Lace of love

Ванную застилал влажный, тёплый пар, пропитанный запахом морской соли. Капли воды, словно роса на паутинке, дрожали на кончиках непокорных каштановых кудрей, пока Гермиона, стоя перед большим зеркалом, сушила волосы. Каждое движение было осознанным, почти медитативным. Зеркало, слегка затуманенное, отражало смутные контуры её тела — тёплого, розового от горячей воды и живого. Гермиона видела своё отражение как бы сквозь лёгкую дымку, и это придавало моменту волшебную прелесть. Потом наступила очередь крема. Флакон с тягучей, жемчужной субстанцией открылся с тихим щелчком. Она выдавила немного на ладонь, и воздух мгновенно наполнился нежным, сладковатым ароматом кокоса. Гермиона начала с плеч, втирая крем медленными, круговыми движениями, и кожа под её пальцами, ещё чувствительная после душа, оживала, напитывалась влагой и становилась шелковистой. Она скользила ладонями по рукам, ощущая под ними упругие мышцы, потом — по животу, плоскому и мягкому. Каждое прикосновение было знаком любви к своему телу, этому хрупкому и в то же время удивительно сильному сосуду, который знал и боль, и восторг, и теперь принадлежал не только ей, но и ему. Её пальцы дрожали едва заметно — не от холода, а от сладкого, томного предвкушения. Оно начиналось где-то глубоко внизу живота, с тёплого, трепещущего комочка, и растекалось по всему телу, достигая кончиков пальцев, заставляя учащённо биться сердце. Затем Гермиона подошла к шкафу. Дверца открылась бесшумно, обнажив ряды аккуратно развешанного белья: шёлка, кружев, атласа. Её пальцы, не колеблясь, потянулись к комплекту. Тому самому. Из тончайшего французского кружева цвета тёмного изумруда. Цвета Запретного леса, который когда-то манил и пугал. Цвета Слизерина. Ткань была невесомой и тонкой. Она скользнула по коже Гермионы прохладным, щекочущим шёпотом. Тонкие лямки бюстгальтера легли на плечи, кружевные чашки нежно, но уверенно обняли грудь, подчёркивая форму, а низ — такие же воздушные, кокетливые трусы — обтянул бёдра. Она замерла перед зеркалом и увидела себя со стороны. Женщину. Желанную. Красивую. Её взгляд загорелся тёмным огнём. Она знала — Драко оценит. Он всегда ценил такие детали, этот изысканный, почти болезненный эстетизм, унаследованный им от длинной вереницы чистокровных предков. Поверх этого зелёного чуда она накинула последний штрих — халат. Не простой, а тот самый, чёрный, шёлковый, привезённый им из какой-то невероятно дорогой, крошечной лионской лавки, где всё шилось вручную. Шёлк был холодным, тяжёлым, он струился по её телу, как тёмная вода, контрастируя с теплотою кожи и яркой зеленью кружевного белья. Пояс Гермиона завязала небрежно, простым узлом, который можно было распустить одним движением. Она снова взглянула в зеркало. Образ был закончен. От сияющих каштановых волос до босых ног. Гермиона была готова поздравить мужа с Днём святого Валентина. Предвкушение, доселе тихое и глубинное, нахлынуло с новой, почти болезненной силой. Живот сжало от сладкой, острой судороги, заставив её слегка ахнуть. Соски напряглись и обозначились под тончайшим кружевом и скользящим по нему шёлком. Лёгкое трение ткани было одновременно пыткой и наслаждением. Вся её кожа стала чуткой, готовой отозваться на малейшее прикосновение. Гермиона сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в коленях, и коснулась ручки двери. Дверь открылась беззвучно. Спальня тонула в мягком, приглушённом свете ночников и одной настольной лампы на его стороне кровати. И он был там. Драко. Сидел, откинувшись на груду подушек, погружённый в разбор документов с печатями Малфоев и, возможно, Министерства. На нём были только пижамные брюки, низко сидящие на бёдрах, обнажавшие ту самую V-образную линию, что сводила её с ума. Его торс, бледный, с чёткими линиями мышц и серебристыми шрамами — немыми свидетелями прошлого, — был освещён тёплым лучом лампы. Но больше всего её поразило другое — очки. Тонкая серебристая оправа, стёкла, за которыми его глаза казались чуть больше и мягче. Он водил пальцем по строчкам, слегка хмурясь, и этот образ — умный, сосредоточенный и её — пронзил сердце Гермионы острой нежностью и тут же разжёг внутри новый вихрь желания. Она замерла на пороге. Драко ещё не видел её, и эти несколько секунд невидимости были пьянящими. Она смотрела на него: на длинные пальцы, перелистывающие страницы, на тень ресниц, падающую на щёки, на безмятежную, деловую сосредоточенность на его лице. И внутри неё начался обратный отсчёт. Не потому, что нужно было считать, а потому, что всё её существо, каждая клеточка, вибрировала в этом ожидании. Три… Она почувствовала, как прохлада воздуха в