pantalone’s paragon.

лаборатория. тусклый красный свет, в руках доктора странный инструмент в футляре. панталоне стоит напротив, глаза горят нездоровым восторгом, пальцы нервно приподнимают корпус инструмента и прижимают к груди. он не слышит дотторе. всё его внимание приковано к скрипке, поразительно подходящей под его представления о идеальном оружии. — она прекрасна. — короткая фраза панталоне вынуждает дотторе замереть, не от похвалы его творения, а от интонации. в ней нет привычной многослойной иронии, нет лести или сарказма. панталоне искренен. дотторе переменяется в лице, медленно, поднимает взгляд на лицо панталоне, будто проверяет действительно ли он это сказал. — ты запомнил, что я играю. — как я мог забыть ту ночь, с твоим настоящим проявлением эмоций. — губы дотторе расползаются в неловкой улыбке. в нём сквозит что-то лихорадочное, как будто он сам не до конца контролирует, что скажет дальше. — излучаемые частоты нейтрализуют любые небесные частоты до тех пор, пока ты играешь на скрипке. — чарующе. спасибо, дотторе. но как я мог бы отблагодарить тебя? — неожиданность от слов панталоне отражается в предвестнике так ярко, что кажется, будто в его глазах отражается не красный свет ламп, а что-то совсем иное. — к сожалению, это я должен тебя благодарить, всё-таки погашение моих долгов тобой - это социальная конструкция и этот подарок должен скомпенсировать случаи, когда я увеличивал бюджет на оборудование… — это что, твой первый раз, когда ты кому-то что-то даришь? — панталоне хитро щурится, прямолинейность его вопроса сбивает собеседника с толку. — тебя это смутило? — нет. разве что от предвкушения. я наконец-то могу понять, каково это: создавать не для науки. не для мести. а чтобы увидеть, как ты улыбаешься. не той улыбкой, которой ты улыбаешься послам. — тишина. речь доктора дополняет только шипение колб и далёкий гул механизмов, — если в этом смысле, то, да, это мой первый раз. если хочешь отблагодарить, то мне нужно кое-что другое. что-то, что ты не раздаёшь направо и налево. что-то настоящее. — в раздумьях доктор выдерживает небольшую паузу, — сыграй мне. здесь, прямо сейчас. в этой лаборатории, где больше никто не услышит. и если мелодия будет достаточно честной, достаточно жадной, достаточно душевной, тогда, может быть, я решу, что благодарность принята. снова поражающая тишина. слышно только гудение инструмента в руках панталоне, как будто он уже ждёт прикосновения. — что ж, в таком случае, запомни каждый момент моей игры. вероятно, следующая такая возможность подвернётся не скоро. дотторе стоял неподвижно всё время. ни единого движения, кроме едва заметного дрожания. как будто он заставлял себя не вмешиваться, не схватить смычок, не прикоснуться к нему прямо посреди сонаты. когда последняя нота растворилась в холодном воздухе лаборатории, он не сразу ответил. только смотрел. долго. даже слишком долго. мысли доктора погрузились в воспоминания. — ах, тогда, на том приёме в ли юэ ты играл не для публики. ты играл, чтобы унизить одного из послов цисин, который слишком громко говорил о том, как «снежная империя не понимает искусства». ты выбрал эту же сонату и играл её так, будто каждое мгновение было ударом хлыста по его самолюбию. а когда закончил - ты улыбнулся. холодно, почти жалостливо. не так, как сейчас. — взгляд дотторе не отрывался от изящного образа предвестника, улыбка по прежнему сохранялась на его лице. искренняя. почти виноватая. — я тогда стоял в тени. поэтому могу сказать, что ты играешь с разным чувством одну и ту же сонату для разных людей, — доктор резко замолчал. словно сам испугался того, что сказал. панталоне усмехнулся. тихо, почти ласково, аккуратно положил скрипку обратно на бархатную подставку, пальцы скользнули по грифу напоследок, словно прощаясь с инструментом. — когда ты сейчас провёл смычком и услышал, как эта штука буквально выключает божественную благодать в