снисходительное любопытство. — Смею заметить, они порой залетают и в не самые приятные уши. Будьте осторожны, мой друг. Времена нынче тревожные. — Я всегда осторожен, — мягко парировал Аластор, поправляя шляпу. — Это моё ремесло. Дюваль хмыкнул, коротко кивнул и, не прощаясь, направился ко входу в клуб, где его уже встречал швейцар в ливрее. Аластор проводил его взглядом, чуть задержался на секунду, обдумывая услышанное, а затем последовал за ним, оставляя вечернюю прохладу за порогом. Внутри клуб жил своей привычной, полуночной жизнью — музыка, смех, звон бокалов, шелест дорогих платьев. Но Аластор, проходя к своему столику, чувствовал на себе несколько тяжёлых, внимательных взглядов. Похоже, мистер Дюваль был не единственным, кому было что ему сказать сегодня вечером. Аластор прошёл дальше, в главный холл, и перед ним предстала знакомая до мельчайших деталей картина. Мерцание хрустальных подвесок люстры, приглушённый свет, дорогие костюмы, платья с тысячей складок — и лица. Столько лиц, которые он знал, как свои пять пальцев. Здесь собралась вся влиятельная знать Нового Орлеана. Те самые люди, чьи имена шептали в банках, чьи сделки вершились в полумраке кабинетов, а голоса звучали мягко и вкрадчиво — ровно до тех пор, пока не захлопывалась дверь. На публике они источали доброжелательность: улыбались, обменивались любезностями, хлопали друг друга по плечам. Но Аластор знал цену этим улыбкам. Он и сам был таким же — безупречно вежливым, обаятельным, смертельно опасным за кулисами. Пожалуй, среди этих людей он чувствовал себя почти как дома. Он коротко кивнул знакомым, отвесил лёгкий поклон даме в изумрудном платье, обменялся парой ничего не значащих фраз с пожилым джентльменом в сюртуке. Всё это было привычно, как давно отрепетированный спектакль. Роли выучены, декорации расставлены. Оставалось лишь играть до самого финала. Продолжая свой неторопливый путь сквозь череду столиков, Аластор то и дело останавливался, обмениваясь приветствиями с теми, кто попадался навстречу. Вот судья Прескотт — его пальцы, только что подписывавшие смертные приговоры, сейчас нежно сжимали бокал с бургундским. Вот чета Дешанель: она сладко щебетала о благотворительности, пока её муж небрежно оглаживал бриллиантовые запонки, купленные на деньги, которых не было в налоговых декларациях. Аластор кивал, улыбался, пожимал протянутые руки. Каждому — ровно столько тепла, сколько требовал этикет, ни на градус больше. Он знал их всех. Знал, кто из этих милых, улыбчивых господ заказывал убийства конкурентов. Кто по ночам спускал состояния в подпольных игорных домах. Кто, прикрываясь церковной благотворительностью, обдирал сирот до нитки. Но сегодня все они были само очарование. — Аластор, дорогой, вы просто сияете! — пропела одна дама в перламутровых ожерельях, касаясь его локтя веером. — Взаимно, мадам, — он склонился к её руке, едва коснувшись губами кружевной перчатки. — Ваш наряд затмевает даже люстру. Ложь лилась с его губ легко, как джазовая мелодия из саксофона. И никто — никто из них не видел под этой маской истинного Аластора. Того, кто улыбался, глядя на чужую смерть. Того, кто держал нож так же изящно, как сейчас — бокал с шампанским. «Мы все здесь актёры, — подумал он, отхлёбывая ледяную искристую влагу. — Только у меня антракт никогда не наступает». Он нашёл свой столик в углу, откуда открывался вид на весь зал. И сел, положив ногу на ногу, наблюдая за этим театром теней. Где-то на сцене играл оркестр, где-то за соседним столиком решалась судьба очередного предприятия, а где-то — он знал это — сегодня вечером кто-то заключал сделку, о которой завтра пожалеет. Но Аластора это не касалось. По крайней мере, пока. Он просто ждал. Ждал, когда представление закончится и можно будет вернуться в тихий дом, где ждёт золотоволосый человек, которому нет дела до всех этих масок. К нему почти сразу подошёл официант в безупречном фраке — бесшумный, почти призрачный, с подносом, на