Insatiable

Первые лучи солнца, пробиваясь сквозь светлые шторы, осветили полумрак уютной комнаты. Воздух в ней был тяжелым, сухим, пахнущий дорогим парфюмом и чем-то острым, невероятно запретным. Феликс стоял под горячими струями душа, прислонившись затылком к прохладному кафелю. Вода стекала по его телу мягкими струями, а он лениво, с сонным любопытством, разглядывал свежие отметины. Фиолетовые бутоны на бедрах, следы зубов на внутренней стороне и чуть ниже ребер, красные пятна на плечах и острых ключицах - карта вчерашней бури, нарисованная губами и длинными пальцами. Вслед за взглядом, Феликс ведет по ним ладонью, и внутри раздается приятное эхо. Он чувствует как ноют мышцы, как горит кожа, но вместо усталости и боли, он ощущает новую порцию возбуждения от воспоминаний. Мокрое полотенце падает на пол. Выйдя из ванной полностью обнаженным, влажным и сияющим, словно хрустальное изваяние, блондин потягивается затвердевшими мышцами, вальяжной походкой направляясь к чужой спальне. Его движения были томными, плавными, полными безмолвной уверенности в своем праве быть здесь именно таким: не стесняющимся своей наготы и отпечатков на коже. Комната была погружена в тишину, нарушаемая лишь ровным, глубоким дыханием Хенджина. Он спал, закинув руки под голову, пока солнечный свет лежал на его бицепсах, подчеркивая каждый вырезанный напряженным трудом мускул. Кожа на его руках казалась бархатной от загара, искушающей на прикосновение. Кое-где виднелись неглубокие царапины, уходящие с плеч под край темного одеяла. Хенджин выглядел таким расслабленным и умиротворенным, полной противоположностью того человека, что нещадно поглощал чужое гибкое тело этой ночью, что Феликс просто замер, позволив себе просто немного полюбоваться. Это было гипнотизирующее зрелище - ощутимая сила в состоянии полного покоя. Феликс шагнул к кровати чуть ближе, мягкой тенью нависая над спящим. Он протянул руку и кончики его пальцев, легче пуха, провели по горячей коже его предплечья. Она была действительно мягкой. Настолько, что захотелось зарыться в нее, словно в песок. Прижаться так близко, так глубоко, чтобы слиться воедино с этим жаром. С этой силой, таящейся внутри. Пальцы стали настойчивее, поддаваясь дурманящей мысли. Они вычерчивают изящный рельеф и от этих прикосновений по телу Хенджина пробежала чуть заметная дрожь. Мышцы напрягаются, подставляясь под чужие прикосновения и от этого внизу живота сладко тянет. Не в силах остановиться, Феликс наклоняется ниже. Его губы касаются тех мест, что только что ласкали пальцы. Первый поцелуй - мягкий, ненавязчивый. Второй - более уверенный, звонкий. Третий - мокрый, ненасытный. Он покрывал бархатную кожу безмолвными вопросами, вдыхая теплый аромат пота, утренней пудры и въевшегося одеколона, ощущая, как под ней бьется спокойная, мощная жизнь. Хенджин глубоко вздыхает, его веки затрепетали. Сон отступал неохотно, но для Феликса он явно не ровня. Прежде чем глаза открываются, разбуженное тело движется. Его рука действует на автомате - ладонь высвобождается из-под тяжести, тянется к чужому затылку и вплетается в мокрые пряди. Тянет настойчиво, но мягко. А Феликс не сопротивляется, позволяет потянуть себя вниз, в тепло постели и в еще более теплое дыхание. Их губы встречаются в ленивом, сонном, но не менее жгучем поцелуе. Но этого недостаточно. Ли блуждает холодными пальцами по любимому телу, с явным нетерпением возражений. Очерчивает грудь, оставляя легкие царапины на сосках, поднимается к напряженной шее и настойчиво опускается к проступающим ребрам, вызывая волну горячей дрожи. Хёнджин поддается ласке, плоский живот подрагивает от умелых рук, умножая утреннюю негу. Оба знают к чему все идет. И оба не в силах этому сопротивляться. — Мы занимались сексом всего несколько часов назад, - голос Хенджина хриплый, мурчащий в самые губы. — Мне всегда будет тебя мало, - шепчет Феликс, и чувствует уверенные