Lace of love

Гермиона шла медленно, будто на ногах у неё были гири. Каждый шаг по ковру в сторону гостиной отдавался гулким стуком в висках. Свет из огромных окон, выходивших в их небольшой частный сад на крыше, был ярким и безжалостным, выхватывая каждую пылинку в воздухе, но она чувствовала лишь холод внутри. Она услышала голос. И он доносился не из гостиной. Он был приглушённым и шёл оттуда, где начинался короткий коридор, ведущий к спальне и кабинетам. Не было сил притворяться и делать вид, что ничего не случилось. Эта сумка на столе была красной тряпкой, и Гермиону била нервная дрожь. Она подошла к приоткрытой двери их спальни и замерла. Голос звучал отчётливее. Низкий, мелодичный, с безупречными, певучими интонациями, которые с первого звука вызывали у Гермионы желание сжаться в комок. Но сейчас в нём звучало не обычное холодное высокомерие. Звучало что-то другое. Что-то липкое, брезгливое, наполненное искренним отвращением. Сердце Гермионы пропустило удар, а затем заколотилось с такой силой, что ей показалось, его стук слышен во всём доме. Она сделала глубокий вдох и открыла дверь. Святая святых. Их комната. Место, где пахло только ими, где на прикроватных тумбочках лежали вперемешку её книги и его документы, где на спинке кресла была его рубашка, а на её туалетном столике в ряд стояли крошечные баночки. Но Нарциссы здесь не было. Она была в другом месте, ещё более личном. В их гардеробной. Она стояла вполоборота к двери. Всегда утончённая и элегантная, похожая на статую, выточенную из мрамора. Её платье цвета слоновой кости было безупречно, серебристые волосы уложены в сложную, но кажущуюся небрежной причёску. Но её поза, выражение лица — всё кричало о нарушении. О вторжении. В её длинных, тонких пальцах с безупречным маникюром цвета пудры было что-то алое. Что-то маленькое, невесомое, воздушное. Луч солнца играл на тончайших шёлковых лямках, пробивался сквозь ажурное, словно паутина, чёрное кружево, наложенное на алый шёлк. Подарок Драко. Тот самый, что должен был ждать её сегодня на бархатной банкетке. Завёрнутый в папиросную бумагу, перевязанный шёлковой лентой. Он лежал теперь в руке свекрови, как что-то мёртвое и осквернённое. Он был развёрнут. Безжалостно выставлен напоказ, лишённый тайны, интимности, всего того священного смысла, который в него вкладывали. Гермиона похолодела. Словно её облили ведром ледяной воды, а потом выставили на мороз. Это был не просто ужас. Это было глубокое, животное отвращение, смешанное с болью от неприкрытого и грубого вторжения в самое сокровенное, и на мгновение её просто парализовало. Воздух перестал поступать в лёгкие. В ушах зазвенела тихая, высокая нота. — Что вы здесь делаете? — прозвучал её собственный голос. Тихий, хриплый, почти беззвучный. Он вырвался сам по себе, помимо её воли. Нарцисса даже не вздрогнула. Она не обернулась. Она словно и не слышала. Её внимание было всецело поглощено содержимым гардеробной. С брезгливой гримасой, будто держала в руках не изысканное бельё, а дохлую крысу, она бросила алый комплект обратно на банкетку. И её рука потянулась к дверце шкафа. Не к полкам с повседневной одеждой, а к особому, резному деревянному шкафчику из ореха. К тому, где за дверцами, как драгоценные реликвии, хранились подарки. Все те «глупости» и материальные свидетельства их любви. Дверца открылась с тихим щелчком. Гермиона увидела, как спина Нарциссы напряглась. Как её идеальная осанка стала ещё более неестественно прямой. Узкие, аристократические плечи слегка приподнялись. И её губы — всегда поджатые и окрашенные в бледно-розовый, «приличный» оттенок — сжались в тонкую, белую от напряжения ниточку. — О Мерлин, — прошептала Нарцисса, но этот шёпот был наполнен ледяным презрением. — О, милосердная Моргана… Гермиона сделала шаг вперёд. Её ноги были ватными, но она заставила себя двигаться. Она не могла позволить ей стоять там. Смотреть на это. Осквернять взглядом. Нарцисса наконец-то обернулась. Медленно, с театральной, ледяной грацией. Её лицо было бледным, как полотно, а глаза… глаза горели холодным пламенем абсолютного, неконтролируемого отвращения. В них больше не было ни капли светской маски, ни намёка на вежливую сдержанность. Это было чистое, незамутнённое лицо ненависти. — Я спросила, что вы здесь делаете, — повторила Гермиона, и на этот раз в её голосе прорезались стальные нотки. Нотки той самой Грейнджер, которая не боялась сражаться. — Это наша спальня. Вам здесь не место. — Моё место, — отчеканила Нарцисса, и её голос дрожал от