Все решает шоу.

Он проснулся раньше обычного. Часы на тумбочке показывали без двадцати пять, за окном ещё царила глубокая ночь, и даже первые птицы не начинали своего утреннего пересвиста. Люцифер приподнял голову, прислушался — тишина. Город спал. И Аластор тоже. Он повернулся на левый бок. Аластор лежал рядом, уткнувшись лицом в подушку, и его каштановые кудри разметались по наволочке беспорядочными, мягкими волнами. В слабом свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь щель в шторе, его лицо казалось почти прозрачным — бледным, беззащитным, умиротворённым. Не было на нём ни той вечной, выверенной улыбки, ни холодного, пронзительного взгляда за стёклами очков. Ничего от того опасного, неуловимого Аластора, которого знал весь город. Только усталость. И тишина. И дыхание — ровное, глубокое, почти детское. Люцифер смотрел и не мог отвести глаз. Что-то дрогнуло у него в груди — не сердце, глубже. То самое, что он прятал годами, запирал на ключ, заваливал работой и документами. То, что не смел называть, потому что слово казалось слишком тяжёлым, слишком неподъёмным для человека, который разучился чувствовать. Он протянул руку. Медленно, боясь спугнуть, нарушить эту хрупкую, невозможную тишину. Кончиками пальцев коснулся пряди, упавшей на лоб Аластора, и мягко убрал её, заправив за ухо. Волосы оказались тёплыми, чуть влажными. Аластор не проснулся. Только чуть нахмурился во сне, будто почувствовал что-то, но не понял что. И снова расслабился, уткнувшись носом в подушку. Люцифер улыбнулся. Тихо, одними губами. Он убрал руку, но не отодвинулся. Лежал рядом, чувствуя чужое тепло, слушая чужое дыхание, и думал о том, как странно устроена жизнь. Какой нелепой, бессмысленной, пустой она была ещё несколько дней назад. И какой — наполненной, почти живой — стала сейчас. С минуту он неподвижно лежал на боку, глядя прямо в закрытые глаза Аластора. Тот спал — по-настоящему глубоко, без той вечной готовности к атаке, которая читалась в нём даже сквозь сон. Ресницы чуть дрожали, дыхание было ровным, и в этом беззащитном спокойствии было что-то почти трогательное. Люцифер смотрел на него и понимал, что не может просто лежать дальше. Для Аластора вчерашний день выдался тяжёлым — пуля, кровь, несколько часов на импровизированном операционном столе. Уолтер тоже выложился до предела. Оба заслужили право проснуться не у плиты, а в тишине, с готовым завтраком. Люцифер решил, что приготовит сам. Это же не так сложно? Верно? Он сел на кровати и замер. А вдруг… вдруг у него получится не так вкусно, как у Аластора? Вдруг тот откажется есть? Или, что хуже, сделает вид, что ест, а сам отодвинет тарелку? Люцифер мысленно представил эту картину — Аластор с вежливой, ничего не выражающей улыбкой, ковыряющий вилкой остывшую яичницу, и внутри кольнуло чем-то неприятным. — Съест как миленький, — сказал он себе, отгоняя сомнения. — Ещё и добавку попросит. Он поправил одежду — ту самую, в которой уснул, — и встал с кровати. Потянулся, хрустнув позвоночником, и направился к двери. В коридоре было тихо, только часы в гостиной мерно отбивали шаги уходящей ночи. Люцифер свернул в ванную — сполоснуть лицо, пригладить волосы, привести мысли в порядок. Из крана потекла холодная вода, и он, смочив ладони, провёл ими по щекам, по шее. В зеркале отразился бледный, взъерошенный мужчина с тёмными кругами под глазами, но в глубине этих усталых глаз горел маленький, упрямый огонёк. Он вытер лицо, поправил рубашку и вышел из ванной. На кухню. К плите. К новому утру, которое, возможно, изменит больше, чем он готов был признать. — Что ж, приступим, — произнёс Люцифер, доставая из шкафа старую чугунную сковороду. Она была тяжёлой, с потёртым дном и ручкой, которую явно держал не один десяток рук. Он поставил её на плиту и открыл холодильник. Внутри было тесновато: мясо, овощи, сыр, какие-то банки с лекарствами, которых он старался не замечать. Люцифер задумчиво окинул взглядом содержимое. — Так как я не особо разбираюсь в готовке, — пробормотал он себе под нос, — приготовлю что-нибудь вкусное и простое. Но яичницу не буду — она остынет к тому времени, когда Аластор соизволит проснуться. Он сразу отвёл взгляд от лотка с яйцами и переключился на овощи и говядину. Глаза загорелись. — Прекрасно! — воскликнул он почти шёпотом, радуясь, как ребёнок, нашедший под ёлкой долгожданный подарок. — Если ещё и картошка найдётся, будет вообще отлично! Он принялся выкладывать продукты на столешницу: красный перец, луковицу, кусок молодой говядины, пару помидоров. Картошка нашлась в нижнем ящике — рассыпчатая, с тонкой кожурой. — Доброе утро, Люцифер, — раздалось за спиной. — Чёрт! — Люцифер вздрогнул и чуть не уронил сковороду. Резко обернулся. Уолтер стоял в дверях, протирая глаза кулаком. Его ряса была помята, волосы торчали в разные стороны, а на щеке отпечатался след от подушки. Он выглядел совсем мальчишкой — растерянным и чужим в этом доме. — А, Уолтер… доброе утро, — выдохнул Люцифер, прижимая руку к груди. — Я вас напугал? — священник виновато улыбнулся. — Вы просто слишком бесшумно подкрались, — Люцифер поставил сковороду на место и взял себя в руки. — Всё в порядке. Почему так рано? Уолтер прошёл к столу и осторожно присел на стул, будто боясь, что тот скрипнет слишком громко. — Если честно, я плохо сплю не у себя дома, — признался он, потирая затылок. — Другая атмосфера, чужие стены… и всё такое. Он помолчал секунду, оглядываясь на дверь, за которой было тихо. — А… Аластор ещё спит? — Да, как младенец, ей-богу, — Люцифер усмехнулся, доставая из ящика нож для овощей. — Нечасто его увидишь таким. Обычно он вставал ещё до рассвета. Уолтер легонько улыбнулся в ответ и повернул голову к окну. За стеклом занимался рассвет — первые золотые лучи скользили по крышам соседних домов, разгоняя ночную серость. Город просыпался, и в этом раннем, тихом свете было что-то умиротворяющее. Люцифер принялся чистить картошку, и нож в его руке двигался неловко, но старательно. Уолтер не