руки на своей талии, что затягивают его на кровать. Властно, по-собственнически. Хёнджин не стал ничего отвечать словами. Его губ, только что ленивые и сонные, теперь обрели уверенную власть. Они оторвались от податливых губ-бабочек, оставляя после себя тоску по теплу, и принялись выжигать путь по коже Феликса. Сначала - по шее. Горячие, влажные поцелуи то нежные, как прикосновение лепестка, то жгучие и требовательные, с легкими укусами, от которых по спине Феликса бегут разряды тока. Незажившие засосы колются и жгутся, когда на них расцветают новые, но это именно то, чего требует затуманенный разум. Чувствовать. Принадлежать. Собственный вздох застрял в горле, сорвавшись в прерывистый стон, когда губы Хенджина нашли пульсирующую точку у основания шеи. Ли запрокинул голову, подставляя больше кожи, безмолвно моля о продолжении. Хван спускается ниже. Его дыхание обжигало ключицы, а следом снова эти пухлые губы - плавные, неумолимые - вычерчивают линию хрупкой кости. Каждое касание было благословением, заставляя тело Феликса выгибаться. Руки дрожали от напряжения. Его пальцы впились в простыни, скручивая ткань в кулаки. — Хёнджин… - имя срывается с губ шепотом, больше похожим на стон, когда уверенные руки усаживают его на бёдра. Но Хенджин снова поймал его губы своими, заглушив мольбы. Этот поцелуй был уже другим - глубоким, влажным, безжалостным. Воспоминания о прошедшей ночи, жажда настоящего момента и тёмный, сладкий намёк на то, что будет дальше, сплетаются воедино вместе с языками. И в этот миг растворяющихся границ Феликс почувствовал, как мир перевернулся. Твёрдые, уверенные ладони перехватили его, и вот он уже прижат спиной к матрасу, а тело Хенджина нависает над ним, отрезая путь к отступлению. Горячий, напряжённый член с силой прижимается к его бедрам, властно, почти грубо, передавая через тонкую ткань кожи свой жар и нетерпение. Но Хенджин не спешит. Он медленно толкается, притераясь к чужому возбуждению, задевает свежие следы на внутренней стороне бедра, вырывая из раскрывшихся губ сладко-болезненный стон. Мир сузился до пространства кровати, до сплетения разгоряченных тел, дыхания и взглядов. Они растворялись друг в друге, как липкий, сладкий мёд в горячем молоке, деля утреннее тепло и сонное желание. Языки лениво переплетались, оставляя в уголках губ вязкую влагу. И когда Хёнджин, не отрывая взгляд от разнеженных, затуманенным глаз Феликса, плавно вошёл в него одним глубоким, уверенным толчком, время остановилось. Дыхание перехватило, заставляя Ли выгнуться навстречу движению – медленному, заполняющему внутри каждую частичку. Феликс запрокинул голову с облегченным вздохом, и этот звук - короткий, прерывистый, полный чистого ощущения - Хенджин поймал своими губами. Первые толчки были размеренными: он выходил почти полностью, оставляя внутри лишь головку, и снова погружался в податливое тело. Каждый звук, каждый сдавленный стон Хван вкушал как самую редкую божественную амброзию. Его поцелуи были одновременно нежными и властными, не дававшими Феликсу улететь в небытие, насильно привязывая его к этому миру, к своему телу, к этому моменту. Мягкий, уверенный темп сводил с ума. Каждое движение рельефных бедер было выверенным, направленным точно в цель, заставляя нервы Феликса скручиваться тугим узлом внизу живота. Двигаться так медленно и так идеально было одновременно благословением и издевательством. Потому что ему хотелось больше. Глубже. Сильнее. Утро растворилось в густом, тягучем жаре. Пухлые губы не просто целовали кожу - они выцеловывали каждый оставленный им след, каждый фиолетовый цветок на чужом теле, как будто заново утверждая свои права. Его язык обжигал рассыпанные кровавые искры, зубы слегка задевали чувствительные места, заставляя Ли вздрагивать и глухо стонать. Руки в это время уверенно блуждали по гибкому телу. Мягко оглаживали острые плечи, спускались к ребрам, пересчитывая