радиусе нескольких метров... что ты почувствовал первым вот здесь? — касается пальцем собственной груди, там, где сердце. молчание. взгляд доктора теперь хищно-любопытный, как у учёного, который только что заметил, что подопытный внезапно начал демонстрировать поведение, неописанное ни в одной из предыдущих работ. — полагаю, ты рассчитываешь на ответ «ощущение власти» или «желание вселять страх всякому, против кого направлено оружие», ведь в этом вся прелесть инструмента. — панталоне наклоняется чуть ближе, голос становится тише, почти шёпотом, — но, когда я сегодня провёл смычком в первый раз, меня интересовала только твоя реакция. панталоне не шутит. не притворяется. он ждёт. и в его глазах, та же самая лихорадка, которую дотторе обычно видит в зеркале после особенно удачного эксперимента. — что ж, твоя скрипка не фальшивила. и ты тоже сегодня не врёшь, — внезапное признание бросает в дрожь и смогло в моменте осадить даже такого хладнокровного человека, как дотторе. и это поражает больше всего. он находит в себе силы только наклониться ближе, так близко, где начинается ухо. — ты ведь искренен, правда? — голос падает до хриплого шёпота. пальцы сжимаются на воротнике тёмной рубашки панталоне. — сомневаешься во мне? — панталоне аккуратно разжимает чужие пальцы на своём воротнике, берёт руку в свою. осторожно, но уверено. подносит к губам. не целует. касается губами тыльной стороны ладони, задерживается там на секунду дольше, чем нужно. — твои пальцы дрожат. — уголки губ изгибаются в едва заметной улыбке, но очень довольной такой физиологической реакцией. в мыслях дотторе осталась только глубокая, почти болезненная сосредоточенность, как у человека, который наконец-то получил разрешение прикоснуться к единственному в мире экземпляру, к которому так влечёт, но на него можно было только смотреть. — я ждал подходящего момента, как этот, годами. с того самого вечера в ли юэ я начал коллекционировать каждый твой жест, каждую интонацию, каждый раз, когда ты позволял себе чуть больше, чем следовало бы. и теперь ты здесь. в моей лаборатории, — осознание происходящего пугает даже дотторе, но больше всего его пугает, что он может спугнуть то, чего так долго добивался. точнее, кого. но дыхание становится отрывистое больше не от страха, а от ожидания и нетерпения. — скажи мне, о чём ты думаешь прямо сейчас. панталоне до этого момента мог только догадываться, какие на самом деле чувства питает к нему давний знакомый, вернее сказать, даже товарищ. он не хотел знать, точнее, правда его пугала. в этот вечер он собственными руками разрушал каждый слой, который ты так тщательно выстраивал годами. через шёлк, через шерсть, через гордость, через страх показаться уязвимым. но сегодня терпение иссякло и всё иначе. голос теперь тише, чем когда-либо за весь вечер - почти интимный шёпот, предназначенный только для пространства между двумя лицами. — я бы прижал тебя спиной к этому столу - прямо сюда, где лежит скрипка, которую я только что ласкал пальцами. чтобы ты чувствовал холод металла грифа у себя под лопатками. — рука скользит по чужой взволнованной груди, поверх рубашки, ладонь ложится ровно над сердцем. он не гладит - он просто держит, ощущая каждый удар. — я не буду срывать с тебя одежду. не сегодня. сначала я хочу научиться чувствовать тебя через неё. рука медленно скользит вверх к шее. большой палец ложится на ямку между ключицами, там, где бьётся пульс. не давит. просто лежит. чувствует каждый удар. синхронизируется с ним, как будто настраивает инструмент перед самой важной мелодией. доктор не отстраняется. ждёт. дышит в унисон. дотторе издаёт резкий, почти удивлённый выдох, когда его тело внезапно оказывается прижато к холодному металлическому столу лаборатории. стеклянные колбы рядом дрожат от удара, одна из них тихо звякает о другую. он инстинктивно пытается упереться ладонями, но панталоне уже сидит сверху, не дающий ни