котором поблёскивали бокалы. Аластор жестом попросил принести бурбон, выдержанный, тот самый, что он предпочитал в этом заведении. Официант понимающе кивнул и так же бесшумно растворился в полумраке. — Аластор! — раздалось слева, и к столику почти вплыла женщина в алых кружевах. Высокая, статная, с пронзительно-голубыми глазами, которые, казалось, видели больше, чем ей полагалось. Хелен. — А я всё гадала, почтишь ли ты нас своим присутствием. Аластор поднялся, склонил голову в лёгком поклоне. — Дорогая Хелен, как можно пропустить вечер, где собирается весь цвет нашего общества? — Он галантно поцеловал ей руку и жестом предложил соседний стул. Они обменялись короткими, почти ничего не значащими фразами — о погоде, о новом джазовом коллективе, о последнем скандале в светских хрониках. Хелен умела говорить о пустяках так, что за ними чувствовалась глубина. Аластор ценил это в ней. Она не лезла в душу, не задавала лишних вопросов. Просто была рядом — одним из тех редких людей, кому он позволял находиться в своём кругу без опасений. — Ты сегодня какой-то не такой, — вдруг заметила она, пригубив шампанское. — Отрешённый, что ли. — Просто устал, — ответил Аластор, и это было почти правдой. — Устал он, — хмыкнула Хелен. — Смотри, Аластор, не переработайся. А то знаешь, как это бывает: сначала устал, потом начинаешь совершать ошибки. Она многозначительно посмотрела на него и, не дожидаясь ответа, поднялась, оправив платье. — Ладно, пойду, покружусь. Меня там один банкир заждался. — Она подмигнула. — А ты расслабься. Вечер только начинается. Аластор проводил её взглядом и откинулся на спинку стула. Официант бесшумно поставил перед ним бокал с бурбоном. Янтарная жидкость мерцала в свете свечей, и Аластор, подняв бокал, посмотрел сквозь неё на зал — на эти размытые, плывущие силуэты, на этот бесконечный карнавал. Аластор остался в одиночестве, если не считать теней, скользивших между столиками. Он отпил бурбон — терпкий, с дымным послевкусием, — и позволил себе на мгновение прикрыть глаза. Музыка обволакивала, разговоры сливались в однотонный гул, и где-то на краю сознания пульсировала мысль о доме. — Прошу прощения, вы не заняты? Аластор поднял веки. Перед ним стоял невысокий, плотный мужчина в полосатом жилете, с цепью от карманных часов, свисавшей на выпуклый живот. Лицо его показалось смутно знакомым — то ли видел на бирже, то ли в чьей-то приёмной. — Нисколько, — Аластор чуть наклонил голову, приглашая собеседника сесть. — Присоединяйтесь. Мужчина опустился на стул, который только что занимала Хелен, и заговорил вполголоса, почти доверительно: — Я слышал, вы человек осведомлённый. У меня есть одно дело... — Он запнулся, оглянулся по сторонам и понизил голос до шёпота: — Один из моих партнёров, скажем так, вышел из игры. При невыясненных обстоятельствах. Теперь ищут замену. И, говорят, вы могли бы посоветовать нужного человека. Аластор слушал, сохраняя на лице выражение вежливого интереса. Он прекрасно понимал, о чём идёт речь: теневые сделки, передел собственности, возможно, устранение конкурента. Ничего нового. В этом городе такие разговоры велись за каждым вторым столиком. — Боюсь, вы меня с кем-то путаете, — мягко ответил он, делая ещё глоток. — Моя осведомлённость ограничивается эфиром и джазовыми пластинками. По крайней мере, на публике. Мужчина на секунду растерялся, но потом понимающе усмехнулся и кивнул: — Разумеется, разумеется. Тогда просто примите это как... дружеский намёк. Если кто-то подходящий появится в вашем поле зрения, дайте знать. Он быстро поднялся, поправил жилет и, не прощаясь, растворился в толпе. Аластор проводил его равнодушным взглядом. Подобные предложения он получал регулярно, но редко на них соглашался — слишком велик риск подставить себя под удар. Однако сам факт, что его считают «нужным человеком», одновременно льстил и настораживал. Он допил бурбон и жестом подозвал официанта. — Повторите, — тихо сказал он. — И, будьте