каждое легким нажатием пальцев, и наконец сжимали бока, притягивая к себе еще ближе. Хенджин наклонился к вздымающейся груди, оставляя дорожку из невесомых поцелуев и мягко обвил губами чувствительный сосок. Вобрал в себя глубоким вдохом и слегка прикусил, от чего тело под ним напряглось как струна, покрываясь мурашками. Сверху послышалось судорожное шипение. Но ведь Хван еще не достаточно распробовал… Нависая над второй бусинкой, он широко раскрыл рот и высунул язык, позволяя вязкой слюне капнуть на розовую кожу. Влага блестела в лучах пробивающегося сквозь шторы солнца слишком соблазнительно. Он задержался всего на мгновение, наслаждаясь дрожью под своей ладонью и позволяя слюне немого остыть. Затем медленно, почти с церемониальной нежностью обвел широким, плоским движением языка вокруг напряженного темного ореола, слизывая холодную влагу и ощущая, как бугорок под ним становится все тверже, все более требовательным. Его язык стал точнее – сузился до твердого кончика, который принялся водить по самому чувствительному краю, то нажимая, то едва касаясь, то описывая крошечные, сводящие с ума круги. Член Феликса нетерпеливо вздрогнул. Сверху снова донеслось шипение, теперь смешанное с глухим стоном, который Хенджин почувствовал скорее грудью, чем услышал. Это лишь подстегнуло его. Он позволил своему дыханию, горячему и угрожающему, обжечь мокрую кожу, прежде чем снова сомкнуть губы вокруг цели и вобрать её в теплоту собственного рта. И все это на фоне непрекращающихся глубоких толчков. Ладони, все это время крепко державшие за бока, снова пришли в движение. Они медленно опустились ниже, скользнув по дрожащему животу и задерживаясь на гребне тазовых косточек, большими пальцами совершая гипнотические движения по самой чувствительной коже внизу живота. Он чувствовал каждое движение, каждый судорожный вздох, каждую попытку бедер непроизвольно приблизиться к источнику нарастающего давления. И каждый из них ощутил дурманящий эффект этого момента. Хван отпустил сосок с легким, звучным причмокиванием, чтобы в следующий момент оценить свое творение: воспаленный, влажно поблескивающий. Его губы растянулись в неконтролируемой торжествующей улыбке. Он прижался щекой к вздымающейся груди, слушая бешеный стук сердца. – Хён… - судорожно выдохнул Ли, и голос его звучал на грани мольбы. — Сильнее… прошу тебя… Взгляд Хенджина, затуманенный желанием, на миг прояснился, и в нем вспыхнуло что-то дикое, одобрительное. Эти слова, этот сдавленный, полной муки шепот, стал той самой просьбой, которую он жаждал. – Как пожелаешь, мое сокровище, - голос его был до невозможности мягким, ярко контрастирующим с ладонями, что уже лежали на бедрах, впиваясь пальцами в плоть. Больше не было места невесомым касаниям. Он вышел из Феликса абсолютно полностью, вызывая сдавленный скулеж от неприятного ощущения пустоты, чтобы затем с мощным, сокрушающим расстояние толчком войти в него снова, выбивая из легких весь воздух. Ритм сменился кардинально: нещадный, идеально выверенный, чтобы доводить до самого края. Теперь каждое движение, каждый глубокий толчок заставлял кровать скрипеть в такт учащенному дыханию. Хван действительно без колебаний откликался на его просьбы. Сильнее. Глубже. До судорог. Все как он захочет. Руки Хенджина скользнули под его спину, приподнимая бедра, тем самым меняя угол проникновения, чтобы каждый следующий толчок достигал самой сокровенной, самой чувствительной точки внутри. Он уже не просто делал это для него, он делал это с ним, их тела сплились в единый организм страсти, где шорох простыни, хлопки кожи о кожу и прерывистое, загнанное дыхание слились в один первобытный, животный ритм. От новой позы перед глазами Феликса поплыли мутные, темные круги. Он не видел ничего, кроме размытого силуэта Хенджина перед собой, не чувствовал ничего, кроме нарастающего внутри напряжения, сладкого и нестерпимого. – Вот так? - голос хёна