сдерживаемой ярости, — везде, где находится мой сын. И всё, что принадлежит ему, находится под моим пристальным вниманием. Чтобы грязь не проникла в саму его суть. Она повернулась обратно к шкафу. Её рука, тонкая, с изящными жилками, рванула вперёд. Она не выбирала. Она схватила первый попавшийся комплект. Розовый. Из шёлка и кружева, с подвязками и почти несуществующими чашечками лифа. Один из самых откровенных. Подарок на очередную годовщину покупки этого пентхауса. Нарцисса выдернула его из шкафа, как выдёргивают сорняк. Она держала его перед собой и трясла, словно это было не бельё, а окровавленная тряпка. — Что это? — её голос, потеряв всякую мелодичность, превратился в пронзительный, истеричный визг. — Что это, Грейнджер? Гермиона не ответила. Она стояла, сжав кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони до боли. Горячие волны стыда, гнева и унижения накатывали на неё одна за другой. Но не за себя. За него. За их любовь. За эти красивые, нежные вещи, которые теперь держала в своих пальцах эта женщина. — Я спрашиваю тебя! — крикнула Нарцисса, сделав шаг вперёд. Её глаза были дикими. — Ты что, онемела? Или твой разум слишком примитивен, чтобы понять вопрос? Или, может, тебе просто нечего сказать в своё оправдание? Потому что это… это омерзительно! Она снова потрясла розовым кружевом перед самым лицом Гермионы. Запах её духов — тяжёлых, цветочных, удушающих — смешался с тонким ароматом вербены, мешочек с которой Гермиона вешала между одеждой. — Жена чистокровного волшебника! — с каждым словом её лицо искажалось всё больше, сбрасывая последние маски аристократической сдержанности. — Жена Малфоя не позволяет себе такого… такого публичного похабства! Таких извращений! Это удел… удел самых дешёвых шлюх! Удел грязных маглорождённых девок, которые не знают, что такое честь, достоинство и скромность! Каждое слово било, как хлыст. Гермиона чувствовала, как её щёки горят огнём, но внутри был лишь лёд. Она видела слюну, вылетающую изо рта Нарциссы. Видела, как трясётся её рука. — Только такая, как ты! — продолжила Нарцисса, её голос сорвался на крик. — Только грязь, возомнившая себя равной тем, кто веками хранил магическую кровь в чистоте, могла додуматься купить, носить, выставлять напоказ эту пошлость! Ты думаешь, это делает тебя желанной? Это делает тебя дешёвкой! Вульгарной, доступной шлюхой, которую мой сын в своём ослеплении поднял выше её настоящего места! Она была вне себя. Годы подавленной ненависти, презрения, страха за свою кровь и наследие вырвались наружу с такой силой, что, казалось, сама комната содрогалась от её крика. Она не замечала ничего вокруг. Не замечала, как побелела Гермиона и как вспыхнули её глаза. Не замечала, как та сделала шаг вперёд. Гермиона протянула руку. Не к Нарциссе. К розовому кружеву в её пальцах. — Отдайте, — сказала она тихо, но в её голосе зазвенела сталь. — Это моё. Нарцисса фыркнула, и этот звук был полон такого презрения, что Гермиона чуть не отшатнулась. Вместо того чтобы отдать, Нарцисса с остервенением швырнула розовый комплект обратно в открытый шкаф. А затем, быстрым, резким движением, ударила Гермиону ладонью в грудь, оттолкнув её. Удар был несильным, но неожиданным. Гермиона пошатнулась. Это физическое воздействие, грубая попытка отодвинуть её, словно ненужную вещь, взорвало что-то внутри. Гнев, холодный и ясный, наконец пробился сквозь онемение. — Не смейте меня трогать! — вырвалось у неё. — Покиньте мой дом. Сейчас же. Но Нарцисса не слышала. Или не хотела слышать. Она снова повернулась к шкафу, её взгляд скользил по рядам шёлка, атласа, кружева. По всем этим цветам: алому, чёрному, изумрудному, фиолетовому, нюдовому. По всем этим воспоминаниям. И в её глазах горело пламя не просто гнева, а решимости. Решимости стереть это. Очистить. — Я так долго ждала, — заговорила она вдруг тише, но это новое спокойствие было страшнее крика. — Так долго надеялась, что мой мальчик одумается. Что иллюзии рассеются. Что он увидит тебя такой, какая ты есть на самом деле. Без этого… этого маскарада. Без этих жалких попыток подражать тому, чего у тебя никогда не было и не будет: вкусу, стилю и происхождению. Я терпела. Ради него. Но вижу… вижу, что ослеп он слишком сильно. Что чары, которые ты на него наложила, слишком крепки. Значит… Она обернулась к Гермионе. И на её губах появилась улыбка. Тонкая, кривая, безумная и торжествующая. — …значит, пришло время мне взять всё в свои руки. Очистить этот дом. Очистить его жизнь от той гнили, что ты в неё принесла. Она