спальне касается открытого выреза, где виднелось начало кружевного бюстгальтера. Гермиона представила, как подойдёт к нему, как его взгляд упадёт на неё, и её сердце забилось особенно громко, отдаваясь в висках. Два… Она облизнула внезапно пересохшие губы. Мысль пронеслась стремительной, дерзкой молнией: «Мерлина ради, он в очках. Я хочу, чтобы он остался в них. Он должен остаться в них, пока я буду сосать его член». Эта мысль была неприличной, порочной в своей интимности, и от этого ещё более сладкой. Она хотела видеть его глаза, увеличенные стёклами, полные тёмного огня, смотрящие на неё, на всё её тело, через эту преграду. Один. Как по мановению волшебной палочки, Драко оторвался от пергамента. Понял, что привычного движения — мягкого опускания на её сторону кровати, лёгкого поцелуя в плечо — не последовало. Он поднял голову. Взгляд, ещё рассеянный от мыслей о контрактах и поставках, метнулся к двери, нашёл её силуэт в полумраке… И его глаза расширились. Серая сталь радужек потемнела, поглотив зрачки, и стала почти чёрной, бездонной. В них отразился шок, мгновенное отключение всех мыслительных процессов, кроме одного, самого древнего и базового. Драко замер, и документ застыл в его руке. Затем он положил пергамент на тумбочку. Его пальцы потянулись к дужкам очков, намерение было ясно написано на лице: снять, протереть, прийти в себя. «Нет. Нет, пожалуйста, нет». И Гермиона покачала головой. Всего один раз. Медленно. Её взгляд, встретившийся с его, был не просто умоляющим. Он был обещанием. Он говорил: «Оставь. Оставь их, если ты хочешь увидеть то, что будет дальше». В этом взгляде была вся её воля, страсть и уязвимость, отданная ему на милость. И Драко… усмехнулся. Уголок его рта дрогнул, затем приподнялся в той самой ухмылке, знакомой ещё со школьных лет, но теперь лишённой злобы, а наполненной тёплым, понимающим торжеством и сокровенным знанием. Его руки опустились. Он понял. Без единого слова. Он откинулся на подушки, сложил руки на животе и окинул Гермиону взглядом. Но не просто взглядом — это был медленный, тщательный, пожирающий осмотр. Его глаза скользили от её влажных, рассыпавшихся по плечам волос к лицу, задержались на покрасневших губах, спустились к вырезу халата, где виднелся кружевной край, задержались на чётком очертании её сосков под слоями ткани и скользнули по длине халата до самых её босых ног. Этот взгляд был физическим прикосновением. Она чувствовала его на своей коже, как ладонь, — жгучую, властную и восхищённую. Тишина в комнате сгустилась, стала сладкой и тягучей, как мёд. Он нарушил её своим голосом, чуть более низким, чем обычно. — Это… тот самый халат? Что я привёз тебе из Франции? Из той лавки в Лионе? Драко знал ответ. Прекрасно знал. Он спрашивал не для информации. Он протягивал ей верёвочку, ниточку диалога, по которой она могла подойти ближе, разыграть этот маленький спектакль, который они оба так обожали. Гермиона кивнула, и её губы растянулись в медленной улыбке. Она сделала шаг. Потом ещё один. Шёлк шуршал, обвивая её ноги, а пояс болтался свободно. Она подошла так близко, что могла почувствовать исходящее от него тепло и запах кожи. — Да, — прошептала она, и её голос прозвучал непривычно хрипло. Её пальцы нашли концы шёлкового пояса и начали играть с ними, обвивая вокруг пальцев, то затягивая, то ослабляя узел. — Тот самый. Он невероятно приятный на ощупь. Как твои руки. Его глаза сверкнули за стёклами. Он не пошевелился, только его грудь стала чуть заметнее вздыматься. — Я рад, что он тебе нравится, — произнёс он, и в его голосе звучал лёгкий флирт. — Но, кажется, на тебе не только халат. Или глаза обманывают меня? О, он увидел и вспомнил. Разумеется. Их путешествие. Дождливый вечер во Флоренции. Крошечный бутик, затерянный в переулке, где пожилая синьора с глазами, полными мудрости, показала ей именно этот комплект, сказав что-то по-итальянски о цвете сокрытой страсти. Улыбка Гермионы стала застенчивой. Её пальцы замерли на узле пояса. — Память у тебя, как всегда, отменная, — сказала она, и её взгляд не отрывался от его. — Да. Ещё кое-что. Из Италии. И тогда, не сводя с него глаз, наблюдая, как в его взгляде разгорается адское пламя, она дёрнула за конец пояса. Шёлк развязался без сопротивления. Затем она повела плечами и позволила тяжёлому, чёрному халату соскользнуть. Он сполз по её плечам, рукам и бёдрам и с глухим, бархатным шуршанием опустился на тёмный паркет, образовав у её ног лужу цвета ночи и роскоши. Гермиона стояла перед Драко, освещённая мягким светом лампы. Её кожа сияла, подчёркнутая изумрудным кружевом, грудь высоко поднималась с каждым вздохом, живот едва заметно