был больше похож на издевательскую насмешку. Он видел, как глаза Феликса закатываются в наслаждении, как пальцы впиваются в простыни, как его шея выгибается в звонких криках. – Это достаточно сильно? Он не ждал ответа, потому что ответом было само тело под ним, полностью отданное во владение, напряженное до предела. Карие глаза наполнились влагой. Тонкие пальцы впились в спину Хенджина, цепляясь за рельефные мышцы, как за единственную твердь в этом уплывающем мире. И Хван, словно чувствуя как реальность ускользает от них, лишь плотнее прижимался губами к напряженной шее, глубже погружался в напряженное тело, ускоряя ритм ровно настолько,чтобы круги перед глазами слились в одно ослепительное, белое пятно. Феликс полностью отдался этому сокрушительному потоку. Его бедра сами встречали яростные нападки, ноги обвили бедра Хенджина мертвой хваткой, притягивая его глубжи, ближе, стирая последние остатки дистанции. На губах застыл немой, прерывистый стон - чистый экстаз, вырвавшийся наружу без слов. Он был разбит, покорен, и это было самое сладкое и желанное поражение в его жизни. С каждым проникновением член Ли бился о живот, на котором уже скопилось мутное влажное пятно. Он был готов взорваться. – Хен… Х-Хенджин, я… мне!.. И мир действительно взорвался. Резкий укус на чувствительной коже груди стал той последней каплей, что переполнила чашу. Судорожный вополь, застрявший до этого в горле, вырвался наружу, и Феликса накрыло волной ослепиельного оргазма. Его тело выгнулось в немой пытке блаженства, мышцы живота болезненно сжались, выпуская поток горячей, густой спермы. Сознание поплыло, растворившись в белом шуме, и на миг показалось, что все кончено. Но это было не так. Едва спазмы начали стихать, а тяжелое дыхание усмиряться, Хенджин, не выходя из тугого кольца мышц, резко перевернул Ли на живот и поднял расслабленные бедра, вынуждая встать его на колени. Простыня, холодная и влажная от пота и семени, прилипла к разгоряченной коже, заставляя ёжиться. Феликс слабо пытался протестовать, издав хриплый, бессвязный звук - его тело, сверхчувствительное после пика, просило о пощаде, о передышке. Хван, тяжело дыша ему в загривок, прижался своими бедрами к чужим, уверенно натягивая расслабленное тело на себя. Феликс взвыл, зарывшись лицом в подушку. Это было слишком - болезненно, невыносимо, невероятно. Его внутренности, все еще пульсирующие от недавнего спазма, сжались вокруг члена, и каждое движение Хенджина отзывалось огненными молниями по всему телу. – Мы еще не закончили, - прорычал он, и этот голос был густым, как смола, от неутолимого желания. Руки снова обхватили бедра Феликса и прижали с такой силой, что казалось, он хочет его сломать. – Ты ведь примешь всё до последней капли, верно? И он возобновил движение. Более медленные, чем раньше, но куда более грубые. Каждый удар мокрых бедер заставлял Феликса вздрагивать, кусать губы до крови и скулить, как жалкого щенка. Чувствительность была запредельной, граничащей с болью, и эта боль, смешиваясь с остатками блаженства, рождала какой-то совершенно новый, извращенный вид наслаждения. Слезы выплеснулись из глаз, и Ли не знал, от чего - от переизбытка ощущений, от беспомощности или от смутного, темного восторга, что его снова используют, не давая опомниться, выжимая из него то, чего, казалось, уже не осталось. Хенджин наклонился, прижимаясь грудью к взмокшей спине, и мягко прикусил мочку. – Ликси, ты так сжимаешься вокруг меня… - слова пролились горячим потоком непристойности. – Чувствуешь, как я пульсирую в тебе? Его рука проскользнула ниже, обхватив влажный, заново затвердевший член. Прикосновение было почти невесомым, но от этого еще более острым. Хван давил на него своим весом, менял ритм с болезненно-тягучего на сокрушительно-яростный. Феликс зарыдал в подушку, когда его тело выгнулось от противоречивых мыслей - переизбытка чувств и нового, вымученного