мешал. Он просто сидел за столом, глядя в окно, и молчал. И в этом молчании, нарушаемом только шорохом кожуры и далёким криком петуха, было что-то почти домашнее. То, чего не хватало в пустых ресторанах и скучных номерах гостиниц. — Уолтер, — не оборачиваясь, сказал Люцифер. — М? — Вы вчера… вы хорошо справились. Спасибо. Священник не ответил. Только перекрестился украдкой, и на губах его замерла тихая, почти смущённая улыбка. Картошка шипела на сковороде, щедро сдобренная маслом, вместе с ней румянились нарезанные овощи и кусочки говядины, которые Люцифер старательно обжарил со всех сторон. Пахло по-домашнему — сытно, уютно, так, что сводило скулы. — Так вкусно пахнет, — заметил Уолтер, сглатывая. — Я сам, если честно, удивлён, — Люцифер усмехнулся, помешивая деревянной лопаткой. — Обычно я готовлю уж совсем плохо, а тут даже что-то похожее на пищу получилось. Он снял сковороду с огня, накрыл крышкой и оставил еду немного остыть. Вытер руки о полотенце и сел за стол напротив Уолтера. — Вы вообще с Аластором знакомы? — спросил он, подперев голову рукой, глядя прямо в глаза священнику. — Просто... по вам не скажешь, что вы друзья, но и не скажешь, что вы просто встречные. Какая-то странная связь. Уолтер опустил взгляд, замялся, пальцы его нервно теребили край рукава. — Ну... там всё очень запутанно, — тихо ответил он. — Я думаю, не смогу всё рассказать. — Нет, ничего, всё в порядке! — поспешил сказать Люцифер, заметив, как потускнел Уолтер. Он не стал настаивать, хотя любопытство разъедало изнутри. — Не надо, если не хотите. Он перевёл разговор на что-то нейтральное — погоду, рынок, старика в трамвае, — и Уолтер постепенно расслабился, даже начал улыбаться. Время летело незаметно, и скоро настенные часы показали начало восьмого. Вдруг из коридора донёсся размеренный стук. — Тук-тук, — раздался насмешливый голос. — Не мешаю ворковать? Люцифер резко обернулся. Аластор стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку, и медленно, с ленцой, постукивал костяшкой пальца по дереву. Его взгляд перебегал с Люцифера на Уолтера и обратно, и в нём читалась та самая, привычная ирония, от которой у священника всякий раз холодела спина. — Я смотрю, ты поправился, — процедил Люцифер, сверкнув глазами. — До такой степени, что можешь вот так заявляться и шуточки шутить? Аластор закатил глаза — театрально, с притворным страданием. Затем перевёл взгляд на плиту. — Ого, — протянул он, уловив аромат, — ты освободил меня от утренней рутины? Благодарю, дорогой. — Иди уже умойся, — буркнул Люцифер, махнув рукой в сторону коридора. — Скоро вернусь, — Аластор кивнул и, бросив последний взгляд на Уолтера, направился к ванной. Священник же с самого его появления словно прирос к стулу, побелел и дышал через раз. — Уолтер? — Люцифер осторожно коснулся его плеча. — Всё в порядке? — Да, — выдохнул Уолтер, криво улыбнувшись. — Я просто... немного нервничаю. — Он просто пришёл в себя, — закончил Люцифер. — И поверь, если бы хотел сделать больно — сделал бы. Не стал бы дожидаться утра. Уолтер кивнул, но по его лицу было видно, что страх не отпускает. — Слушай, — Люцифер наклонился ближе, понизив голос. — Может, проводить тебя? Как раз расскажешь мне про Аластора всё, что знаешь. А то он так и остаётся для меня большой загадкой. — Ну... в целом, как хотите, — Уолтер замялся, но потом решился. — Мне сначала нужно зайти в церковь, дела кое-какие. — Отлично! — Люцифер встал, доставая из шкафчика две тарелки. — Я накрою завтрак, поедим, и пойдём. А то давно пора развеяться. Аластор вернулся на кухню, бесшумно ступая босыми ногами по старому полу. Он был уже умыт, волосы влажными прядями прилипли ко лбу, но выглядел он всё равно так, будто только что сошёл с обложки модного журнала. Его взгляд скользнул по Уолтеру — быстрый, холодный, с той самой надменной полуулыбкой, которая не предвещала ничего хорошего. Священник поёжился, мурашки побежали по спине, и он невольно вжался в стул, стараясь занять как можно меньше места. Но когда взгляд Аластора переместился на Люцифера, его лицо неуловимо изменилось. Исчезла колючая льдинка, напряжение в плечах спало, и он даже позволил себе чуть расслабиться, опускаясь на стул напротив Уолтера. — Что же у нас на завтрак? — поинтересовался он, облокачиваясь на стол и складывая руки в замок. — Удивишь? Люцифер как раз раскладывал еду по тарелкам — аккуратно, стараясь, чтобы порции были одинаковыми. Он услышал вопрос и не обернулся. — Сейчас всё сам увидишь, — ответил он, продолжая своё занятие. — Я не шеф-повар, так что ешь, что дают. — С радостью, — в голосе Аластора послышалась лёгкая усмешка. — В конце концов, готовил не я, и на том спасибо. Он улыбнулся — не той своей широкой, радио-улыбкой, а той, другой, которую Люцифер видел всего несколько раз. Тёплой и благодарной. Люцифер поставил тарелку перед Аластором, затем перед Уолтером и наконец сел сам — на торец стола, чтобы быть между ними. Получилось тесновато, но в этой тесноте было что-то своё, почти уютное. — Ешьте, — скомандовал он. — Пока не остыло. Завтрак начался в молчании. Тишину нарушал только звон вилок о тарелки да редкий скрип стула. Люцифер ковырял еду, украдкой поглядывая то на Аластора, то на Уолтера. Священник почти не притрагивался к тарелке — он сидел бледный, сжавшись, будто пытался стать невидимым. — Итак... — Аластор нарушил затянувшееся молчание, положив вилку на край тарелки. Его голос звучал мягко, даже почти ласково, но от этой мягкости у Уолтера внутри всё оборвалось. — Дорогой Уолтер, мой хороший знакомый... Он сделал паузу, медленно переведя взгляд с тарелки на священника. В его глазах не было угрозы — только лёгкое, почти скучающее любопытство, но Уолтер знал, что за этой маской скрывается. — Когда ты собираешься домой? Уолтер побледнел так, что его лицо стало одного цвета с белой скатертью. Казалось, от него вот-вот не останется и мокрого места. Он сглотнул, замялся, пальцы судорожно сжали вилку. — Я... я сразу же уйду, — выдавил