дрожал, бёдра, плавные линии которых терялись в тончайшей паутине зелёного кружева… Она была воплощённым искушением. Была его подарком, развёрнутым и предложенным без остатка. Драко сглотнул. Этот звук был громким в тишине комнаты. Мышцы его челюсти напряглись, а взгляд стал серьёзным и жадным. Казалось, он даже перестал дышать. Атмосфера в спальне накалилась до предела, воздух звенел от невысказанных слов, от обещаний, от памяти о тысяче других таких ночей и от новизны именно этой, неповторимой. Потом он пошевелился. Медленно, с грацией крупного хищника, он откинул край одеяла на своей стороне. И хлопнул ладонью по своим бёдрам. Один раз. Чётко. Приглашение. Приказ. Мольба. Всё в одном жесте. В его глазах за стёклами очков, которые она велела ему не снимать, читалось всё: «Иди сюда. Сейчас же. Ты моя». Мгновение, последовавшее за его молчаливым приглашением, растянулось в вечность, наполненную гулом крови в ушах и тиканьем старинных часов на камине. Гермиона почувствовала, как воздух в комнате сгустился, стал тягучим и сладким, как сироп. Её тело, ещё секунду назад застывшее в ожидании, вдруг вспомнило, как двигаться. Не спеша, сохраняя зрительный контакт — эти серые бездны за стёклами очков, — Гермиона сделала шаг вперёд и остановилась у края кровати. Стояла выше него, и это давало ей мимолётное, пьянящее ощущение власти. В его взгляде не было нетерпения — лишь глубокая, сосредоточенная внимательность, будто он изучал самую редкую драгоценность в своей коллекции. Не говоря ни слова, она подняла ногу и поставила колено на край матраса. Пружины тихо вздохнули. Затем — второе колено. Гермиона оказалась над Драко, стоя на четвереньках, её лицо было теперь совсем близко к его. Она чувствовала его дыхание: тёплое, ровное, с едва уловимыми нотами огневиски, которое он, должно быть, пил, пока работал. И тогда она опустилась на Драко и уверенно оседлала бёдра, почувствовав сквозь тонкую ткань его пижамных брюк знакомую и всегда волнующую твёрдость. Горячую. Напряжённую. Обещающую. На её губах расцвела улыбка. Не девичья и застенчивая, а женская, торжествующая и уверенная в своей силе. Улыбка Евы, предлагающей яблоко. Она почувствовала, как её тело откликнулось на это давление сладким, тёплым спазмом, а влага пропитала тонкое кружево трусов. Гермиона слегка поёрзала на Драко, чтобы лучше ощутить его форму и размер. Кружево врезалось в нежную, уже влажную кожу промежности, а узкая ластовица трусиков оказалась точно на нужном месте, создавая предательское, возбуждающее давление на клитор. Гермиона едва слышно ахнула. Драко не заставил себя ждать. Его руки поднялись. Он опустил ладонь ей на затылок и потянул к себе. Другая опустилась на её округлую и упругую задницу, сжимая всей ладонью и впиваясь в плоть сквозь кружево. А потом его губы нашли её. Драко захватил её нижнюю губу, слегка прикусил, потом провёл по ней языком, требуя входа. Гермиона приоткрыла рот с тихим стоном. Его язык был настойчивым, властным, он танцевал с её языком, забирал, отдавал и снова забирал. Она отвечала с той же страстью, кусала его губы, ласкала язык и забывала обо всём, кроме этого пьянящего чувства единения. Драко на мгновение оторвался от Гермионы, оставив её слегка дезориентированной и жаждущей большего. А затем его поцелуи обрушились на неё. Он целовал уголок её губ, линию челюсти, нежную кожу под ухом, заставляя Гермиону вздрагивать и издавать короткие, прерывистые вздохи. Он спустился к шее, нашёл то чувствительное место у основания, где пульсировала жилка, и впился губами, оставляя обещание будущего синяка — отметину, которую завтра она будет прятать и тайно любоваться. Его дыхание обжигало её кожу. — Драко… — вырвалось хрипло, когда его язык обрисовал линию её ключицы. Он не ответил. Его поцелуи продолжали путь вниз, к декольте. Он целовал верхнюю часть груди, прямо над кружевным краем бюстгальтера, его дыхание заставляло крошечные волоски на её коже вставать дыбом. Гермиона ёрзала на нём, необходимость тереться о его твёрдость сквозь ткань стала навязчивой потребностью. Каждое движение заставляло ластовицу трусиков давить на клитор и посылало в мозг короткие, яркие вспышки удовольствия. Она чувствовала, как ткань становится насквозь мокрой, делая трение ещё более чувствительным и почти невыносимым. Затем Драко опустил голову. Его взгляд, горячий и тяжёлый, скользнул по её груди, скованной изумрудным кружевом. Он улыбнулся — не той прежней усмешкой, а волчьей, голодной улыбкой, обнажившей идеальные зубы. Это была улыбка хищника, наконец-то получившего доступ к вожделенной добыче. Он не стал снимать лифчик. Вместо этого Драко провёл кончиком языка по