подняла руку. Длинные, тонкие пальцы сложились в изящный, знакомый жест. Раздался щелчок. Тихий, но отчётливый. И в следующее мгновение… Огонь. Он вспыхнул не снаружи. Он родился внутри шкафа. Из самого воздуха, из самой ткани. Маленькие, яркие, жадные языки пламени охватили алый шёлк, розовое кружево, чёрный бархат, изумрудный атлас… Они плясали, лизали дорогую ткань, пожирали её с треском, который казался Гермионе громче любого заклинания. Дым — едкий, чёрный, пахнущий гарью и смертью воспоминаний — начал выползать из шкафа. — Нет! — крик, вырвавшийся из груди Гермионы, был полон ужаса и боли. Это был не просто крик о вещах. Это был крик о памяти. О любви. О тысяче нежных моментов, которые теперь горели у неё на глазах. Она рванула вперёд, инстинктивно, не думая ни о магии, ни о воде, ни о чём — только остановить это, спасти хоть что-то! Но её движение прервала железная хватка на запястье. Пальцы Нарциссы, как стальные тиски, сомкнулись вокруг её руки, удерживая на месте с нечеловеческой для такой худой женщины силой. — Стой, — прошипела Нарцисса, её лицо, освещённое отсветами пламени, казалось маской безумия. — Смотри. Смотри, как горит твоя пошлость. Как очищается огнём то, что оскверняло мой род. Гермиона пыталась вырваться, но хватка была мёртвой. Она смотрела, как огонь пожирает их историю. Как чёрные, обугленные лоскуты превращаются в пепел. Слёзы — горячие, бессильные, от ярости и горя — застилали ей глаза. Она ничего не могла сделать. Ничего! — Вот так, — голос Нарциссы звучал почти ласково, пока она наблюдала за уничтожением. — Вот так нужно обращаться с грязью. Ты думала, что, заполучив его, ты выиграла? Что ты стала одной из нас? Ты никогда не станешь Малфой. Ты навсегда останешься Грейнджер. Грязнокровкой. Выскочкой. Шлюхой, которая думает, что кружевные тряпки могут заменить ей родословную и удержать мужчину. Она повернулась к Гермионе, с брезгливым выражением отпустила её запястье, но не отступала. Её глаза сузились. — Посмотри на себя. Ты выглядишь как дешёвка. Разве может жена чистокровного Главы рода так выглядеть? Кого ты пытаешься соблазнить своими тряпками? От шока Гермиона дрожала и не могла сконцентрироваться, чтобы дать отпор. — А раз твои родители, — Нарцисса произнесла это слово с особой, ядовитой издёвкой, — не подумали привить тебе ни капли приличия, ни грамма скромности, ни намёка на воспитание… Эту обязанность придётся взять на себя мне. Раз уж ты втёрлась в жизнь моего сына. И она подняла руку. Не для заклинания. Её ладонь, открытая, с длинными пальцами, замерла в воздухе. Цель была ясна. Пощёчина. Унизительная, грубая, демонстрирующая абсолютную власть. Гермиона зажмурилась. Инстинктивно. Её тело скривилось в ожидании удара, плечи поднялись, чтобы принять его. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок страха и ненависти. Она слышала собственное прерывистое дыхание. Слышала потрескивание огня. Чувствовала запах гари. — Вот так, — прошептала Нарцисса, и в её голосе звучало почти сладострастие. — Вот так меня воспитывали. И так я воспитаю те… Её голос оборвался. Резко. Неестественно. И раздался сдавленный, хриплый вскрик — на этот раз не Гермионы. Она открыла глаза. Перед ней, закрывая, стояла другая фигура. Высокая, широкая в плечах, знакомая до боли. Он стоял между ней и Нарциссой, как живая стена. Его рука была вытянута, и его пальцы — длинные, сильные, с серебристым шрамом на костяшках — сжимали запястье матери, останавливая её занесённую для удара руку на полпути. Драко. Он не смотрел на Гермиону. Он смотрел на свою мать. И выражение его лица… Гермиона видела только профиль, но этого было достаточно. Его черты, обычно такие сдержанные и контролируемые, были искажены. Не гримасой гнева, нет. Это было нечто более глубокое и страшное. Холодная, абсолютная ярость, замороженная в камне. Его щека дёргалась. Скула выдавалась резко, будто высеченная из гранита. А глаза… Мерлин, его глаза. Они были не серыми. Они были чёрными. Бездонными и пустыми, как ночное небо в беззвёздную ночь. В них не было ни капли света, ни тени сомнения, ни проблеска сыновней любви. Только тьма. Только обжигающий, немой гнев, от которого воздух в комнате, казалось, застыл и затрещал. Нарцисса замерла. Её рука дрожала в его железной хватке. Её глаза, широко раскрытые, смотрели на сына, и в них сквозь безумие и ярость пробился шок. Настоящий животный ужас. Драко не сказал ни слова. Он просто смотрел. А в комнате тихо трещало пламя, пожирающее последние остатки кружевного рая.