он, заикаясь. — После завтрака. — Вот и славно, — Аластор мило улыбнулся — той самой ослепительной, безупречной улыбкой, которая не предвещала ничего хорошего, — и снова взялся за еду, будто разговор о выдворении человека из дома был самым обычным делом. — Аластор, прекрати пугать человека, — Люцифер нахмурился, откладывая вилку. — Он тебе, считай, жизнь спас. — Если что, на заметочку, — Аластор не повысил голоса, но в нём зазвенела сталь, — я мог бы и сам справиться. Но ты настоял на том, чтобы я позвал врача. Вот! — он кивнул в сторону Уолтера, даже не глядя на него. — Вот врач. Он закончил свою работу, так пусть и уходит. Ещё вчера надо было. Он обиженно перевёл взгляд на окно, за которым уже вовсю сияло утреннее солнце. В его профиле читалась такая смесь упрямства и усталости, что Люцифер на секунду растерялся. — Без вмешательства тебе бы в любом случае не стало лучше, — сказал он, закидывая в рот последний кусочек. Прожевал, вытер губы салфеткой и добавил уже мягче: — Он останется, пока я не скажу, что можно уходить. И это не обсуждается. Аластор скосил на него взгляд. Уолтер замер, боясь дышать. Напряжение в комнате сгустилось до предела, но Люцифер сидел с каменным лицом, и это лицо говорило: спорить бесполезно. — Ты становишься невыносимым, — процедил Аластор, но голос его вдруг потерял льдинки. — А ты — неблагодарным, — парировал Люцифер. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Потом Аластор усмехнулся, покачал головой и вернулся к еде. — Доедай, — бросил он, обращаясь уже к Уолтеру. — А то остынет. Уолтер, не веря своему счастью, торопливо закивал и принялся за завтрак. Покончив с завтраком, Уолтер тихо перекрестился и, сам того не желая, поднял взгляд на Аластора. Тот смотрел на него в упор — спокойно, немигающе, с выражением, которое невозможно было прочитать. Казалось, он видел священника насквозь, и Уолтер невольно поёжился, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. — Святой отец, — произнёс Аластор, откладывая вилку с изяществом, которое не вязалось с простой домашней трапезой. — Не желаете ли, чтобы я помог вам собрать ваши вещи? Думаю, вы уже успели соскучиться по своим стенам. В голосе его не было явной угрозы — скорее лёгкая, почти светская ирония, но Уолтер уловил в ней подтекст, от которого его сердце сжалось. Люцифер молча поднялся, собрал посуду и, бросив короткое: «Ты помоешь», — увлёк священника за руку к выходу. — Позвольте поинтересоваться, — Аластор приподнял бровь, провожая их взглядом, — куда это вы собрались, оставив меня наедине с грязными тарелками? Люцифер не удостоил его ответом, только крепче сжал запястье Уолтера и вытолкнул его за дверь. — Благодарю за завтрак, — успел выдохнуть священник на пороге, прежде чем дверь захлопнулась. Аластор остался один. Он постоял секунду, глядя на закрытую дверь, затем повернулся к раковине, где горестно темнела стопка посуды. — Что ж, — вздохнул он, принимаясь за мытьё. — Похоже, сегодня я обречён на роль каторжника. Впрочем, ради того, чтобы избавиться от общества нашего благочестивого гостя, я готов и не на такие жертвы. В его голосе не было злости — только усталая, почти ласковая покорность судьбе. И, возможно, чуть заметная улыбка, которую он прятал от самого себя.

***

Уолтер тихо выдохнул, когда дверь за ними закрылась. Ноги его дрожали, а сердце всё ещё колотилось. Он перевёл дух — глубоко, с наслаждением, будто впервые за долгие часы позволил себе вдохнуть полной грудью. — Я удивлён, — сказал он, оборачиваясь к Люциферу, — что он не пошёл за нами. Люцифер мельком оглянулся на дверь, за которой уже слышалось невнятное бормотание и плеск воды. Аластор мыл посуду. Это зрелище — в воображении, конечно, — показалось ему почти забавным. — Он и не пойдёт, — ответил Люцифер, пряча усмешку. — Аластор слишком горд, чтобы унижаться до бегства за нами. К тому же, — он кивнул в сторону дома, — посуду сам бог велел мыть. А он, знаете ли, богобоязненный, хоть и прячет это за маской циника. Уолтер невесело улыбнулся, но в его глазах всё ещё читался страх. — Вы правда думаете, он не последует за нами? — спросил он тихо. — Он ведь... он может подумать, что я рассказываю вам что-то лишнее. — Может, — согласился Люцифер, засовывая руки в карманы. — Но не последует. Потому что он мне доверяет. Странно, правда? Но это так. Они пошли по тротуару, и утреннее солнце пригревало спины, разгоняя остатки ночной прохлады. Уолтер постепенно расслаблялся, хотя взгляд его то и дело возвращался к дому, оставшемуся за углом. — Вы хотели спросить меня о нём, — напомнил священник. — О Аласторе. — Хотел, — кивнул Люцифер. — Но не здесь. Давайте дойдём до церкви. Там, под сводами, вам будет спокойнее. А я... — он запнулся, подбирая слова, — я, кажется, начинаю понимать, что без ответов на некоторые вопросы не смогу двигаться дальше. Уолтер посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы его боитесь? — спросил он неожиданно. Люцифер задумался. Ветер трепал его золотистые волосы, и в этом утреннем свете он казался почти мальчишкой. — Нет, — ответил он честно. — Не боюсь. И это, пожалуй, самое странное во всей этой истории. Они свернули в переулок, и вскоре вдали показался шпиль церкви, отражающий первые лучи солнца. Уолтер перекрестился. Люцифер не стал ему мешать. Он просто шёл рядом и ждал. Ждал ответов. Ждал, когда этот странный, пугающий и такой притягательный мир Аластора перестанет быть загадкой. Хотя бы чуть-чуть. Зайдя внутрь церкви, Люцифер невольно замер. Его взгляд сразу же упал на большое полотно, висевшее в центре холла, — Люцифер, падший ангел, низвергаемый с небес. Крылья ещё помнили полёт, но тело уже тянуло вниз, в бездну. Лицо на картине было прекрасным и пугающе надменным. «А я чем-то на него похож», — подумал Люцифер и мельком улыбнулся собственным мыслям. Ирония судьбы: носить имя того, кто восстал против самого Господа, и стоять сейчас под его изображением в поисках ответов о человеке, который, возможно, был воплощением этой