верхнему краю кружева. Ощущение было невероятным: шершавая теплота его языка сквозь тончайшую, влажную от слюны ткань. Гермиона запрокинула голову назад и сжала его плечи, впиваясь ногтями в плотные мышцы. Потом он медленно потянул кружевную чашечку вниз. Сначала показалась ареола — тёмно-розовая, налитая кровью, — а затем и сам сосок, чувствительный и твёрдый. Драко замер на мгновение, любуясь, и его дыхание обожгло чувствительную кожу. А потом накрыл её ртом. Гермиона издала отрывистый звук, нечто среднее между стоном и криком. Его рот был горячим и влажным, а язык невероятно умелым. Он обхватил губами сосок, сосал его с глубоким, мерным ритмом, одновременно кончиком языка быстро-быстро дразня чувствительную вершину. А потом… а потом его зубы сомкнулись. Не больно, нет. Но достаточно ощутимо, чтобы граничащая с болью острота заставила Гермиону выгнуться, а после сконцентрировалась между ног. — Да… вот так… — прошептал он, его голос был глухим, хриплым от страсти. — Моя. Вся моя. Он переключился на другую грудь, повторив ту же пытку: ласковые, мокрые поцелуи сквозь ткань, затем обнажение, а потом жадный, требовательный рот, зубы и язык. Драко мучил её, терзал соски, заставляя их набухать ещё больше, становиться невероятно чувствительными, так что даже прохладный воздух комнаты казался лаской. Гермиона потеряла счёт времени. Она металась на его бёдрах, её движения стали хаотичными и отчаянными. Всё её сознание сузилось до жадной потребности: чтобы он прекратил эту сладкую пытку, снял с неё эти жалкие лоскуты кружева, вошёл в неё, заполнил и трахнул до потери сознания. — Пожалуйста… — заскулила она, и её голос сорвался на высокой ноте. — Драко, пожалуйста… Он поднял голову от её груди. Его губы блестели от слюны, а глаза за стёклами очков пылали. Драко посмотрел на Гермиону, на её раскрасневшееся, умоляющее лицо, на губы, распухшие от поцелуев, и улыбнулся. — Нетерпеливая, — произнёс он тихо, и в его голосе звучала тёплая, снисходительная насмешка. Его ладонь, всё ещё лежавшая на её заднице, сжалась. А потом — шлёпнула. Резко, звонко, с той самой силой, что заставляет балансировать на грани боли и удовольствия. Искра возбуждения пронзила Гермиону, привычно смешавшись со стыдом и диким восторгом. — Приподнимись, — скомандовал он мягко, но не оставил места для неповиновения. Она немедленно послушалась и приподнялась. Драко одной рукой придержал её за бедро, а другой потянулся к своему поясу. Он не стал раздеваться полностью. Лишь стянул пижамные брюки ровно настолько, чтобы освободить член, длинный, толстый и великолепный. Кожа была натянута, гладкая и тёмная от прилива крови, головка — крупная, алая и влажная от капли предэякулята. Драко сжал его у основания и продемонстрировал Гермионе во всей красе, наблюдая за её реакцией. Гермиона замерла, словно заворожённая. Во рту пересохло. Она смотрела на него, и её тело дрожало от желания. Гермиона облизнула губы, сглотнула, почувствовала, как челюсти сжались в предвкушении, и подняла на него глаза. Драко выгнул бровь. Его улыбка стала шире и более самоуверенной. Он кивнул. Гермиона тут же опустилась на колени между его ног. Его запах, мускусный, животный и пряный, ударил ей в ноздри, и она глубоко вдохнула его, чувствуя, как рот наполняется слюной. Она протянула руку, но не коснулась его. Сначала просто провела ладонью по внутренней поверхности бедра, чувствуя, как напрягаются мышцы под её пальцами. Потом обхватила его яички ладонью, ощущая их вес, тепло, тонкую кожу мошонки. И только потом, наконец, её пальцы обвили ствол. Кожа была горячей, шелковистой, а под ней — твёрдой, как сталь. Гермиона издала тихий, восхищённый звук. Но прежде чем она смогла наклониться, Драко пошевелился. Его ладони обхватили её бёдра, и он развернул её. Не полностью, а лишь слегка, так, что она оказалась к нему боком, её задница теперь была ближе к нему, а его член — прямо перед её губами. Поза была невероятно эротичной в своей подчинённости и открытости. — Отсоси мне, жена. А я займусь тобой. И прежде чем она успела что-либо сказать, его рука опустилась ей между ног. Драко без церемоний сдвинул узкую полоску ткани в сторону и обнажил её влажную плоть. Он не стал дразнить её, а плавно и уверенно ввёл в неё два пальца. Гермиона громко вскрикнула, и её тело тут же сжалось вокруг его пальцев. Он начал двигать ими — не быстро, а с чётким, неумолимым ритмом, точно зная, под каким углом и с какой силой надавить, чтобы она была на грани. И сквозь туман наслаждения Гермиона вспомнила о своей задаче. О том, что находится перед её лицом. Она опустила голову, и её губы коснулись головки его члена. Она почувствовала