***

Мгновение, последовавшее за тем, как его пальцы сомкнулись вокруг запястья матери, растянулось в вечность. Драко смотрел. Смотрел не на мать, а сквозь неё, будто видел впервые не элегантную, несчастную женщину, которую он годами жалел и защищал, а нечто иное. Нечто чужеродное и отталкивающее. И на его лице, в тех чертах, что Нарцисса лелеяла и считала продолжением своей красоты, не было гнева в привычном понимании. Не было крика. Было презрение. Холодное, острое, как лезвие, и бездонное, как пропасть. Его губы, обычно поджатые в сдержанную линию или растянутые в той самой, хитрой ухмылке, что сводила Гермиону с ума, были сжаты в тонкую, белую нить. Его брови не были нахмурены — они были лишь чуть приподняты в выражении почти научного интереса, будто он изучал внезапно проявившийся уродливый вид насекомого. Нарцисса прерывисто вздохнула. Шок от его внезапного появления, от этой железной хватки, от выражения его лица — всего этого было слишком много. Но годы светской дрессировки, инстинкт самосохранения и чудовищная убеждённость в своей правоте сработали как нужно. Маска жертвы, та, что служила ей верой и правдой, легла на её искажённое яростью лицо с привычной лёгкостью. — Драко, — её голос дрогнул, но не от страха, а от искусно вызванного, дрожащего ужаса. Она попыталась вырвать руку, но он продолжал держать её. — Сынок, ты не понимаешь… Она… она напала на меня! Я зашла, чтобы… чтобы поприветствовать её, а она… она устроила истерику! Она сама подожгла эти… эти свои тряпки, чтобы обвинить меня! Всё подстроено! Она хочет отдалить тебя от меня! Глаза её забегали, ища в каменном лице хоть проблеск сомнения, ту самую сыновью любовь, что всегда была её козырем. Она делала ставку на то, что он выберет кровь. Свою кровь. Но Гермиона, стоя за его спиной, ощущая исходящее от него тепло и непоколебимость, вдруг поняла, что её дрожь, ужас и ярость начали отступать. Их место медленно занимало спокойствие. Она знала своего мужа. Не того мальчишку из Хогвартса, не того бледного юношу на суде, а того мужчину, что пять лет спал рядом с ней, делил с ней смех, секреты, боль и радость. Того, кто в три часа ночи массировал ей плечи и шею, чтобы мигрень отступила. Того, кто выучил её любимые стихи, хотя ненавидел поэзию. Того, чья верность была не громкой клятвой, а тихим, ежедневным выбором. Гермиона не стала кричать в ответ. Не стала оправдываться. Она медленно, с невероятным усилием воли, выпрямила спину. Расправила плечи, с которых, казалось, только что свалилась тяжёлая, невидимая ноша. Потом подняла руку — ту самую, на запястье которой остались красные полосы от пальцев Нарциссы. Она посмотрела на них и сморщила нос. Лёгкое, едва заметное движение. Но Драко уловил его периферическим зрением. Его взгляд скользнул вниз, на запястье жены. И его лицо, и без того застывшее, окончательно превратилось в ледяную маску. В его глазах, этих чёрных безднах, мелькнула вспышка чего-то такого острого и болезненного, что Нарцисса вздрогнула. Он медленно опустил её руку. Не бросил. А именно опустил, как откладывают нечто бесполезное или неприятное на ощупь. Затем он сделал полшага назад, отступая к жене, и символический смысл этого жеста был понятен даже идиоту. Его спина, широкая и напряжённая, стала щитом. Непроницаемым и нерушимым. И только тогда Драко заговорил. Не с криком. Не с угрозами. Он произнёс всего одно слово. — Вон. Глаза Нарциссы расширились. В них отразилось непонимание, шок, а затем — стремительно нарастающая паника. Её губы беззвучно зашевелились. Она сделала попытку улыбнуться, но это осталось попыткой. — Драко, милый, ты не… — Вон, — повторил он. Тот же тон. Его лицо не дрогнуло. Он не повысил голос, а просто констатировал факт. Её присутствие в их доме, в их комнате было фактом, подлежащим немедленному исправлению. Это спокойствие и абсолютная, ничем непоколебимая уверенность сломали что-то в Нарциссе. Последние остатки контроля и холодная, расчётливая маска, за которой она пряталась годами, рассыпались в прах. Привычное оружие — истерика, эмоции, игра на чувствах — обернулось против неё. Её сын не поддавался. Он был крепостью, и штурмовать её привычными методами было бесполезно. И тогда она сорвалась. По-настоящему. — Ты ослеп! — её голос превратился в пронзительный, хриплый визг. Она указывала дрожащим пальцем на Гермиону, стоявшую за спиной Драко. — Она всё подстроила! Всё придумала! Она ненавидит меня! Она хочет украсть у тебя всё: имя, состояние, меня! Неужели ты не видишь? Она маглорождённая выскочка, и её грязные трюки… Нарцисса захлёбывалась словами, её лицо покрылось красными пятнами, идеальная причёска рассыпалась, и тонкая прядь серебристых волос упала на лоб. Она была жалкой. И от этого — ещё более страшной в своей неприкрытой ненависти. Драко слушал. Он не перебивал. Не пытался успокоить. Он просто стоял, напоминая утёс, о который разбивались эти ядовитые волны. Его спокойствие на фоне её истерики было ошеломляющим. И самым страшным для неё свидетельством его выбора. А потом он сделал движение, которое окончательно перечеркнуло все её надежды. Не глядя, почти машинально, Драко завёл руку назад, нашёл ладонь Гермионы и обхватил. Его большой палец лёг на её