гордыни. — Мы с Аластором никогда не были знакомы, — заговорил Уолтер, проходя по коридору. Голос его звучал глухо, отражаясь от каменных сводов. — Я часто видел его в церкви, но он не молился. Он что-то говорил по-латыни, быстро, тихо, почти шёпотом. И это меня пугало. Он остановился у того места, где ещё недавно Аластор оглушил его, связал и потащил в багажник. Люцифер заметил, как побелели костяшки его пальцев, сжимающих край скамьи. — И вы никогда не подходили к нему? — спросил Люцифер, подходя ближе. — Никогда, — покачал головой Уолтер. — До того вечера. В тот вечер я... не выдержал. Вышел. И всё пошло не так. Он перекрестился, и Люцифер увидел, как дрожат его губы. — Вы боитесь его до сих пор, — сказал он не вопросом, а утверждением. — Боюсь, — тихо ответил Уолтер. — Но не только его. Я боюсь того, что он может сделать с собой. И с вами. Люцифер хотел ответить, но слова застряли в горле. Вместо этого он молча кивнул и жестом пригласил священника идти дальше, в глубь церкви, где пахло ладаном и старой верой, и где, возможно, таились ответы на вопросы, которые он боялся задать даже себе. — Я часто видел его и поздним вечером, — продолжал Уолтер, понизив голос, словно боялся, что стены церкви имеют уши. — Вечером он встречался с каким-то человеком. Я так и не понял, кто это. За плату он давал Аластору какой-то… конверт? — Священник замялся, подбирая слова. — Я не совсем уверен, что это был именно конверт, но точно скажу одно: он давал ему что-то на крупную сумму. Люцифер удивлённо вскинул бровь. Конверт? Деньги? Встречи с таинственным незнакомцем в ночной церкви? Это не вязалось с образом Аластора, который он успел узнать, — отчаянного, опасного, но почему-то вызывающего доверие. Он снова поднял взгляд на картину: Люцифер, падший ангел, смотрел на него с высоты холодными, бесстрастными глазами. — Странно, — сказал Люцифер, проведя рукой по лицу. — Очень странно. И вы не знаете, что было в этих конвертах? — Нет, — покачал головой Уолтер. — Я не решался подойти ближе. Тот человек… от него исходила такая же угроза, как и от Аластора. Может быть, даже большая. Люцифер задумался. В голове его роились мысли, мрачные и тревожные. Что, если Аластор не просто убийца-одиночка? Что, если за ним стоит кто-то ещё? Или что-то ещё? И почему он, Люцифер, оказался в центре этого водоворота? — Вам стоит быть осторожнее, — тихо сказал Уолтер, прерывая его размышления. — С ним и с тем, что он скрывает. — Я всегда осторожен, — машинально ответил Люцифер, но в голосе его не было уверенности. Он смотрел на картину и чувствовал, как где-то глубоко внутри зарождается холодное, липкое предчувствие. Что-то подсказывало ему, что этот визит в церковь — только начало. И что ответы, которые он ищет, могут оказаться гораздо страшнее, чем он предполагал. — Благодарю вас, Уолтер, — Люцифер слегка склонил голову, и в его жесте читалась неподдельная признательность. — Увы, это ещё не всё, — произнёс священник, и голос его, обычно тихий и робкий, обрёл вдруг неожиданную твёрдость, отдающую эхом церковных сводов. — Несколько лет назад здесь нёс своё служение другой пастырь. То был мой старший брат. Да упокоит Господь его душу. Уолтер побледнел, но не опустил взгляда. Он перекрестился — широко, истово, как делают это в минуты самой глубокой молитвы. — Что с ним случилось? — спросил Люцифер, хотя сердце уже подсказывало ответ. — Доказательств у меня нет, — Уолтер сжал побелевшие пальцы в кулаки, но голос его не дрогнул. — Однако душа моя знает правду. Его убил Аластор. Люцифер молчал, не перебивая. — Тогда он впервые пришёл в этот храм, — продолжал священник, и каждое слово его падало медленно, словно капли воска с оплывшей свечи. — Он не читал молитву. Нет. Он произносил слова на латыни, которые не обращены к Господу. То было... нечто иное. Заговор. Сделка. Я не берусь судить, ибо не мне ведомы тайны зла. Но брат мой, услышав те речи, встревожился. А после очередного визита того человека... — Уолтер запнулся, перевёл дыхание. — Он не вернулся домой. Он медленно поднял руку и указал на огромное распятие, нависавшее над алтарём. — Его обрели наутро. Повешенным. На этом самом кресте. Люцифер поднял глаза. Солнечные лучи, проходя сквозь витражи, окрашивали фигуру Христа в багровые и синие тона, и казалось, что сам Спаситель взирает на них с немым укором. — Вы хотите сказать, — голос Люцифера сел, — что Аластор убил вашего брата? И вы всё это время... молчали? — Я страшился, — тихо ответил Уолтер, и в этом признании не было стыда — только горечь. — Он убил бы и меня, если бы узнал, что мне что-то известно. Но теперь, после того, что свершилось вчера, я не вправе хранить молчание. Ибо тот, кто знает и безмолвствует, становится соучастником. Люцифер опустил взгляд. Внутри него боролись отчаяние, гнев и ещё что-то, чему он не мог дать имени. Жалость? Понимание? Или страх, что он сам уже неотделим от этой тёмной, кровавой истории? — Я не знаю, что вам делать с этой правдой, — заключил Уолтер. — Но вы заслужили её узнать. Вы должны знать, кто он на самом деле. — Знать, — повторил Люцифер, и в голосе его прозвучала такая горечь, что священник невольно отступил на шаг. — Да. Наверное, должен. Он ещё раз взглянул на распятие, потом на картину падшего ангела, потом на Уолтера — бледного, напряжённого, но твёрдого в своей вере. — Спасибо, что рассказали, — сказал он, и слова эти дались ему с трудом. — Я подумаю, что с этим делать. Он развернулся и зашагал к выходу, не дожидаясь ответа. Уолтер остался стоять у алтаря. В церкви было тихо, лишь где-то под самым куполом эхо шагов затихало в каменных сводах, словно унося с собой тяжесть только что открывшейся тайны. Люцифер почти вылетел из церкви, даже не перекрестившись на пороге. Уолтер едва поспевал за ним, путаясь в длинной рясе, но Люцифер не замечал ни священника, ни утреннего солнца, ни прохожих, которые с удивлением оглядывались на бледного, взъерошенного мужчину, бормочущего себе под нос отборные ругательства. — Что за