солоноватый вкус предэякулята на языке. И потом… потом она взяла его в рот. Она обхватила его губами, её язык скользил по уздечке, а щёки втягивались, создавая вакуум. Гермиона двигала головой в том же ритме, в каком его пальцы двигались внутри неё, создавая порочный, сводящий с ума ритм. Она слышала его прерывистое дыхание у себя за спиной и чувствовала, как дрожат его бёдра. Стоны, которые рвались из её горла, приглушались его плотью во рту, превращаясь в мурлыкающие, вибрирующие звуки, что, она знала, сводили Драко с ума. Его пальцы внутри неё ускорились, и он нашёл ту самую точку, от которой её всегда трясло. Драко вытащил пальцы, и Гермиона чуть не зарыдала от потери. Но он не дал ей опомниться. — На четвереньки, — приказал он хриплым от напряжения голосом. — Сейчас же. Она оторвалась от члена, оставив его блестящим от слюны, и послушно, быстро встала на четвереньки на кровати. Поза была унизительной и невероятно возбуждающей. Гермиона чувствовала, как воздух касается её влажной, открытой промежности, как кружевные трусики, сдвинутые в сторону, врезаются в кожу бёдер. Она повиляла задницей, совсем чуть-чуть, с игривым, вызывающим видом, глядя на Драко через плечо. Её губы растянулись в улыбке, полной обещаний. Он оценил жест, и его глаза сузились. Он встал на колени позади неё. Его руки — большие, сильные, с тонкими шрамами на костяшках — с силой обхватили её бёдра, а пальцы впились в плоть. Драко притянул Гермиону к себе и вошёл одним мощным, уверенным, глубоким толчком, который выгнал из её лёгких весь воздух в одном долгом, протяжном стоне. А потом начал двигаться. Он трахал её мощно, сильно, почти безжалостно, держа бёдра в стальной хватке, не позволяя ей отдалиться ни на миллиметр. Влажный звук соединения их тел заполнил комнату, смешавшись с её всхлипами и его тяжёлым, хриплым дыханием. Драко сменил угол, и головка члена скользнула прямо по той точке. Гермиона взвизгнула и зажмурилась, сжав подушку перед собой. Ей казалось, что она вот-вот разлетится на куски от остроты ощущений. И вдруг Драко сделал следующее: одной рукой он продолжал держать её за бедро, а другую положил ей между лопаток и надавил. Она рухнула вперёд, её задница приподнялась ещё выше, став для него ещё более доступной. Поза была покорной и открытой. И он использовал это. Его толчки стали ещё глубже и ещё более властными. Драко полностью контролировал ритм, глубину и силу. Он склонился над ней, его грудь легла ей на спину, а губы коснулись её уха. — Руки, — прошептал он. — Не бездействуй, любимая. Ласкай себя. Трогай свою киску. И не забудь о моих яйцах. Гермиона сглотнула вязкую слюну и послушалась, не раздумывая. Её пальцы опустились на клитор, набухший и невероятно чувствительный, и она начала тереть его круговыми движениями в такт мощным толчкам Драко. Одновременно она протянула другую руку назад, под себя, и её пальцы нащупали его мошонку, тяжёлую и упругую. Она ласкала их кончиками пальцев, когда они бились о её промежность. Сочетание ощущений было ошеломляющим. Его член глубоко внутри, растягивающий и заполняющий. Его тело, тяжёлое и горячее на её спине. Его дыхание в её ухе. Пальцы, дразнящие её клитор и ласкающие самую интимную часть его тела. Это было слишком. Это было прекрасно. Гермиона почувствовала, как ритм Драко сбился, стал резче и отчаяннее. Его пальцы ещё сильнее впились в её бёдра, а дыхание превратилось в серию резких, коротких выдохов у неё в ухе. — Гермиона… — простонал он. Затем с силой вошёл в неё в последний раз и замер, и она почувствовала, как он пульсирует внутри неё, как горячая волна спермы заполняет её. Его тело напряглось в один великолепный миг абсолютной отдачи, а потом обмякло, и Драко рухнул на неё всем своим весом, вдавливая в мягкий матрас. Он был тяжёлым, потным и пах сексом. Гермиона пискнула под его тяжестью, но этот звук был полон удовлетворения. Он заполнил её не только физически, но и метафорически. Эта тяжесть, эта полнота… это было то, чего она так хотела. Драко пролежал так некоторое время, его дыхание постепенно выравнивалось. Потом он с тихой, довольной ухмылкой скатился с неё, но не отпустил. Он притянул Гермиону к себе, чтобы её спина плотно прижалась к его груди и животу. Его член, теперь мягкий и влажный от их выделений, лежал между её ягодицами. Драко обнимал её и ласково покусывал шею. Никто не произнёс ни слова. Тишина снова заполнила комнату, но теперь это была тихая, довольная, сияющая тишина полного взаимопонимания. Его губы коснулись её мокрых от пота волос у виска. — Не снимай бельё, — пробормотал он, и его голос был сонным и хриплым от удовлетворения. — Оставь на ночь. Моя. Она кивнула и улыбнулась. Её тело было тяжёлым, расслабленным, каждая мышца напоминала о только что пережитом удовольствии. Гермиона чувствовала его тепло, запах и сильные руки вокруг себя. Их пальцы переплелись. Её бельё было по-прежнему сдвинуто, было мокрым и липким, но она и не думала его поправлять. Драко сказал оставить. Она оставит. Гермиона закрыла глаза. Часы на камине пробили полночь. Где-то в глубине доме тихо завибрировала старая магия, охраняющая их покой. А она, засыпая в его объятиях, с улыбкой думала о том, что завтра ей придётся искать в гардеробе что-то с высоким воротником. И о том, что в этом нет ничего плохого. Совсем ничего.