повреждённое запястье и медленно, с бесконечным, немым сожалением погладил. И только тогда, не отпуская руки жены, он заговорил снова. — Я был дома, — сказал он просто и буднично. — Я слышал всё своими ушами с того момента, как ты назвала мою жену шлюхой. И до того, как решила преподать ей урок «воспитания». Нарцисса побледнела. Не просто побледнела — вся кровь отхлынула от её лица, сделав кожу серой, землистой, почти прозрачной. Её рот остался открытым, но звук застрял в горле. Её глаза метались от его ледяного лица к руке, нежно сжимающей ладонь Гермионы. И в её глазах появился настоящий, животный ужас. Ужас осознания. Она проиграла. Не просто войну. Нарцисса проиграла сына. В этой битве, которую она сама же и начала, не осталось места для перемирия. Она пересекла ту самую черту, за которой не было возврата. Драко больше не смотрел на мать. Он повернул голову, и его взгляд скользнул по догорающему шкафу, по чёрным, обугленным остаткам их сокровенных воспоминаний, и в его глазах мелькнула такая глубокая боль и отвращение, что по рукам Гермионы побежали мурашки. Это было их личное. Только их. И его мать… женщина, которую он годами оправдывал, которую защищал перед Гермионой, прося терпения… эта женщина не просто оскорбила его жену. Она вломилась в самый центр их вселенной, осквернила символы их любви, попыталась морально и физически уничтожить ту, кого он выбрал. Ту, кого любил. Ту, от которой хотел ребёнка. — Вон, — сказал он в третий раз. И в этот раз это была уже не констатация, а приказ. — Пока я ещё могу смотреть на тебя без отвращения. Нарцисса стояла секунду, будто парализованная. Потом отшатнулась и, не сказав больше ни слова, почти побежала к двери. Она не степенно шла, как обычно, она выскочила из спальни, ошпаренная, уничтоженная и сломленная. Громкий хлопок входной двери прозвучал как последний аккорд в симфонии краха. И только тогда, когда всё стихло, Драко сгорбился. Стальная непоколебимость, что держала его, ушла в один миг. Его плечи опустились. Он стоял спиной к Гермионе, и она видела, как напряглась его шея, как сжались кулаки у бёдер. Он дышал глубоко и неровно. Гермиона молчала. Вся её ярость, обида и боль — всё это ушло на второй план перед лицом его боли. Это была его битва. Его личная война между сыновьим долгом, искажённой любовью и той правдой, которую он так долго отказывался видеть. И он только что проиграл в ней мать. Ради неё. Она не смела нарушить эту минуту тихого крушения. Драко стоял так, может, минуту. Потом медленно, с невероятным усилием, выпрямился. И повернулся к ней. Он посмотрел сначала на шкаф. На чёрные, дымящиеся остатки, на обугленные стойки. Потом его глаза опустились на её запястье. На красные полосы, которые теперь отдавались тупой, ноющей болью. И тогда он сделал нечто, от чего у Гермионы перехватило дыхание. Драко опустился перед ней на колени. Не для того, чтобы что-то просить. Не для театрального жеста. Это было движение полного поражения, смирения и безграничного раскаяния. Он не смотрел ей в глаза. Драко наклонился вперёд и прижался щекой к её животу, туда, где, как они оба мечтали, когда-нибудь зародится новая жизнь. — Прости, — прошептал он. — Прости меня, Гермиона. Прости за то, что я был слеп, глух и глуп. За то, что годами заставлял тебя терпеть это… это издевательство. За то, что не защитил тебя. За то, что позволил ей… позволил этому случиться в нашем доме. В твоём доме. Он не оправдывался. Не искал причин. Он просто каялся. Принимал всю вину на себя. И в этом было столько искренней, мучительной боли, что слёзы, которых раньше не было, навернулись на глаза Гермионы. Ему было больно. Возможно, даже больнее, чем ей. Потому что её боль была от несправедливости и жестокости чужого человека. А его боль — от предательства самого близкого. От разрушения последнего призрачного моста к своему прошлому. Гермиона не смогла сдержаться. Она опустила ладонь ему на голову и погладила по волосам. Медленно и нежно, как гладят ребёнка, которому больно. По её телу прокатилась крупная, неконтролируемая дрожь. Та самая, что копилась всё это время, сдерживаемая адреналином и яростью. Комок подкатил к самому горлу, горячий и горький. Её ноги подкосились, и Гермиона опустилась на пол перед Драко. Она не села — она рухнула на колени и прижалась к нему, обвила его шею руками и спрятала лицо у него на плече. И разрешила себе, наконец, расплакаться. Не тихо, не сдержанно, а теми самыми, глухими, надрывными рыданиями, что выворачивают душу наизнанку. Она плакала из-за сожжённых воспоминаний. Из-за оскорблений, которые пришлось выслушать. Из-за боли на его лице. Из-за того, что их тихий, прекрасный вечер был так жестоко уничтожен. Драко не говорил ничего. Он просто держал её. Крепко и надёжно. Одной рукой он обнимал её за спину, прижимая к себе, другой гладил по волосам. Его губы были прижаты к её виску, и он шептал что-то нечленораздельное, успокаивающее, просто давая ей выплакаться, вывести из себя весь тот яд, что впустила в их дом его мать. Он стал её скалой, её гаванью в этом шторме, который сам же, по его мнению, и навлёк на них. Гермиона плакала долго. Очень долго, пока не закончились слёзы. Пока не осталась лишь пустота, усталость и