пиздец! — прошипел он, шагая так быстро, что казалось, вот-вот перейдёт на бег. — Какой нахуй конверт? Дьявол? Сделка? Он что, ебаный вудуист, блять?! В голове всё смешалось: ночные молитвы Аластора, газеты с пропавшими людьми, куклы вуду, нож, занесённый над ним, — и теперь ещё этот рассказ про старшего брата, повешенного на кресте. Люцифер провёл рукой по лицу, пытаясь унять дрожь. — Люцифер, — окликнул его Уолтер, догоняя. — Прошу вас, успокойтесь. Я понимаю, вам тяжело… — Тяжело? — Люцифер резко обернулся. — Тяжело?! Вы мне только что рассказали, что человек, с которым я… с которым мы… — он запнулся, подбирая слова. — Что он, возможно, убил вашего брата. И при этом якшается с какими-то тёмными силами! А я… я сплю с ним в одной кровати и ем его блины! — Господь дарует нам испытания, и мы не всегда понимаем их смысл. Но если вы спросите меня, я скажу: Аластор — не чудовище в чистом виде. В нём есть и свет. Я видел это вчера, когда он… когда он не убил меня. И когда вы ухаживали за ним. — Свет, — горько усмехнулся Люцифер. — Свет в компании с конвертами и ночными сделками. — Возможно, он сам жертва, — тихо сказал Уолтер. — Жертва того, с кем заключил ту сделку. Или того, кто его к этому принудил. Я не знаю. Но вы… вы, кажется, единственный, кто может на него повлиять. Люцифер отвернулся, сжав кулаки. Солнце уже поднялось выше, и тени от домов стали короче. Где-то вдалеке заиграл уличный музыкант, и этот беззаботный мотив казался издевательски неуместным. — Мне нужно подумать, — сказал он наконец. — Идите в церковь, Уолтер. Я найду вас, если понадобится. — Господь с вами, — ответил священник и, перекрестив Люцифера на прощание, медленно побрёл обратно. Люцифер остался один. Он постоял ещё минуту, глядя на закрытую дверь церкви, потом развернулся и зашагал прочь, не зная, куда идёт. Ему нужно было время. Время, чтобы переварить эту правду. И время, чтобы решить, что делать с ней дальше. И с Аластором. И с собой. Он откинулся на спинку скамьи, закрыв лицо руками, и долго сидел так — неподвижно, словно каменное изваяние. Солнце поднялось выше, припекая макушку, но он не чувствовал тепла. Внутри была только пустота, перемешанная с липким, холодным страхом. — Я, блять… — прошептал он, и голос его сорвался на хрип. — Я ведь думал, что не боюсь его. Он провёл ладонями по лицу, с силой растёр щёки, будто пытаясь проснуться от кошмара, но кошмар был наяву. — Я принял его, — продолжал он, глядя в небо. — Принял как… как нечто большее, чем просто друг. Как того, ради кого стоит оставаться здесь, в этом проклятом городе, в этом доме, пропахшем ванилью. Он усмехнулся — горько, надрывно. — А теперь мне пиздец как страшно! Слова вырвались наружу, и он не стал их сдерживать. Они жгли горло, как тот самый виски, который они пили в баре после перестрелки. — Я боюсь не ножа, не пули, не того, что он меня прирежет во сне. Я боюсь… — он замолчал, подбирая слова. — Я боюсь, что всё, что я о нём знаю, — лишь вершина айсберга... Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. — И я боюсь, что даже после этого не смогу его ненавидеть. Что проснусь завтра утром, увижу его спящего и подумаю: «Господи, какой же он красивый. И какое же он, блять, чудовище». Он опустил голову, уставившись в землю. Где-то рядом чирикали птицы, по мостовой громыхал трамвай, а он сидел и чувствовал, как рушится всё, что он выстроил за эти дни. Иллюзия безопасности. Иллюзия того, что этого человека можно спасти. Или что он сам не станет следующим в списке жертв. — Что мне делать, Ал? — прошептал он в пустоту. — Что мне, блять, делать? Ответа не было. Только ветер шелестел листвой да где-то вдалеке играл джаз — вечный, как этот город. И Люцифер сидел на скамейке, сжимая пальцы в замок, и пытался придумать, как быть дальше. Но голова была пуста. Только страх. Липкий, холодный, въевшийся в кожу. Страх, который он так долго отрицал. Страх, который, возможно, был там всегда — с первого дня, с того самого вечера, когда Аластор протянул ему руку. Он поднялся со скамьи, чувствуя, как затекли ноги и как тяжело, будто свинцом налита, голова. Солнце уже поднялось высоко, и в его свете даже этот безумный город казался почти обычным. Но Люцифер знал — обычность обманчива, как улыбка Аластора. — Я должен узнать, что это за бред, — сказал он себе, не столько убеждая, сколько констатируя факт. — Но так, чтобы Аластор об этом не узнал. Он направился в сторону дома. В сторону уже и его дома, о котором он знал, по сути, только то, что в нём пахнет ванилью, а в ящиках тумбочки хранятся газеты с пропавшими людьми, куклы вуду и нож, который однажды чуть не вошёл ему в сердце. Люцифер шёл быстро, но старался не выказывать спешки. Прохожие, редкие в этот час, не обращали на него внимания. Он свернул в знакомый переулок и уже видел крышу дома, когда вдруг остановился. А что он скажет Аластору? Люцифер усмехнулся собственной глупости. Он скажет, что проводил Уолтера до церкви. Это и правда было. И добавить нечего. Люцифер толкнул дверь и вошёл. В гостиной было пусто, из кухни не доносилось ни звука — только тишина и редкое тиканье настенных часов. Он прошёл на кухню. Аластор сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в окно. Перед ним стояла пустая чашка, а посуда — чистая, аккуратно сложенная — уже сохла на полотенце. Видимо, время у него было. — Ну что, — не оборачиваясь, спросил Аластор, — проводил нашего благочестивого гостя? — Проводил, — ответил Люцифер, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Аластор усмехнулся, но не повернулся. Пальцы его чуть заметно барабанили по столешнице. — И как он? Не слишком нервничал? — Нервничал, — Люцифер сел напротив, положив руки на стол. — Но к концу пути успокоился. У церкви, знаешь ли, успокаивающая атмосфера. — А ты? — Аластор наконец повернул голову и посмотрел на него в упор. — Ты тоже успокоился? Люцифер замер. Вопрос прозвучал слишком прямо, слишком остро. — С чего бы мне нервничать? — спросил он, стараясь сохранить