***

Бледные лучи лондонского солнца, скорее нежданно пробивающиеся сквозь плотную завесу февральских облаков, чем льющиеся свободно, золотили башни и шпили, отражались в сотнях окон Министерства магии. За одним из этих окон располагался кабинет главного Архивариуса, и там сидела Гермиона Малфой. Но сидела она лишь формально. Мысленно она уже давно покинула этот просторный, заставленный древними фолиантами и папками с отчётами кабинет и перенеслась в совершенно иное пространство. В их дом. В пространство тишины, нарушаемой лишь потрескиванием поленьев в камине, шелестом плотным страниц, да тихим, счастливым смехом, который они не могли сдержать, даже просто глядя друг на друга. В пространство, где воздух был густым не от пыли магических свитков, а от запаха его дорогого одеколона, её шампуня и чего-то неуловимого, что возникало только от их близости. Четвёртый час. Стрелка на старинных настольных часах, подаренных когда-то Гарри и Пэнси, с медлительностью черепахи ползла к заветной цифре. Гермиона едва ли могла усидеть на месте. Она чувствовала себя так, словно под её кожей танцевали тысячи электрических искр. Нервы были натянуты, и каждая из которых вибрировала: Драко. Сегодня была их небольшая, тайная годовщина. Не свадьбы. Не официальной помолвки. Не дня, когда он сделал предложение (хотя и эту дату они помнили). Сегодня был день их первого поцелуя. И первого свидания, которое случилось тем же вечером, сразу после поцелуя, в маленьком, затерянном во времени итальянском ресторанчике в немагическом Лондоне, куда он привёл её, нервно поправляя манжеты, и где они просидели до закрытия, забыв о еде, о вине, обо всём на свете, кроме диалога, который, казалось, мог длиться вечно. Они сами придумали отмечать эту дату. Как и ещё несколько других: день, когда они впервые сказали «Я люблю тебя» (отмечался нежностью и домашними вафлями). День, когда они купили свой первый общий дом — пентхаус, где жили сейчас (отмечался проверкой всех замков и инвентаризацией комнат в весьма игривой манере). Эти даты были их маленькими, глупыми, никому не нужными тайнами. Сущими пустяками для постороннего взгляда. Но для них — спасительными островками в океане быта, работы и обязательств. Именно благодаря этим маркерам, этим зарубкам на древе их совместной жизни, они чувствовали себя не уставшей парой, делящей одну территорию, а всё теми же безумно влюблёнными, голодными друг до друга людьми, которые пять лет назад нашли в себе смелость переступить через все барьеры и не слушать язвительные шепотки вокруг. И знание этого — того, что чувства не только не угасли, но, кажется, с каждым днём становились только глубже, острее и осознаннее — наполняло Гермиону такой благодарностью, что порой перехватывало дыхание. Любовь первых дней была вихрем, ураганом и ослепляющей вспышкой. Любовь сегодняшнего дня была чем-то иным. Это был тихий, ровный, но невероятно мощный огонь в очаге. Это была уверенность. Это было знание, что за твоей спиной стоит некто, кто видит тебя насквозь — со всеми твоими демонами, причудами и старыми шрамами — и не отворачивается. Напротив, он принимает их как часть карты твоей души, которую выучил наизусть. Гермиона бросила ещё один, уже откровенно нетерпеливый взгляд на часы. Бумаги на столе расплывались в нечитаемое пятно. Мозг отказывался фокусироваться на отчёте. Вместо этого он настойчиво рисовал картину вечера. Она уйдёт пораньше. Неслыханная дерзость для неё, но сегодня она себе это позволит. Она зайдёт в ту мясную лавку, где мясник знал её в лицо и всегда откладывал для неё лучшие куски мраморной говядины. Потом — на овощной рынок за хрустящей и свежей зеленью для салата. И непременно за крошечной, душистой клубникой, которую Драко обожал. Десерт будет лёгким: может, воздушный мусс или фондю с этими ягодами… Они откроют бутылку красного сухого, которое привезли из своей последней поездки, и будут пить его медленно, растягивая удовольствие. И, может быть… может быть, если атмосфера сложится