любезны, скажите музыкантам, что я просил бы сыграть что-нибудь из старых блюзов. Что-нибудь... грустное. Официант кивнул и исчез. Через минуту оркестр сменил ритм — полилась медленная, тягучая мелодия, от которой у Аластора сжалось сердце. Он вспомнил, как Люцифер сидел тогда, в их первый вечер, с плюшевым медведем под мышкой, как пил виски и улыбался — той самой улыбкой, которую Аластор уже научился различать среди тысяч других. В душе Аластора разгорелось дикое, почти непреодолимое желание — подняться на небольшую сцену в углу зала, где под тёплым светом одинокого софита чернел полированный рояль. Фортепиано. Ах, как сладко оно звучало даже сейчас, когда никто к нему не прикасался! Аластор чувствовал, как пальцы сами собой начинают двигаться, вспоминая клавиши. Он замер с бокалом в руке, вслушиваясь в тишину между музыкальными номерами. «Что это со мной? — подумал он, досадливо усмехнувшись. — Такое яркое желание... Не иначе как алкоголь играет со мной злую шутку. Хотя... всё возможно». Он прекрасно знал, что бурбон только ослабил внутреннюю узду, но искра рождалась где-то глубже — в той части души, которую он обычно держал на замке. Там, где жил не радиоведущий и не убийца, а просто человек, когда-то любивший садиться за инструмент и забывать обо всём на свете. Аластор перевёл взгляд на рояль. Крышка была поднята, клавиши тускло поблёскивали в полумраке. Никто не играл уже битых полчаса — оркестр отдыхал, а публика была поглощена разговорами и выпивкой. Он поставил бокал на столик. Пальцы сами сжались в кулак, потом разжались. — Нет, — прошептал он едва слышно. — Не сегодня. Он откинулся на спинку стула, заставил себя отвести взгляд от сцены. Но желание не уходило — оно пульсировало где-то под рёбрами, щекотало нервы, нашептывало: «Встань. Подойди. Сядь. Сыграй. Всего одну мелодию». Хелен сидела за соседним столиком в окружении своих друзей — они о чём-то оживлённо болтали, звонко смеялись и то и дело подливали друг другу терпкое красное вино. Сама Хелен слушала вполуха, машинально крутя в пальцах бокал. А потом, словно что-то почувствовав, она перевела взгляд на Аластора и заметила, как он, только что смотревший на фортепиано, опустил глаза, будто его застали за чем-то постыдным. Аластор тут же ощутил на себе этот взгляд — острый, пронзительный, почти материальный. Он поднял голову, поймал глаза Хелен и, чуть смутившись, улыбнулся той самой своей улыбкой. Легко, почти небрежно, он помахал ей рукой. Хелен в ответ лишь приподняла бровь. А затем, не говоря ни слова, перевела взгляд на рояль. И коротко, едва заметно кивнула. В этом кивке было всё: и вызов, и поддержка, и насмешливое «ну же, не трусь». Сомнений у Аластора не осталось. Он поднялся из-за стола — неторопливо, даже грациозно, словно уже не сопротивлялся, а просто плыл по течению. Желание, которое он так отчаянно пытался заглушить, наконец взяло верх. И алкоголь здесь был ни при чём. Он поднялся, оправил пиджак и неторопливо, но уверенно направился через зал к сцене. Знакомые лица провожали его любопытными взглядами — кто-то удивлённо приподнял бровь, кто-то одобрительно кивнул. Аластор не обращал на них внимания. Рояль стоял в углу, чуть в тени, и софит, освещавший его, казался сейчас почти забытым. Аластор подошёл, положил ладони на прохладную, полированную крышку. На мгновение он закрыл глаза, вдыхая запах старого дерева, воска и чуть уловимую нотку пыли — запах, который всегда сопровождал инструменты, пережившие не одно поколение музыкантов. Он обошёл рояль и сел на обитый бархатом стул. Пальцы сами легли на клавиши — белые и чёрные, прохладные и такие родные. Тишина в зале стала гуще. Разговоры притихли, несколько голов повернулись в его сторону. Аластор выдохнул — медленно, почти беззвучно — и начал играть. Сначала робко, словно пробуя клавиши на ощупь, извлекая тихие, чистые ноты. Но постепенно пальцы обрели уверенность, и из-под них полилась мелодия — грустная, тягучая, очень