чувство, будто рану, наконец, промыли от гноя. Её рыдания сменились тихими всхлипываниями, а потом и они стихли. Она просто сидела, прижавшись к нему, и слушала ровный, сильный стук его сердца. Драко почувствовал, что Гермиона успокоилась. Он медленно, бережно отстранил её на расстояние вытянутых рук и обхватил её лицо. Он аккуратно вытер большими пальцами остатки слёз под её глазами и заставил поднять на себя взгляд. Его глаза были снова серыми. Усталыми, полными боли, но ясными. И в них не было ни тени сомнения. — Никто, — сказал он тихо, но так твёрдо, что не оставалось сомнений, — и ничто не посмеет испортить нам сегодняшний день. Нашу годовщину. Понимаешь? Она кивнула. — Мы уедем отсюда, — продолжил Драко, и в его голосе Гермиона слышала оттенок деловой хватки, который так хорошо знала. — Сейчас же. Мы отправимся в тот самый ресторан, где было наше первое свидание. Мы закажем то же самое вино. А потом… потом мы поедем в отель. Самый лучший. И останемся там на столько, на сколько захочется. Он осмотрелся, и в его глазах вспыхнула решимость, смешанная с глубоким отвращением. — Этот дом… Я продам его. Я не хочу, чтобы ты вспоминала о том, что здесь произошло. Я куплю нам новый и защищу его такими чарами и заклинаниями, какими не смог защитить этот. И никто… чужой не переступит его порог. Его взгляд снова вернулся к обугленному шкафу. Он сжал челюсти, и Гермиона увидела, как напряглась мышца на его скуле. — А это… — он хрипло выдохнул. — Я соберу для нас… тебя новую коллекцию. В десять раз лучше прежней. В сто раз красивее. Каждый комплект будет напоминать нам о чём-то новом, прекрасном. Только… только прости меня. Пожалуйста. Гермиона подняла руку и прижала ладонь к его щеке. Его кожа была горячей, слегка колючей от щетины. — Ты не виноват, — прошептала она, и её голос был хриплым от слёз. — Ты не мог знать. Ты не мог предположить, что она… что она способна на такое. Ты любил её. И это… это делает тебя человеком, Драко. Но ты не виноват. Он закрыл глаза на секунду, прижавшись к её ладони, затем медленно поднялся с колен и мягко, но уверенно, поднял и её. — Пойдём, — сказал он тихо. — Уйдём отсюда. И, не оглядываясь на пепелище их прошлого, Драко обнял Гермиону за плечи и мягко, но неуклонно повёл из гардеробной. Из комнаты, где их любовь чуть не была отравлена. Впереди была ночь. Их ночь. И, как он пообещал, никто и ничто не смело было её испортить.

***

В новом доме пахло иначе. Не свежей краской и строительной пылью — всё это давно улеглось. Это был их запах, но вплетённый в новую, чистую канву. Запах старых книг, перекочевавших сюда из библиотеки пентхауса, смешанный с ароматом воска для полировки тёмного дуба и пионов в хрустальной вазе у лестницы. Запах кофе по утрам и едва уловимый шлейф его одеколона, теперь уже другого, более лёгкого, с нотами бергамота и сандала. Это был запах нового начала, намеренно созданный, чтобы не напоминать ни о чём, что осталось в прошлом. В новой спальне было огромное окно от пола до потолка, выходившее в частный, зачарованный сад, где даже ночью летали волшебные светлячки. Они построили новый дом на руинах старого. Гермиона стояла перед зеркалом. Она только что вышла из душа, и воздух в ванной был тёплым, влажным, наполненным паром и ароматом её геля с молоком и мёдом. Гермиона взяла флакон с кремом — новый, из той же серии, что и прежде, но купленный уже для этого дома. Жемчужно-белая субстанция таяла на её ладонях, и она начала медленно втирать её в кожу. От плеч к груди, где кожа была особенно нежной, по животу — плоскому и мягкому, по бёдрам. Это был её вечерний ритуал. Ритуал заботы о себе, о теле, которое принадлежало ей и ему, которое было свидетелем их любви и, возможно, в будущем… Но нет, она пока не позволяла себе забегать вперёд. Сегодняшний вечер был просто вечером. Тихим, мирным, их. Она сняла с вешалки бельё. Не хлопковый комплект для сна, а один из его подарков. Один из первых в новой коллекции, которую Драко начал собирать с фанатичным и трогательным упорством. Этот комплект был красным. Алый, как кровь, как страсть, как спелый гранат. Но не тот, что когда-то сгорел в пламени ненависти. Этот был другим. Совершенно другим. Из тончайшего, почти невесомого шёлка, который струился по коже, как жидкий огонь. И кружева… не чёрные, а того же алого оттенка, но такие ажурные, такие соблазнительные, что они скорее подчёркивали, чем скрывали. Бюстгальтер был практически декоративным: две чашечки держались на тонких, как паутинка, лямках, оставляли соски почти полностью обнажёнными. Трусы… трусы были скорее намёком на нижнее бельё, с открытой ластовицей и высокой, соблазнительной посадкой на бёдрах. Гермиона смотрела на своё отражение, и на её губах играла лёгкая и довольная улыбка. Она чувствовала себя прекрасной. Желанной. Любимой. И в безопасности. Абсолютной, глухой безопасности, которую давали не только защитные чары на доме, но и непоколебимая уверенность в том, кто стоит за её спиной. И тут дверь в ванную открылась. Гермиона увидела его отражение в зеркале. Драко. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки на груди. На нём были только тёмно-серые пижамные брюки, низко сидящие на бёдрах. Его торс был освещён мягким светом бра. Волосы были небрежно зачёсаны назад. А в его серых глазах горел тёплый огонь восхищения и… чего-то ещё. Чего-то хищного и нетерпеливого. Она встретила его взгляд в зеркале и притворно-укоризненно покачала головой. — Мистер Малфой, — сказала она, и в её голосе прозвучала игривая нота. — Вы нарушаете наши договорённости. Ванная комната во время вечернего ритуала — священная территория. И зайти без стука и предупреждения… Драко лишь хмыкнул в ответ. Глухой, низкий звук, полный мужского самодовольства и предвкушения. Он подошёл к ней сзади, и Гермиона почувствовала, как по её обнажённой спине пробежали мурашки от тепла его тела. Его губы коснулись её плеча. Гермиона вздохнула и на мгновение прикрыла глаза. Она почувствовала, как её тело отозвалось на это простое прикосновение лёгкой дрожью. Драко не спешил. Его большие, тёплые ладони обхватили её грудь сбоку, а большие пальцы нашли соски, уже напряжённые и твёрдые от одного его присутствия. Но он не просто положил на них пальцы, а сжал, мягко и уверенно. Гермиона ахнула, её колени подкосились, и она инстинктивно ухватилась за край мраморной раковины, чтобы не рухнуть на пол. В зеркале она видела своё лицо: глаза широко раскрыты, губы приоткрыты, на щеках яркий румянец. И его лицо над её плечом — сосредоточенное, с лёгкой, торжествующей усмешкой. Он смотрел не на её лицо, а на свои руки на её груди, на то, как её тело отзывается на его прикосновения. — Драко… — вырвалось у неё хриплым шёпотом. — Просто чувствуй. И он продолжил. Его большие пальцы начали двигаться. Он не просто сжимал. Он крутил её соски, нежно перекатывая их между подушечками пальцев, то усиливая давление, то ослабляя. Потом он ущипнул их — достаточно резко, чтобы острая, сладкая боль пронзила Гермиону. Она вскрикнула, её пальцы впились в холодный мрамор раковины. Всё это время его губы не оставляли её. Драко целовал её шею, то место за ухом, которое сводило с ума, и плечо. Его зубы слегка захватывали кожу, оставляя обещание лёгких синяков, которые завтра Гермиона будет скрывать под одеждой. Его дыхание обжигало её влажную кожу. Затем одна его рука оставила её грудь и скользнула вниз. По животу, задержалась на мгновение на пупке, а потом опустилась ниже. К краю тех самых откровенных трусов. Он не стал их стягивать или сдвигать в сторону, в этом не было необходимости. Он просто опустил ладонь ей между ног. Гермиона уже была мокрой, и Драко это почувствовал. Глубокий, довольный звук вырвался из его груди. — Моя прекрасная девочка… — пробормотал он, и в его голосе звучало восхищение. Он раздвинул её половые губы, уже набухшие от возбуждения. Подушечка среднего пальца легла на клитор — набухший, твёрдый и невероятно чувствительный. И он начал ласкать его. Сначала медленно, круговыми движениями, затем быстрее, с таким точным, безошибочным давлением, что её зрение поплыло. Гермиона застонала, и её бёдра начали двигаться навстречу его руке, ища большего контакта и более сильного трения. — Драко, пожалуйста… — простонала она, уже не помня о каких-то там договорённостях. Её мир сузился до его рук, губ и невыносимого, сладкого напряжения внизу живота. Но он внезапно остановился и убрал руку, и она чуть не заскулила от разочарования. Но прежде чем Гермиона успела что-то сказать, он развернул её. Резко, но не грубо. А затем прижал её спиной к холодной мраморной раковине, и она почувствовала его возбуждение сквозь одежду. Драко смотрел на неё. Его глаза были тёмными, почти чёрными от желания. Он поднял её ногу и потянул за пояс своих пижамных брюк, стянув их ровно настолько, чтобы освободить член. Он был уже давно готов. Длинный, толстый, с тёмно-красной, влажной головкой. Драко прижал его к её промежности, провёл между половых губ, потёр клитор, заставив её вздрогнуть всем телом и издать высокий, сдавленный звук. — Смотри, — приказал он тихо, и не было возможности ослушаться. Его голос был хриплым от страсти. — Смотри, как я вхожу в тебя. И Гермиона смотрела. Она видела, как головка его члена надавливает на её вход, как её тело, влажное и готовое, немного поддаётся, а потом жадно принимает его. Когда Драко был полностью внутри, они оба замерли на секунду. Дышали в унисон, прижимаясь лбами. Его глаза были прикрыты, её — широко раскрыты. А потом он начал двигаться. Сначала медленные, глубокие толчки, которые заставляли Гермиону скулить и цепляться ногтями за его плечи. Драко всё ещё прижимал её к раковине, и это создавало странный, возбуждающий контраст с жаром внутри неё. Он смотрел ей в глаза, и в его взгляде была вся вселенная: любовь, желание, обладание, благодарность. — Ты… моя… — выдыхал он с каждым толчком. — Вся… моя… Драко отпустил её бедро, но не дал ей потерять ритм. Его рука снова поднялась к её груди, и он ущипнул напрягшийся сосок, а потом наклонился и… лизнул. Это было слишком сейчас. Гермиона застонала: она была на грани. Её внутренние мышцы судорожно сжимались вокруг его члена, предвкушая разрядку. Когда Драко вышел из неё, она чуть не зарыдала от потери. Но он не дал ей опомниться. В одно движение он подхватил её под бёдра и поднял. Гермиона обвила его талию ногами, а руками обхватила шею. Драко держал её легко, как будто она ничего