правильно, если взгляды будут достаточно тёплыми, а прикосновения достаточно красноречивыми… может быть, Гермиона решится на одну маленькую и очень дерзкую шалость. Ту, что приводила Драко в исступление и заставляла сжимать её волосы в кулаках, пока он поддавался наслаждению. Она представила, как опускается под стол, как расстёгивает его брюки. Как его член, горячий и тяжёлый, оказывается в её ладони, а затем — между её губ. Как он пытается сохранять вид беседы, но его голос становится хриплым, а пальцы сжимают волосы всё сильнее… Да, это был прекрасный план. Гермиона с силой отодвинула стул, и он противно заскрипел по полу. Пора. Сейчас же. Она быстро сложила бумаги в стопки, накинула на плечи элегантное тёмно-серое пальто (подарок на одну из их «глупых» годовщин) и, едва кивнув на прощанье удивлённому заместителю, вышла в коридор, направляясь к каминной сети. Дорога домой была сплошным ожиданием. Она делала покупки с непривычной для себя поспешностью. Гермиона была сконцентрирована на конечной точке. На доме. На Драко. Их пентхаус, занимающий верхние этажи одного из отреставрированных старинных зданий в самом сердце магического Лондона, не был фамильным поместьем Малфоев. Это был их совместный проект. Просторный, светлый, наполненный книгами (её влияние), изысканным, но не вычурным искусством (влияние обоих) и удивительно удобной, мягкой мебелью, на которой можно было валяться часами (влияние Драко, стремившегося стереть всякую память о жёстких креслах и кушетках). Дверь открылась с лёгким щелчком под прикосновением её ладони, распознав магический отпечаток. Первое, что Гермиона всегда делала, вернувшись домой, — глубокий вдох. Это был запах дома. Древесины, воска для полировки, свежих цветов (Драко заказывал их еженедельно, зная, как она любит пионы), слабый отзвук утреннего кофе и его одеколона. И сегодня… сегодня к этому букету должен был добавиться ещё один, самый важный элемент — тонкий, соблазнительный аромат её нового белья, ждущего в гардеробной. Пять лет вместе. И пять лет незыблемая традиция: на каждую их маленькую годовщину, на каждый выдуманный праздник, а иногда и просто так, без повода, в гардеробной появлялся аккуратно завёрнутый в папиросную бумагу свёрток. Коробочка. Шкатулка. Иногда просто шёлковый мешочек, затянутый тесьмой. А внутри — шедевр. Кружевной, шёлковый, атласный, иногда кожаный или с прозрачными вставками. Комплект нижнего белья. Всегда изысканный. Всегда безупречно подходящий по размеру. Всегда отражающий какое-то их общее воспоминание. Розовый, как закат над озером, где они провели медовый месяц. Чёрный, как ночное небо в Норвегии, куда они как-то отправились на выходные. Синий, как цвет его глаз в минуты нежности. Они были материальным воплощением его внимания, знания её и непрекращающегося желания. И сегодняшний подарок… Каким он будет? Сиреневым, как её платье в тот далёкий вечер? Алым, как её губы после поцелуя? А может, цвета тёмного шоколада, как её любимые конфеты, что они ели на первом свидании? Она уже чувствовала сладкое щекотание предвкушения на коже, представляя, как открывает подарок, как её пальцы касаются нежной ткани… Гермиона сняла пальто, собираясь повесить его в шкаф у входа, но вдруг замерла. Что-то было не так. Была нарушена та тонкая энергетическая гармония, которую создавали только они двое. Её взгляд метнулся к гостиной. На низком столике из тёмного дерева перед диваном, на том самом, куда они обычно ставили бокалы с вином, лежала… нет, не лежала, а стояла с подчёркнутой небрежностью сумка. Женская. Очень дорогая. Из мягчайшей, матовой кожи чёрного цвета, с тонкой, но оттого не менее заметной серебристой фурнитурой. Она была узнаваема с первого взгляда, как узнаваем почерк или голос. Сумка Нарциссы Малфой. Весь воздух исчез из лёгких Гермионы, словно её ударили в солнечное сплетение. Прекрасные, сладкие грёзы о вечере, о вине, о подарке в гардеробной, о ласках под столом — всё это разлетелось в пыль, словно хрустальный шар, разбитый молотком. По её спине прокатилась тошнотворная волна жара, а за ней — леденящий холод. Нарцисса. Свекровь. Снова. Явилась без приглашения. Без предупреждения. Просто вошла в их дом, как в свой. Их отношения были… сложными. Это было самое мягкое определение, какое только можно было подобрать. Сказать, что они были натянутыми, — ничего не сказать. Это была холодная война, ведущаяся на изысканно-вежливых тонах, под прикрытием безупречных манер и ядовитых, замаскированных под комплименты комментариев. Нарцисса, конечно же, делала вид, что милостиво приняла выбор своего единственного сына. Она никогда не кричала. Никогда не оскорбляла