похожая на те блюзы, что он только что заказывал. Он не смотрел на клавиатуру. Глаза его были полуприкрыты, голова чуть откинута, и, казалось, он видел перед собой не зал, не публику, а что-то далёкое и личное — то, о чём не расскажешь словами. Хелен, не сводя с него взгляда, медленно поставила бокал на стол. Друзья её замерли, прислушиваясь. В зале становилось всё тише. Даже официанты застыли у столиков, боясь нарушить этот хрупкий, сотканный из звуков покой. Аластор играл. И в этой игре не было ни капли притворства, ни тени той маски, которую он носил на публике. Только музыка — чистая, горькая, настоящая. Он не заметил, как к роялю подошёл высокий мужчина в смокинге — владелец клуба, седовласый, с добрыми, усталыми глазами. Он встал у края сцены, скрестив руки, и слушал, не двигаясь. Аластор, поглощённый игрой, даже не взглянул на него. Когда последний аккорд замер в воздухе, в зале повисла пауза — долгая, звонкая. А потом раздались аплодисменты. Негромкие, но искренние. Не овация, какими встречают эстрадных звёзд, а благодарное, почти робкое хлопанье людей, которые только что стали свидетелями чего-то очень личного. Аластор медленно убрал руки с клавиш. Открыл глаза. Посмотрел на зал — и снова надел свою привычную улыбку, но в ней теперь не было прежней отстранённости. Только лёгкая, почти детская растерянность. — Браво, Аластор, — раздался голос Хелен из полумрака. Он кивнул ей, чуть заметно, и поднялся, поправив пиджак. Вечер ещё не кончился, но что-то в нём переменилось. В центре зала, там, где собирались самые влиятельные гости, Аластор непринуждённо беседовал с очаровательной молодой особой. Она кокетливо смеялась его остротам, поправляя выбившийся локон. Её супруг, стоявший чуть поодаль, с трудом скрывал досаду. Он то и дело отводил взгляд в сторону, демонстрируя показное безразличие, но скрещённые на груди руки выдавали его напряжение. Аластор, конечно, заметил это. Но лишь мысленно пожал плечами. Зависть — чувство настолько нелепое, что он не удостаивал его даже лёгкого раздражения. Только холодное, брезгливое недоумение. Внезапно к нему подошёл мужчина в безупречном чёрном смокинге. Седые, аккуратно зачёсанные волосы, такие же седые усы, холёная осанка — всё в нём кричало о желании казаться выше других. — Дорогой Аластор, — произнёс он с лёгкой, едва уловимой усмешкой, которую даже не пытался скрыть. — Ваша игра на фортепиано сегодня была поистине завораживающей. — Весьма признателен за ваши слова, — ответил Аластор, чуть склонив голову. — Позвольте поинтересоваться, не желаете ли присоединиться к моему столу? Мне показалось, вино, которое вы пьёте, несколько... не соответствует вашему изысканному вкусу. Он говорил мягко, почти ласково, но в каждом слове сквозила та самая утончённая колкость, которую невозможно принять за любезность. Господин поморщился, но быстро взял себя в руки. — Благодарю за заботу, — ответил он с натянутой улыбкой. — Я, пожалуй, справлюсь со своими скромными пристрастиями самостоятельно. — Как вам угодно, — Аластор сделал вид, что принимает ответ за чистую монету. И в тот же миг господин, словно невзначай, чуть дрогнул рукой, и несколько капель вина упали на рукав пиджака Аластора. — О, простите ради Бога! — воскликнул он с притворным смущением. — Какая досадная неловкость. Мне чрезвычайно жаль. — Не стоит извинений, — ровно произнёс Аластор, окинув взглядом тёмное пятно. — Я, признаться, уже собирался покинуть этот чудесный вечер. Он аккуратно отряхнул рукав — скорее для вида — и вдруг улыбнулся. Улыбка была безупречной, но в глазах зажёгся тот самый опасный огонь. — Не составите ли мне компанию на свежем воздухе? — предложил он. — Выкурим по сигаре, заодно насладимся ночным бризом. После душного зала это будет особенно приятно. Господин на мгновение замер, уловив скрытый смысл. Затем огляделся — никто не обращал на них внимания — и кивнул. — С превеликим удовольствием, — ответил он, и в его голосе