напряжения. – Ты ведь кончишь для меня еще раз? - прошептал Хенджин, ускоряя движение и рукой, и бедрами с безжалостной синхронностью. - Позволишь заполнить тебя до краев? Ты ведь хочешь этого. Хочешь? – Мм-нгха!.. Его собственное дыхание сбилось, движения стали резче, хаотичнее. А Феликс не мог произнести ни слова, настолько загнанным он сейчас был. Он слышал влажные шлепки, представлял, какой раскрасневшейся сейчас выглядит его задница, когда ее так безжалостно таранят. Чувствовал, как чужая рука ласкает его член и попросту терялся во всем этом круговороте ощущений. Он не знал, сколько времени прошло, но очень остро ощутил, как последние грязные слова Хенджина потонули в низком рычании. Тот с силой вдавил его в матрас, а сам выгнулся в напряженной дуге, отчего ритм стал совершенно животным. Свободная рука скользнула по влажной спине и замерла на округлости румяных ягодиц. Мускулы под ладонью были напряжены до предела, подрагивая с каждым проникновением. И прежде чем Феликс успел что-то понять, раздался звонкий, четкий шлепок. Звук влажной кожи о кожу прозвучал непристойно громко в пьянящей тишине комнаты. Резкая, жгучая боль смешалась с унизительным смущением и невероятным зарядом удовольствия. С воплем, в котором смешалось всё - стыд, абсолютная покорность и всепоглощающий экстаз - Феликс содрогнулся в мощной волне второго оргазма. Внутренние мышцы сжались вокруг Хенджина с такой неконтролируемой силой, будто пытаясь его раздавить. И этот захват, внезапный и невероятно тугой, стал тем самым триггером. Хван издал низкий, сдавленный стон. Его движения потеряли всякий ритм, превратившись в несколько последних, глубоких толчков, после которых он замер, вонзившись в него до самого основания, заполняя внутренности горячими, пульсирующими волнами семени. Они застыли так на несколько бесконечных мгновений – Хенджин, тяжело дыша и всем телом прижимая его к кровати, и Феликс, все еще мелко дрожащий в остаточных конвульсиях, с мокрым лицом от слез и пота. Воздух в комнате был густым, спёртым, наполненным запахом секса, соли и полной, безоговорочной капитуляции. Напряжение медленно покинуло тело Хенджина, сменившись тягучей, теплой усталостью и глубоким удовлетворением. Он не спеша, с ленивой нежностью, коснулся губами мокрых прядей на макушке – поцелуй был невесомым, невозможно трепетным, а затем оставил точно такой же на виске. – Всё? - хрипло прошептал он, смахивая влажную прядь со лба Феликса. Тот лишь слабо улыбнулся, его усталое тело ещё трепетало от отголосков наслаждения. – Всё, - выдохнул он в ответ, встречая его губы в коротком, солёном от пота, но бесконечно мягком и полном любви поцелуе. Хван не стал выходить, позволив их телам оставаться связанными в самой интимной близости. Он перевернулся на бок, увлекая Феликса за собой и прижимая к груди, что заставила тонкие брови слегка надломиться от ощущения наполненности. Их дыхание постепенно выровнялось. Лицо Феликса было уставшим, разбитым, и в тоже время до невероятного довольным. Хёнджин медленно опустил голову, его ладонь нежно коснулась заплаканной щеки. Во взгляде, обычно таком дерзком, теперь читалась только бездонная, уязвимая нежность. Казалось, еще секунда – и они оба провалятся в тяжелый, удовлетворенный сон. Хенджин закрыл глаза, чувствуя, как бьётся сердце Феликса в унисон с его собственным. Но стоило отпустить последние крупицы контроля, как чужие бедра сделали едва уловимое движение, слегка, почти неуверенно притеревшись к Хвану, который все еще был внутри него. Тёплая, липкая влага скользнула по внутренней стороне бедра, оставляя на коже смутный, интимный след. Хенджин приоткрыл глаза и встретился с влажными, подрагивающими ресницами. В темных глазах напротив не было и намека на сон – только усталая, но непоколебимая настойчивость. – Хёнджин-а, - голос был хриплым, тихим, как шелест. Он снова, но уже более явно двинул бедрами. – Примем душ вместе?