Гермиону прямо. При Драко она была воплощением сдержанной, чуть прохладной доброжелательности. Она интересовалась работой Гермионы (с лёгким, едва заметным оттенком снисхождения, будто та была не более чем увлечением ребёнка). Вспоминала о «тех ужасных временах» с грустным вздохом, как о каком-то коллективном недоразумении, стирая грань между жертвами и палачами. Делала подарки — всегда дорогие, всегда безупречного вкуса, и всегда такие, что подчёркивали разницу в их мировоззрениях: редкую книгу по генеалогии магических семей, брошь с фамильным гербом Малфоев (которую Гермиона ни разу не надела), билеты в оперу на постановку, известную своей консервативностью. Но за этой ширмой скрывалась настоящая, ледяная и непримиримая ненависть. Гермиона чувствовала её каждой клеточкой. Она читала её в мгновенном, неконтролируемом застывании лица Нарциссы, когда та думала, что на неё не смотрят. В едва уловимом отстранении, когда Гермиона касалась Драко в её присутствии. В тех самых «заботливых» вопросах: «А ты уверена, дорогая, что эта диета полезна для твоего… телосложения?», «О, как мило, ты снова носишь эти… яркие серьги», «Сынок, помнишь, как в детстве ты обожал, когда я готовила этот пудинг по старинному рецепту? Жаль, современные вкусы так далеки от традиций». И главная, непростительная вина Нарциссы в глазах Гермионы: она мастерски играла на сыновьей любви. Она не нападала. Нарцисса делала себя жертвой. Жертвой обстоятельств, времени и непонимания. Она излучала туманную, элегантную грусть, которая заставляла Драко чувствовать себя виноватым. Виноватым за то, что он оставил поместье. За то, что построил жизнь, отличную от той, что была ему предначертана. За то, что счастлив. И эта тонкая, незримая вина была её самым мощным оружием. И Гермиона… Гермиона терпела. Потому что иного выхода не видела. Потому что каждый раз, когда она, задыхаясь от обиды и ярости, пыталась объяснить Драко, что его мать — не та невинная жертва, за которую себя выдаёт, он… он обнимал её. Крепко, по-настоящему. Гладил по волосам, целовал в макушку, в шею, шептал, что понимает, что знает, что мать бывает сложной. Он не отрицал её чувств. Но и не мог поверить в то, что его мать, та самая женщина, которая солгала ради него самому Тёмному лорду, которая стояла рядом с ним на суде, бледная как смерть, но не дрогнувшая, — способна на такую изощрённую, холодную жестокость по отношению к его жене. «Она другая, любимая, — говорил он тихо. — Она сломана войной, смертью отца, потерей всего, во что верила. Она держится только ради меня. Она старается, я знаю. Просто дай ей время, пожалуйста. Я ещё раз поговорю с ней, обещаю». И Гермиона давала. Она стискивала зубы, улыбалась через силу и глотала колкости. Она терпела, потому что видела, как он смотрит на мать. Это не была слепая, фанатичная любовь. Нет. Это была сыновья любовь, окрашенная болью, виной и желанием защитить последний осколок своего детства, каким бы повреждённым он ни был. Он никогда не слышал от Нарциссы ни одного прямого оскорбления в адрес жены. Ни одного открытого упрёка. Для него её поведение было всего лишь «несколько придирчивым», «консервативным» и «старомодным». Он искренне верил, что мать, пусть и со скрипом, но приняла его выбор, и просто не умеет иначе проявлять своё одобрение. И ради этой его веры, ради его спокойствия, ради того, чтобы не ставить его в ужасное положение выбора (которого она, в глубине души, боялась), Гермиона носила эту маску терпимости. Но сегодня… сегодня что-то щёлкнуло. Пятое чувство, что много раз спасало её во время войны, интуиция, которую невозможно обмануть, забила тревогу. Сумка на столе была не чем-то случайным, нет. Это был флаг, водружённый на завоёванной территории. Нарцисса устала. Устала держать лицо. Устала от этой многолетней игры в вежливость. Возможно, что-то случилось. Возможно, их пятилетие стало для неё последней каплей. А возможно, она просто поняла, что её сын счастлив по-настоящему, без неё, и это счастье — прочно, и его не разрушить мелкими уколами. Значит, пора переходить к открытым действиям. Пора идти ва-банк. Сердце Гермионы сбилось с ритма. Вечер их мечты, их тихого, страстного праздника, был разрушен. Более того — он был осквернён. И Гермиона чувствовала, что будет больно. Возможно, больнее, чем всё, что было до этого. Она медленно, с невероятным усилием, заставила себя двинуться. Подошла к шкафу. Открыла дверцу. Аккуратно повесила пальто на вешалку. Закрыла дверцу. Щёлк. Звук был неестественно громким в тишине. А затем отправилась на поиски свекрови. Навстречу битве, к которой она, как ни старалась, так и не смогла подготовиться по-настоящему.