послышалось едва заметное напряжение. Они вышли на улицу. Ночь была прохладной, фонари отбрасывали мягкий жёлтый свет на мокрую после недавнего дождя мостовую. Аластор остановился у глухой кирпичной стены, достал из кармана портсигар, щёлкнул зажигалкой и затянулся. — Ваша сигара, — он протянул портсигар спутнику. — Благодарю, — тот взял одну, прикурил. — Прекрасный вечер, не правда ли? — Вне всяких сомнений, — рассеянно ответил Аластор, глядя куда-то в темноту. — А как вам вообще здешнее общество? Устраивает? — Вполне, — начал было господин, но не успел закончить. Удар пришёлся в затылок — точный, оглушительный, не оставляющий сомнений в намерениях нападавшего. Спутник даже не вскрикнул, только выдохнул, и Аластор, подхватив его за воротник, со всей силы припечатал лицом к шершавому кирпичу. Раз. Другой. Тело обмякло. Кровь тёмными каплями осела на серых камнях. Аластор разжал пальцы, и безжизненная фигура сползла на землю. Он постоял несколько секунд, глядя на свои руки — на тёмные пятна, смешавшиеся с каплями вина. Затем неторопливо достал из кармана платок, тщательно вытер пальцы и бросил платок в урну. Никто не вышел из клуба. Музыка продолжала играть, смех и голоса лились из открытых окон. Никто ничего не заметил. Аластор затянулся сигаретой в последний раз, затушил о стену и, не оглядываясь, направился к своему автомобилю. Аластор, не теряя ни секунды, наклонился к бездыханному телу, бесцеремонно подхватил его за воротник и, приложив некоторое усилие, закинул в багажник. Тяжёлая крышка с глухим стуком захлопнулась, навсегда отделив этот вечер от остального мира. Он выпрямился, огляделся по сторонам. Улица была пуста — лишь жёлтые пятна фонарей дрожали в лужах, да где-то вдали, за поворотом, мелькнули задние огни чужой машины. Ни одного любопытного взгляда. Ни одного свидетеля. Аластор сел за руль, поправил пиджак, завёл мотор. Двигатель заурчал ровно, спокойно, будто ничего особенного не случилось. Он ещё раз бросил взгляд в зеркало заднего вида — темнота, лишь слабое мерцание огней клуба в отдалении. Убедившись, что за ним не следят, он плавно вырулил с парковки и направился в сторону дома. Всю дорогу он держался в пределах скорости, не привлекая внимания. Мысли его были спокойны, почти отрешённы. Дома, в тишине собственного владения, никто не помешает ему довершить начатое. Там можно будет без лишней спешки и без страха перед чужими глазами окончательно расквитаться с этим господином — привести тело в надлежащий вид, а затем надёжно спрятать, чтобы ни одна живая душа никогда не нашла. Он знал в лесу одно место, куда не забредали даже охотники. Глубокое, тихое, где земля мягка и податлива, а старые деревья скрывают от солнца всё, что должно остаться в тени. Машина мерно покачивалась на стыках мостовой, и Аластор, ведя её по ночным улицам Нового Орлеана, чувствовал, как напряжение постепенно отпускает мышцы. Впереди был дом. Впереди был покой. Оставив машину в глухом, безлюдном месте, где дорога упиралась в стену старого леса, Аластор выбрался наружу и открыл багажник. Тело его спутника — всё ещё тёплое, но уже безжизненное на вид — лежало, скорчившись, на грязном брезенте. Однако едва Аластор взялся за воротник, чтобы вытащить ношу на свежий воздух, как мужчина неожиданно застонал и приоткрыл глаза. — Очнулись, — спокойно констатировал Аластор и, без лишних церемоний, выволок его на траву, после чего отступил на шаг. Господин в когда-то безупречном смокинге, теперь испачканном кровью и землёй, попытался приподняться, но сил не хватило. Он замер, лёжа на спине, и уставился на стоящего перед ним человека с ножом в руке. — Что вам нужно? — голос его дрожал, но сохранял остатки былой надменности. — Деньги? Влияние? Я всё устрою. Скажите цену — я заплачу любую. Аластор не спеша повертел нож в пальцах, разглядывая лезвие, на котором уже подсыхала чужая кровь. — Увы, сударь, — произнёс он с той мягкой, почти светской интонацией, которая делала