чужая рука грубо схватила шэ ли за воротник, а затем с силой припечатала к перилам. хэ тянь нависал сверху, его тёмные глаза горели холодной яростью. одной рукой он держал шэлли за шею, прижимая к ограждению, и от этого давления шэ ли почти наполовину свесился в лестничный пролёт. внизу, этажом ниже, мелькали фигуры учеников, но им не было никакого дела до того, что происходило наверху.

огромная люстра дробила свет на тысячу осколков, что скользили по паркету и плечам дам в тяжелом шелке. федор стоял у колонны, наблюдая за целью. его пальцы едва заметно поглаживали край бокала, взгляд был холоден и сосредоточен: он считал секунды до нужного момента.

луна давно сменила вечерние сумерки, поглощая улицы йокогамы бледным светом. в этом районе, вдали от шумных магистралей и неоновых вывесок, время словно застыло. осаму по старой памяти свернул в нужный переулок. бар был всё тем же: уютный с приглушённым светом ламп и стойкой из тёмного дерева. хозяин, молчаливый старик, лишь кивнул, ставя перед постоянным, хоть и давно не появлявшимся гостем, стакан с водой.

ночь стояла абсолютная, будто весь мир за стенами камеры вымер. осаму сидел, прислонившись спиной к стене, колени подтянуты, пальцы лениво перебирали цепь наручников, словно играли на невидимой арфе. фёдор напротив - прямая спина, руки сложены на коленях, но в его глазах уже не было той ледяной уверенности, что днём. ночь была живой, бархатной бездной, что обнимала, как мать, забывшая о милосердии.

поздняя ночь обволакивала комнату густой темнотой, в которой любые движения таяли, как воск свечи. телефонная трубка, теплая от ладони, связывала фёдора, лежащего на смятых простынях, и гоголя, сидящего в кресле. разговор о душе и её материальности давно ушёл в сторону, как река, что сворачивает в лес, оставляя за собой лишь эхо вопросов.