не весила. Несколько быстрых шагов — и они вышли из ванной, пересекли спальню. Он опустил её на кровать, не выпуская из объятий, и навалился сверху, снова войдя в неё одним мощным, уверенным движением. Теперь его движения были другими. Не медленными и глубокими, а мощными, сильными и почти яростными. Он трахал её так, будто хотел оставить только себя. Только этот момент. Кровать скрипела в такт его толчкам. Воздух был наполнен звуками соединения их тел, её стонов и его тяжёлого дыхания. — Ты такая мокрая, любимая… — прошептал он, его голос был грубым, полным наслаждения. — Знаешь, как я этого хотел? Весь день? С самого утра, когда увидел, как ты пьёшь кофе в этом своём халатике… Я думал о том, как войду в тебя… как ты будешь кричать… Его слова были пошлыми, грязными, но от этого ещё более возбуждающими. Они лишали Гермиону последних остатков стыда, заставляя отдаваться ему полностью, без остатка. Она отвечала ему, бормоча что-то бессвязное, цепляясь за него, поднимая бёдра навстречу каждому толчку. Его ритм участился и стал отчаянным. Он зарычал что-то нечленораздельное ей в губы, потом захватил её рот в поцелуй, жадный, властный, беспощадный. И в этот самый момент он достиг кульминации. Его тело напряглось, Драко глухо застонал прямо ей в рот, и она почувствовала, как его горячая сперма заполняет её, пульсируя глубоко внутри. Это ощущение, его сдавленный стон и её напряжение — всё это подвело Гермиону к краю. Она прижалась губами к его плечу и закричала, впиваясь ногтями ему в спину. Драко рухнул на неё, тяжело дыша. Они лежали так несколько минут, просто пытаясь прийти в себя. Они были счастливы. В своём новом доме, с новыми стенами, которые хранили только их смех, их споры о книгах, их тихие вечера и такие вот страстные ночи. Они усердно, день за днём, копили новые воспоминания, намеренно яркие и прекрасные, чтобы затмить собой тень прошлого. И, глядя на его расслабленное, почти мальчишеское лицо рядом на подушке, на его руку, лежащую у неё на животе, Гермиона думала, что, возможно… возможно, пришло время для чего-то нового. Для того, что станет итогом их обоих. Естественным, прекрасным продолжением их любви. Для того, чтобы его рука лежала не на плоском животе, а на округлившемся, несущем в себе новую жизнь. Мысль эта больше не была страшной. Она была тёплой, сладкой и полной надежды.

***

А что же Нарцисса? Драко, как и обещал, оградил жену от матери полностью и окончательно. Он использовал не только личную волю, но и власть Главы рода — власть, которую он унаследовал после смерти Люциуса и которую до сих пор использовал с осторожностью. На сей раз осторожности не было. Он вызвал мать на официальную, холодную встречу в нейтральном месте — в конторе семейного адвоката. Он не кричал. Не обвинял. Он издал приказ. Нарцисса Малфой, урождённая Блэк, должна была в течение месяца перебраться в их фамильное поместье на юге Франции. Она лишалась неограниченного доступа к семейным счетам в Гринготтсе (щедрое содержание обеспечивалось, но под отчёт). И главное — ей запрещалось под страхом полного лишения денег и разрыва всех связей упоминать имя Гермионы Малфой в любом контексте, публичном или частном. Она не смела обсуждать, критиковать или интересоваться женщиной, которую он выбрал. Эта женщина перестала для неё существовать. Нарцисса, бледная как смерть, с глазами, полными ледяной ярости и невероятной боли, отказалась от какого-либо общения с ним. Она приняла его условия с молчаливым, надменным презрением и уехала. И Драко… Драко иногда, в тишине своего кабинета, чувствовал тяжёлую, глухую боль в груди. Боль потери. По той матери, которую он любил, по той иллюзии семьи, что окончательно рассыпалась. Но рядом с этой болью всегда была уверенность. Он понимал: не утверди он эти границы так жёстко и бесповоротно, его собственная семья — та, что начиналась с Гермионы в этой тихой спальне, — могла бы перестать существовать. Поэтому он выбрал. И никогда не сомневался в правильности выбора. А Нарцисса, сидя на залитой солнцем террасе в своём французском изгнании, иногда, в редкие мгновения слабости, смотрела на цветы и думала. Не о сыне. А о муже. О Люциусе. И в её голове против воли возникал вопрос: а как бы сложилась её жизнь, если бы Люциус защищал её так же бескомпромиссно и яростно, как Драко защищает свою грязнокровную жену? Если бы он стал стеной между ней и жестоким миром, а не тем, кто подталкивал её в самую его гущу? Если бы его любовь была сильнее его амбиций? Но эти мысли были ядовитыми. Они подтачивали тот фундамент ненависти и высокомерия, на котором она строила своё существование. Поэтому она тут же, с привычной силой воли, гнала их прочь. Искажала их в своём сознании. Нет, её сын не защитник. Он — предатель. Предатель крови, традиций и своей матери. Он ослеплён похотью и слабостью. Вот кто он. И, презрительно поджав тонкие, бледные губы, она отворачивалась от солнца и уходила в прохладные, полутёмные комнаты, полные призраков прошлого, которые были её единственными спутниками. Её одиночество было великолепным и абсолютным. Таким, каким она, в глубине души, возможно, всегда и хотела его видеть — без тех, кто мог бы её ранить. Но и без тех, кто мог бы её спасти.