его слова ещё более зловещими. — Меня трудно соблазнить мирскими благами. Их у меня, смею заметить, предостаточно. Однако есть одно желание, которое вы можете удовлетворить, и оно не стоит ни цента. Он поднял взгляд — и в нём не было ничего, кроме ледяного, беспощадного любопытства. — Я бы очень хотел увидеть, как вы умрёте. Мужчина успел только закричать. Аластор нанёс удар — точный, глубокий, за которым последовал ещё один, и ещё. Несколько ножевых ранений — и тело перестало подавать признаки жизни. Аластор выпрямился, тяжело дыша. Лицо, руки, грудь — всё было в тёмных, липких пятнах. Он провёл ладонью по лбу, стирая пот, и только тогда понял, что вместо пота на пальцах — алая влага. — Проклятье... — прошептал он, оглядываясь на безмолвный лес. Крик, который вырвался у жертвы перед смертью, разнёсся, должно быть, на много ярдов. — Хоть бы никто не услышал. Он наклонился, ухватил тело за запястья и, напрягая все силы, поволок его в глубину чащи, где вековые деревья скрывали от мира всё, что должно было остаться навсегда погребённым. Но его слышали. И слышал тот, кого Аластор меньше всего хотел бы видеть сейчас на месте преступления. Люцифер сидел на кровати с раскрытой книгой в руках. За окном царила ночная тишина, лишь редкие звуки доносились из темноты. И вдруг — резкий, далёкий, почти неразличимый вскрик заставил его вздрогнуть. — Что за... — он обернулся к открытому окну, вглядываясь в черноту. Никого. Только колышутся шторы на сквозняке, да где-то вдалеке брешет собака. Люцифер ещё несколько секунд сидел неподвижно, прислушиваясь, потом покачал головой и вернулся к чтению. Но строчки больше не складывались в слова. В груди засела смутная, ничем не объяснимая тревога — та самая, что всегда приходит без стука и остаётся дольше, чем нужно. Люцифер не находил себе места. Он мерил комнату шагами — от кровати к окну, от окна к двери, — и каждый круг только распалял тревогу, копившуюся в груди. Ему казалось, что если он остановится, то захлебнётся этой липкой, необъяснимой тоской. Он ждал звука. Любого: щелчка замка во входной двери, осторожного стука в притолоку, даже шороха шагов за стеной. Но дом молчал. И в этой звенящей тишине воображение начало подбрасывать одно отвратительное предположение за другим. — Не смей, блять, Люцифер! — Он со всей силы хлопнул себя ладонями по щекам. Звон отрезвил на секунду, но тревога вернулась, только глубже засела под рёбрами. Он продержался ещё минуту. Две. А потом, словно повинуясь какому-то древнему, неведомому инстинкту, накинул пальто и вышел на улицу. Без оружия. Без фонаря. Без плана. Он просто чувствовал — что-то не так. Где-то там, за пределами тёплого, пахнущего ванилью дома, происходило нечто, что требовало его внимания. Глупость? Возможно. Безумие? Тоже вероятно. Но Люцифер уже научился доверять этому внутреннему голосу, который когда-то молчал годами, а теперь вдруг проснулся. Он обошёл дом, миновал сад и вышел на тропу, уводившую в сторону леса. Ноги сами несли его вперёд, чуйка подсказывала направление. Ветки хлестали по лицу, корни норовили сбить с ног, но он шёл, не останавливаясь. — Что я, блять, делаю? — прошептал он в темноту. Но ответа не было. Туман стелился по земле густыми, молочными клочьями, скрывая корни и рытвины. Аластор, тяжело дыша, волок тело за руки, стараясь уйти как можно дальше от дома, от дороги, от любопытных глаз. Каждый шаг давался с трудом — ноги увязали в мокрой листве, плечо ныло после недавнего ранения, но он не останавливался. Он уже почти выбрался на небольшую поляну, когда услышал шаги. Резкие, хрустящие, явно человеческие. Аластор замер, бросил тело, развернулся — за спиной никого, только стволы деревьев и клочья тумана. Он перевёл дыхание и повернул голову обратно. И застыл. Прямо перед ним, в нескольких шагах, из белесой пелены проступил силуэт. Сначала неясный, расплывчатый, а потом — когда туман на секунду расступился — Аластор увидел лицо. Тревожное, испуганное, с