невозмутимость. — Не знаю, — Аластор пожал плечами, и этот жест вышел на удивление беззаботным. — Ты какой-то бледный. И смотришь так, будто хочешь что-то спросить, но не решаешься. Люцифер хотел отшутиться, но передумал. Вместо этого он встал, подошёл к плите, поставил турку. — Дай кофе, — сказал он, не оборачиваясь. — А то утро какое-то… нервное. Аластор не ответил. Только смотрел на его спину, на золотистые волосы, на то, как он насыпает молотые зёрна в турку, и думал о том, что этот человек — возможно, единственный, кто не лжёт ему в лицо. Или, наоборот, лжёт лучше всех. Он не знал. И, кажется, боялся узнать. — Ладно, — Аластор поправил воротник рубашки и взял со стула пиджак, который висел там со вечера. — Я, пожалуй, схожу за продуктами. В холодильнике после твоего кулинарного дебюта почти ничего не осталось, а завтра нам обоим на работу. Люцифер кивнул, и в его глазах на миг мелькнул какой-то странный огонёк — не то азарт, не то холодная решимость. Аластор заметил это, но не придал значения. — Ты прав, — сказал Люцифер, и голос его звучал на удивление спокойно. — Ты со мной? — Аластор застегнул пиджак и бросил короткий взгляд на собеседника. — Что-то я устал после прогулки с Уолтером, — Люцифер отвёл глаза к окну. — Иди один. — Как хочешь, — Аластор усмехнулся, и в этой усмешке сквозила привычная, чуть болезненная ирония. — Только не плачь, если я исчезну. — Ну-ну, — Люцифер закатил глаза. — Конечно, ты исчезнешь. Как же. Аластор хмыкнул, взял ключи со столика в прихожей и вышел, негромко притворив за собой дверь. Люцифер подождал, пока шаги стихнут, потом подошёл к окну и проводил взглядом удаляющуюся фигуру — высокую, чуть сутулую из за перевязанного плеча под идеально сидящим пиджаком. — Извини, Ал, — прошептал он, — но я должен знать правду. Он развернулся и направился к лестнице, ведущей на второй этаж — в комнату Аластора, где, как он надеялся, хранились ответы на вопросы, которые не давали ему покоя. И где, возможно, скрывалось то, что навсегда изменит их обоих. — Ну и где же это, чёрт возьми?.. — прошептал Люцифер, стоя на коленях посреди комнаты Аластора. Его пальцы лихорадочно перебирали бумаги в ящиках письменного стола, залезали в щели между папками, шарили под стопками старых газет. Конверт — тот самый, о котором говорил Уолтер, — не находился. Будто сквозь землю провалился. — Чёрт! Он поднялся, вытирая тыльной стороной ладони выступивший на лбу пот. Комната, залитая уже дневным светом, казалась теперь не уютной, а какой-то враждебной. Каждая вещь словно насмехалась над ним, пряча свои тайны. — Вот же гадство, — выдохнул он, окидывая взглядом стеллажи, тумбочку, кровать. Ничего. Ровно ничего. Аластор, видимо, был слишком осторожен, чтобы оставлять улики на виду. Люцифер провёл рукой по лицу, чувствуя, как отчаяние сменяется глухой злостью. Он спустился на первый этаж. За окном уже вовсю сияло солнце, и город шумел привычной субботней жизнью. Аластор должен был вернуться с минуты на минуту. Люцифер опустился в кресло напротив лестницы, откинул голову на спинку и прикрыл глаза. Надежда угасла. Он проиграл. Но тут его взгляд, блуждающий по стенам, упал на дверь под самой лестницей. Небольшая, неприметная, почти сливающаяся с деревянными панелями. Он уже обошёл все комнаты в доме — спальни, ванную, кухню, кладовку. Но эту дверь он раньше не замечал. — Я уже видел все комнаты, — пробормотал он, поднимаясь с кресла и направляясь к лестнице. — Но эту... Он подошёл ближе, дёрнул за ручку. Дверь даже не дрогнула. Заперто. — Зараза, — прошипел он, дёрнув сильнее — бесполезно. Он поднял глаза на лестницу, ведущую в комнату Аластора. И вдруг его осенило. Ключи! Когда он вчера обыскивал спальню, он наткнулся на связку ключей в ящике письменного стола, под старыми письмами. Он тогда не придал им значения — подумал, запасные. Но что, если... — Точно! — выпалил он. — Я же находил ключи! Но... они разве не запасные? Он резко развернулся и, перепрыгивая через ступеньки, взбежал на второй этаж. В голове пульсировала одна мысль: только бы они ещё были на месте. Только бы Аластор не взял их с собой. Он влетел в спальню, распахнул ящик письменного стола и принялся лихорадочно перебирать бумаги, письма, старые счета. — Где же они? — шептал он, роясь в ворохе пожелтевших листов. Пальцы нащупали что-то металлическое. Связка. Три ключа на потёртом кольце. Он выдохнул с облегчением, сжал их в кулаке и помчался обратно вниз. Он вставил первый ключ в замочную скважину, повернул — глухо, бесполезно. Второй — то же самое. Третий вошёл туго, натужно, но когда Люцифер с силой провернул его, замок щёлкнул с сухим, долгожданным звуком. Получилось! Он едва не вскрикнул от облегчения, сдерживая ликование в груди. Неужели сейчас он наконец узнает правду? Дверь со скрипом отворилась, и в лицо пахнуло сыростью и странным металлическим запахом — тяжёлым, тошнотворным. Кровь? Люцифер отогнал эту мысль, заставляя себя не поддаваться панике. Он шагнул внутрь, ощупью двинулся вдоль стены, пытаясь найти выключатель. Пальцы скользили по холодным камням, пока не нащупали шершавую клавишу. Он щёлкнул — но свет не зажёгся. Вместо этого где-то в глубине комнаты вспыхнул одинокий огонёк. Свеча. Люцифер подошёл ближе, разглядывая странный алтарь: старое радио с потрескавшимся корпусом, несколько увядших роз в потёртой вазе, и свеча, оплывшая, почти догоревшая. Он взял её в руки, осторожно, боясь обжечься, и принялся зажигать другие — одну за другой. Пламя перебегало с фитиля на фитиль, разгоняя тьму по углам. — Как же жутко... — прошептал он, стараясь хоть как-то заглушить нарастающий страх. Когда последняя свеча замерцала, комната осветилась достаточно, чтобы Люцифер увидел её во всей красе. Стены были покрыты загадочными символами — чёрными, красными, какими-то вязью и знаками, которых он не знал. Ритуальные предметы: ножи, чаши, сушёные травы, черепа мелких животных. А на полу, прямо в центре, была нарисована пентаграмма. Большая, чёткая. Чем? Кровью? Люцифер почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он отшатнулся, прижав ладонь ко рту, пытаясь сдержать рвотный рефлекс. — Люцифер, — раздался за спиной ледяной голос. — Тебе тут не место. Он резко обернулся. В дверях стоял Аластор — не тот Аластор, который утром пил с ним кофе и улыбался, глядя в окно. Другой. Холодный, чужой, с суровым, непроницаемым лицом. Глаза его не блестели — они давили. — Я... я... — заикаясь, выдохнул Люцифер, не в силах вымолвить ни слова в своё оправдание. — Что ты задумал? — Аластор шагнул вперёд, и его голос, обычно бархатный, теперь звенел металлом. — Зачем ты шаришься в моём доме? В моём доме, Люцифер. За моей спиной. Он не кричал. Он говорил тихо, почти спокойно, но в этом спокойствии чувствовалась такая подавляющая сила, что Люцифер невольно попятился, упершись спиной в холодную стену. Сердце колотилось. В голове пульсировала одна мысль: он узнал. Всё. И теперь... — Я жду ответа, — Аластор скрестил руки на груди, и в его взгляде не было и намёка на ту теплоту, что он дарил Люциферу утром. Только холод. И разочарование. — Ждёшь ответа? — Люцифер стоял, не поднимая головы. Голос его звучал глухо, с надрывом, но в этой тихой интонации чувствовалась такая усталость, что Аластор на секунду замер. — Сегодня я узнал о тебе много нового. То, что ты скрывал от меня всё это время. Он поднял взгляд. Глаза его, обычно живые, сейчас потускнели, в них читалась боль — не физическая, а та, которая разъедает изнутри. — Я знаю про конверты. Про ночные встречи в церкви. Про твоего… — он запнулся, сглотнул, — про человека, с которым ты заключаешь сделки. И про брата Уолтера, которого ты убил. Слова падали тяжело, как камни. Аластор не перебивал. Он стоял неподвижно, и только пальцы, сжатые в кулаки, чуть заметно дрожали. — И теперь я вижу это, — Люцифер обвёл рукой комнату, полную мрачных символов. — Пентаграмма, кровь, черепа… Что это, Аластор? Ты решил продать душу дьяволу? Или уже продал? — Ты не понимаешь, — тихо ответил Аластор. В его голосе исчезла ледяная сталь, осталась только пустота. — Тогда объясни, — Люцифер шагнул к нему, сокращая расстояние. — Объясни, пока я не сошёл с ума от этих мыслей. Пока я ещё верю, что ты не чудовище. Аластор отвернулся к стене, разглядывая символы, словно видел их впервые. — Не здесь, — сказал он. — Не сейчас. Иди в гостиную. Я зажгу свечи… и расскажу. Всё, что ты хочешь знать. Всё, что я сам знаю. — Прости, дорогой, — голос Люцифера дрогнул и начал набирать силу, срываясь почти на крик, — но ты выложишь мне всё, как есть. И немедленно. — Люцифер, — Аластор отступил на шаг, поднимая ладони в примирительном жесте. Его лицо, ещё секунду назад жёсткое и холодное, вдруг стало почти умоляющим. — Тебе это действительно не понравится. Поверь. — Я уже наслушался о тебе предостаточно, — отрезал Люцифер, не сводя с него глаз. — И если я узнаю ещё что-нибудь чудовищное, не рассыплюсь. — Он запнулся, бросил взгляд на пентаграмму, и его передёрнуло. — Скорее всего. Он перевёл дыхание, сжал кулаки и снова уставился на Аластора. — Ты спрашивал про сделку, — тихо произнёс Аластор, опуская взгляд. Его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась такая усталость, будто он нёс этот груз целую вечность. — Я её ещё не заключил. И она не с дьяволом. — Что? — Люцифер замер, не веря своим ушам. — Не с дьяволом? А с кем же? С самим Господом? Он усмехнулся, но усмешка вышла нервной, почти истеричной. — С тем, кто дарует силу за плату. И я собирался заплатить. — Чем? — выдохнул Люцифер. — Чем, Аластор? Душой? Жизнью? Тем, что от тебя осталось? — Не тобой, — тихо ответил Аластор. — Это единственное, что я могу тебе обещать. Не тобой. — А чем? — голос Люцифера сорвался на хрип, он схватил Аластора за руку, сжал пальцы, не давая отстраниться. — Объясни же мне наконец! Аластор попытался мягко высвободиться, но тело, ослабленное вчерашней раной и бессонницей, не слушалось. Он замер, только дёрнул плечом, и это движение вышло почти беспомощным. — Я не знаю, Люцифер, — тихо ответил он. — Ещё не знаю. — А конверты? — Люцифер не отпускал, впиваясь взглядом. — Что в них? Что ты получал за эти деньги, за эти ночные встречи? — Ритуалы, — выдохнул Аластор, и слово это упало в тишину, как камень в стоячую воду. — Только ритуалы. Схемы, заклинания, списки необходимых предметов. Ничего больше. — Как я уже сказал, — Аластор выпрямился, и в голосе его впервые за весь разговор прозвучала не просьба, а твёрдая, почти надменная уверенность, — мне нужна сила в Аду. Я знаю, что после смерти мне не видать Рая. И мне необходимо обрести такую мощь, чтобы стать сильнейшим там, внизу. Люцифер медленно разжал пальцы, отпуская руку Аластора, и отступил на шаг. Голова его опустилась, золотистые волосы упали на лоб, скрывая глаза. — Это твоё решение, — глухо сказал он и, развернувшись, направился к выходу из комнаты. — Люцифер, — окликнул Аластор, и в его голосе вдруг исчезла вся сталь. Он шагнул вперёд и схватил Люцифера за руку — крепко, почти отчаянно. — Это, наверное, покажется очень глупым, но я бы хотел… я бы хотел, чтобы ты помог мне с ритуалом. Люцифер резко обернулся, и в его глазах сверкнула ярость. — Ты смеёшься? — почти выкрикнул он. — Меня тошнит от всей этой ситуации! От этих пентаграмм, от крови, от твоих сделок! А ты ещё просишь меня помочь? Он попытался вырвать руку, но Аластор не отпускал. — Прошу, — тихо, почти шёпотом, повторил он. И в этом коротком слове было столько мольбы, что Люцифер замер. Аластор смотрел на него умоляющим взглядом — тем самым, который Люцифер никогда раньше не видел на этом лице. Он надеялся, что если Люцифер согласится, то поймёт: ничего страшного не произойдёт. Что сделка с существом из Ада — не конец света. Что Аластор останется собой. И что Люцифер будет рядом. — Пожалуйста, — добавил он ещё тише, почти беззвучно. Люцифер смотрел на его пальцы, сжимающие его запястье. Потом поднял глаза и встретился с этим взглядом — полным надежды, боли и чего-то