малейшего шанса вывернуться без серьёзной борьбы. дыхание сбивается - не от боли, а от внезапного переворота реальности: тот, кто всегда был хищником в своих фантазиях, теперь лежит под тем, кого он годами мысленно прижимал к стенам и столам. холодные пальцы панталоне скользят по его спине. медленно, с намеренным нажимом ногтей. дотторе невольно выгибается дугой. не от боли. от резкого контраста: холод кожи против жара, который уже разливается по его собственному телу. ногти оставляют тонкие белые следы, которые тут же краснеют. доктор делает слабую попытку пошевелить плечами - не для того, чтобы сбросить, а чтобы почувствовать, насколько крепко его держат. ощущение веса на пояснице, давление бёдер, холодные пальцы, которые теперь скользят ниже, к пояснице, надавливая на позвонки один за другим - это бьёт по нервам. дыхание становится неровным, прерывистым. тело напряжено до предела: мышцы спины и плеч дрожат мелко, но не от сопротивления, а от переизбытка ощущений. панталоне запрокидывает его голову назад - хватка в волосах железная, пальцы впиваются в кожу головы так, что боль смешивается с жаром и отдаётся где-то глубоко в позвоночнике. зеркало напротив - большое, старинное, в тяжёлой раме, покрытое тонким слоем лабораторной пыли и химических пятен - теперь отражает их обоих. собственное лицо дотторе: потрескавшиеся губы, глаза, в которых уже нет ни следа привычной театральности - только голая, жадная нужда. расширенные зрачки, которые почти поглотили радужку. волосы растрёпаны чужой рукой, шея выгнута под неестественным углом, а на коже уже проступают красные следы от ногтей. хватка в волосах ослабевает. не полностью, а ровно настолько, чтобы дать возможность подняться. всё ещё дрожит мелкой дрожью, мышцы спины и плеч напряжены после удержания в одной позе. панталоне тянет его за собой к дивану, опускает на колени, притягивая между бёдер. руки доктора бледные, с тонкими шрамами и следами химических ожогов, пальцы сначала касаются бёдер снаружи, через ткань брюк. дотторе понял панталоне без слов. ладони ложатся плотно, сжимают не грубо, но достаточно сильно, чтобы почувствовать давление. начинает поглаживать вверх-вниз, медленно, как будто изучает каждую складку материала. он наклоняется ближе, губы почти касаются ткани над пахом: не целует, а просто выдыхает горячо, позволяя теплу пройти сквозь брюки. его пальцы наконец доходят до молнии - медленно тянут её вниз. ладонь обхватывает основание. начинает двигаться: медленно, ритмично, вверх-вниз, надавливая. касается губами. движение плавное, контролируемое, но жадное. издаёт тихий, приглушённый звук - не стон, а довольный, низкий гул в горле, который отдаётся вибрацией. рука двигается в такт губам. сжимает у основания, поглаживает. второй скользит по внутренней стороне бедра. он хочет, чтобы его видели: как его губы растягиваются, как щёки втягиваются, как принимает глубже, как руки дрожат от желания угодить. доктор на мгновение замирает - губы всё ещё касаются панталоне, но он не двигается. решает посмотреть вверх и ловит сдержанный, почти высокомерный взгляд. взгляд бьёт по нему сильнее, чем любые пальцы в волосах: в нём нет жалости или страсти, а только спокойное, холодное любопытство, которое он всегда хотел видеть, но боялся до дрожи. дотторе издаёт короткий, приглушённый звук - всхлип, когда рука впивается в его волосы на затылке. он не сопротивляется - наоборот, тело подаётся вперёд, подчиняясь давлению, пока его губы снова обхватывают целиком. голова прижата к паху до предела. горло сжимается рефлекторно, каждый раз, когда надавливают сильнее, и это вызывает новый приглушённый всхлип. вот-вот и он заплачет. тихо, но безостановочно. слёзы начинают течь не от боли, а от переполняющих чувств: от унижения, от возбуждения, от того, что именно так смотрят на него. слёзы капают на чужие бёдра, стекают по подбородку. теперь уже ручьями по щекам, по шее, капают