широко распахнутыми глазами. Золотистые волосы, мокрые от ночной сырости, прилипли ко лбу. Улыбка мгновенно сползла с лица Аластора. Но только на мгновение — и тотчас вернулась, но уже иная: оскаленная, хищная, почти безумная. Та, что появлялась лишь в самые опасные моменты, когда контроль над ситуацией висел на волоске. — А... Аластор? — голос Люцифера дрогнул, сорвался на хрип. Он смотрел на окровавленного человека, на тело, лежащее в траве, на нож, который Аластор всё ещё сжимал в руке. — Собственной персоной, — ответил Аластор, и его голос, обычно бархатистый и мягкий, теперь звучал ровно, почти безжизненно. Он выпрямился, оставив тело позади, и сделал шаг к Люциферу. Но тот, вместо того чтобы отступить, остался стоять на месте. Только побелевшие пальцы, вцепившиеся в полы пальто, выдавали его состояние. — Зачем ты пришёл? — спросил Аластор, и в этом вопросе не было ни угрозы, ни укора — только усталость и что-то похожее на обречённость. — Не знаю, — честно ответил Люцифер, глядя ему прямо в глаза. — Чувствовал, что надо. Что-то не так. — Что-то не так, — эхом повторил Аластор и горько усмехнулся. — Мягко сказано. Он перевёл взгляд на тело у своих ног, потом снова на Люцифера. Люцифер молчал. Секунда, другая, третья. Туман сгущался вокруг них, скрывая лес, дорогу, весь мир. Только эти двое — окровавленный убийца и золотоволосый мужчина, который дрожал, но не отворачивался. Аластор смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом медленно разжал пальцы, и нож с глухим стуком упал на землю. Аластор шагнул к нему и, не говоря ни слова, притянул к себе — испачкал его пальто кровью, прижал лицом к груди, где бешено колотилось сердце. Люцифер не сопротивлялся. Только вцепился в его пиджак и стоял так, чувствуя, как трясутся плечи Аластора. Или, может быть, свои собственные. — Зачем ты опять взялся за убийства? — Люцифер поднял голову, всё ещё прижимаясь к груди Аластора. Голос его дрожал — не от страха, а от той глухой, бессильной ярости, что копилась внутри. Аластор медленно отстранился, но руки не убрал — они всё ещё лежали на плечах Люцифера, тяжёлые, словно плети. Он отвёл взгляд в сторону, в туман, где только что скрылся силуэт убитого. — Он слишком много позволял себе в разговорах, — ответил Аластор, и голос его звучал ровно, почти безразлично, хотя внутри всё кипело. — Я счёл необходимым поставить его на место. Наказать за нескромность. — Наказать? — Люцифер вырвался из его рук, отступил на шаг, вглядываясь в окровавленное лицо. — Ты его убил, Аластор. Не наказал — убил. Из-за каких-то слов? — Не только из-за слов, — тихо сказал Аластор, и его лицо на секунду потеряло всякое выражение — ни маски, ни улыбки, только усталость. — Он был опасен. Не для меня — для другого. Люцифер замер. В тумане, в темноте, в этой ледяной тишине он вдруг понял, что Аластор говорит не о деньгах и не о мести. О чём-то большем. О том, что защищал. — Для кого? — спросил Люцифер, хотя ответ уже стучал в висках. Аластор не ответил. Только снова взял его за руку — бережно, почти невесомо — и потянул за собой, прочь от тела, прочь от этого места. Туда, где в просветах между деревьями уже угадывался тёплый свет одинокого окна. — Позволь на минуту задержаться, — произнёс Аластор, оборачиваясь к распростёртому телу. — Его необходимо как следует укрыть. — Ты полагаешь, оно ещё недостаточно спрятано? — голос Люцифера дрожал от усталости и нервного напряжения. — В такую глушь, думаю, никто не забредёт. — Осторожность не бывает лишней, — тихо ответил Аластор, выпуская руку Люцифера. Он шагнул к канаве, наклонился и уже взялся за воротник мёртвого господина, как вдруг из чащи донёсся резкий, отрывистый лай. Собака. Совсем близко. Аластор замер. На его лбу, прямо по центру, зажглась крошечная алая точка — ровный, зловещий огонёк оптического прицела. — Аластор! Пригнись! — закричал Люцифер, мгновенно узнав эту смертоносную метку.

Выстрел разорвал ночную тишину.