такого, чему он не мог найти названия. — Чёрт… ладно! Уговорил… — Люцифер посмотрел на него. — Что делать? — Встань у внешнего края пентаграммы, — Аластор указал на круг, выведенный кровью на полу. — И не двигайся, что бы ни случилось. Твоё дело — смотреть и помнить. И не вмешиваться. Люцифер кивнул, шагнул к указанному месту и замер, вцепившись пальцами в собственные локти. Аластор тем временем закатал рукав, взял ритуальный нож и, не колеблясь, провёл лезвием по предплечью. Кровь закапала в центр пентаграммы, и линии на полу начали тускло светиться. Он встал в середину круга, поднял голову к потолку и заговорил — громко, с вызовом, на чистом английском, без всякой латыни: — Я вызываю вас, голоса загробного мира! Я хочу заключить сделку с вами! В комнате резко потемнело. Свечи погасли, оставив лишь слабое мерцание от линий пентаграммы. И вдруг из старого радио, стоявшего на алтаре и украшенного увядшими розами, полился тихий, шипящий шум, а затем в воздухе начала сгущаться тьма. — Зачем ты призвал меня, человек? — спросила она, и голос её звучал как шёпот тысяч голосов одновременно. — Ради проклятия? Ради дара? Или ради знаний? Аластор не дрогнул. Он выпрямился и ответил с той особенной, ледяной вежливостью, которую Люцифер уже знал: — О, позвольте перейти к делу. Я знаю, что ждёт такого, как я, после смерти. Но я не хочу влачить существование в Аду с измученной душой. Я хочу обеспечить себе место среди высших демонов. Я хочу продолжить своё веселье! Демонесса издала мелодичный, почти восторженный смех. — Вау, — протянула она. — Что-то новенькое! Должна сказать, твоя душа не похожа ни на одну, которую я видела. Я могу даровать тебе силу! Силу, превосходящую твой смертный разум. Ты станешь сильнейшим из грешников в Аду. Но ты должен будешь заплатить своей душой… пока не выполнишь моё задание. Аластор не отвёл взгляда. Он протянул окровавленную руку вперёд, и на его губах заиграла та самая безупречная, опасная улыбка. — По рукам, — сказал он. Их пальцы сомкнулись. В комнате вспыхнул ослепительный свет, и Люцифер, зажмурившись, услышал, как Аластор вскрикнул — не от боли, а от чего-то, похожего на восторг. А потом всё стихло. Когда Люцифер открыл глаза, пентаграмма потухла, свечи снова загорелись, и Аластор стоял на том же месте — бледный, с влажными от пота волосами, но живой. И улыбающийся той самой улыбкой, от которой когда-то у Люцифера замирало сердце. — Ну вот, — сказал Аластор, опуская закатанный рукав. — Сделка заключена. — Ты, блять, заключил сделку на душу?! — Люцифер рванулся вперёд, схватил Аластора и встряхнул. В голосе его кипела такая ярость, что, казалось, стены могли затрещать. — Ты продал себя? Продал за какую-то силу? За обещание власти в Аду?! Аластор пошатнулся — ритуал отнял много сил, и он был бледен, как полотно. Но он не отстранился, не вырвался. Только посмотрел на Люцифера усталыми, но спокойными глазами. — Я заключил сделку, — тихо ответил он. — И да, она касается моей души. Но душа моя и так была проклята. Я лишь выбрал, кому ей владеть. — Ты… — Люцифер выпустил его, отступил на шаг, провёл руками по лицу. — Ты идиот. Ты конченый идиот, Аластор. Ты хоть понимаешь, что теперь ты не принадлежишь себе? Что эта… эта женщина может сделать с тобой что угодно? — Понимаю, — кивнул Аластор, поправляя сбившийся воротник. — Но она также дала мне силу. И шанс. Шанс стать тем, кем я хочу быть. И, возможно, однажды я смогу откупиться от неё. Или переиграть. В конце концов, сделка — это не приговор. Это всего лишь контракт. — Контракт, который подписан кровью, — отрезал Люцифер. — Ты сам говорил — обратной дороги нет. Аластор посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Обратной дороги нет, — повторил он. — Но есть дорога вперёд. И я надеюсь, что ты пойдёшь по ней со мной. — Полагаю, нам стоит перекусить, — произнёс Люцифер, устало потирая глаза кулаком. — А после я, пожалуй, отправлюсь в кровать. Вымотался как собака, хотя за сегодня, по сути, пальцем не двинул. Но тебе прежде необходимо перевязать руку — иначе рискуешь истечь кровью прямо на кухонном полу. — Весьма разумное предложение, — кивнул Аластор, придерживая дверь, ведущую из ритуальной комнаты. — Признаться, я и сам подумывал сегодня лечь пораньше. Ночь обещает быть долгой, а силы уже не те. Он распахнул дверь шире, и свет из коридора ударил в глаза — после нескольких часов, проведённых в полумраке пентаграммы и свечей, даже вечерние лучи казались ослепительными. — На улице только начинается вечер, — зевнул Люцифер, прикрывая рот ладонью, — а я уже готов отключиться. — Ты не одинок в этом, — тихо отозвался Аластор, и в его голосе проскользнула та самая усталость, которую он обычно прятал за маской безупречного спокойствия. Они прошли на кухню. Люцифер открыл холодильник и извлёк остатки. Не спрашивая, хочет ли Аластор есть, он разогрел всё на сковороде и поставил перед ним тарелку. — Ешь, — коротко бросил он. — А после я займусь твоей рукой. И потом спать. Аластор послушно взял вилку, но ел медленно, без прежнего аппетита. Люцифер смотрел на его бледное, осунувшееся лицо, на тени, залёгшие под глазами, и думал о том, что этот человек, который всего час назад заключил сделку с демоном, сейчас выглядит как обычный смертный, уставший после долгого дня. Почти обычный. Когда они закончили, Люцифер убрал посуду и достал из аптечки бинты. — Дай руку, — сказал он, и Аластор послушно протянул предплечье. Пока Люцифер аккуратно, стараясь не причинять лишней боли, накладывал повязку, они молчали. Тишину нарушало только тиканье настенных часов да далёкие звуки вечернего города — где-то лаяла собака, проехал автомобиль, заиграл джаз. — Ты не жалеешь? — наконец спросил Люцифер, закрепляя бинт. — О чём именно? — Аластор поднял на него усталый, но ясный взгляд. — О сделке. О том, что продал душу. Аластор помолчал несколько секунд, потом медленно покачал головой. — Жалеть — значит сомневаться. А я не сомневаюсь. Это был единственный возможный для меня путь.