на пол лаборатории. он начинает всхлипывать открыто: короткие, рваные звуки, похожие на скулеж. тело выгибается, бедра невольно подаются вперёд, как будто хочет взять ещё глубже, ещё жёстче. но доктор на грани. он на грани. на грани оргазма, хотя его даже не трогают ниже пояса. от взгляда, от хватки, от унижения, от того, что его заставляют плакать. снизу он напряжён до боли, но не смеет прикоснуться к себе - только к панталоне. доктор чувствует этот последний, резкий толчок - глубоко, до самого конца. и в ту же секунду хватка в волосах становится невыносимо сильной. он не может отстраниться. только принимает - всё, целиком. панталоне отпускает чужие волосы - медленно, почти лениво, мягко отодвигает его голову. — теперь твоя очередь. я не буду прикасаться к тебе. сделай это без рук. на одной мысли обо мне. дотторе замирает. брюки натянуты до предела, но доктор не пытается расстегнуть ремень. он смотрит на ехидный взгляд, с интересом смотрящий на него сверху. смотрят на него, как на вещь, как на трофей, как на сломанную игрушку, которую наконец-то довели до нужного состояния. он издаёт тихий звук, почти скулеж. тело начинает мелко трястись. бёдра напрягаются, спина выгибается, он отрывисто дышит. и вдруг резкий, судорожный выдох. он сделал это. без единого прикосновения. он медленно опускает голову. просто сидит у чужих ног, как побитая собака. но в нём нет ни намёка на протест, ни попытки спрятаться. только обнажённая, почти детская открытость - та, которую он никогда никому не показывал, даже себе. — теперь ты видишь меня настоящего. без лжи, открытого и одержимого. человека, беззащитного перед твоим взглядом. готового жить только ради того, чтобы ты продолжал смотреть на него именно так. — доктор немного приподнимается, чтобы приблизиться к лицу панталоне. губы почти касаются чужих, но не целует. он вздрагивает, когда панталоне сокращает расстояние - не резко, а именно так, как всегда делает: спокойно, уверенно, без единого лишнего движения. он не отвечает сразу, сначала просто принимает: губы дрожат, приоткрыты, мокрые от слёз и всего, что было до этого. панталоне улыбается. довольно, насмешливо прямо в поцелуй, и дотторе отвечает медленно, страстно, но с той же послушной осторожностью. целует так, будто это единственное, что ему разрешили делать в жизни, и он хочет запомнить каждую секунду. последний, медленный причмок, почти ленивый, как будто это был просто прощальный жест. панталоне наклоняется к самому уху доктора, губы едва касаются мочки, и шепчет издевательски ровно, с той самой улыбкой, которую он приберегает для людей, которых только что разорил до нитки: — спасибо за скрипку. будто между ними ничего не было. ни слёз, ни скулежа, ни обнажения души. только скрипка. только подарок. только вежливая благодарность после деловой встречи. панталоне приподнимается легко, грациозно, застёгивая брюки. волосы доктора чуть растрёпаны, но он уже проводит по ним ладонью и всё снова на месте. панталоне бросает на него один короткий взгляд сверху-вниз, с лёгкой снисходительной улыбкой. потом поворачивается к столу, берёт ту самую скрипку в футляре, протирает её край рукавом, как будто стирая с неё пыль. или воспоминания. тишина в лаборатории становится оглушительной. панталоне наконец поворачивается обратно - уже полностью собранный, как всегда. рубашка застёгнута, воротник идеален. подходит ближе, наклоняется ровно настолько, чтобы снова коснуться щеки дотторе кончиками пальцев. — не сиди здесь всю ночь, второй. ты же не хочешь, чтобы твои сегменты увидели тебя... в таком виде. — тихо, почти ласково, но с той же издёвкой в голосе. палец скользит по нижней губе дотторе, стирая остатки слюны и слёз. панталоне разворачивается и идёт к двери. неспешно, как будто только что закончил обычный деловой разговор. дверь тихо щёлкает за ним. шаги удаляются по коридору. ровные, уверенные, как всегда. дотторе остаётся один.