Still With You

After dark — Mr. Kitty

      Октябрь никогда не казался Чонгуку чем-то особенным, скорее скучным, серым, мерзким и липко-противным. Он не желал открывать глаза, ведь солнце не помешало его комнату, вместо него над людьми грозно зависли тяжёлые серые тучи. Кажется, такие массивные, что даже не сдвигаемы, ведь их расположение всегда оставалось одинаковым, будто на рисунке человека с каким-нибудь психическим расстройством. Чон не мог предугадать, когда пойдет дождь, ведь прогнозы всегда были разными. Поэтому зачастую бродил по улицам в мокрой одежде, после, обязательно болел, и несмотря на боль в висках, озноб и гигантскую усталость, соблюдал привычный режим дня, который в такие моменты казался ему невероятно сложным, ненавистным. Чонгук ненавидел октябрь потому что все вокруг было мокрым, голым и невероятно уродливым. И где бы он не находился в этом октябре, ни одно из мест не могло его согреть. Приходилось надевать килограммы одежды, которые сковывали его свободу, но абсолютно не защищали от ветра. А этот же ветер почему-то всегда дул ему именно в лицо. Осень, и именно этот месяц, над ним смеялись, издевались и ни капли его не жалели. Осень пыталась его утопить в дожде.       Однако, он любил лето. Теплые ночи, холодный алкоголь, свободная и лёгкая одежда. Нежное дуновение ветра в спину. Яркое солнце, что всегда следовало за ним. Чонгук абсолютно всегда угадывал, когда пойдет дождь и даже если промокал, это вызывало в нем улыбку. Вокруг все сверкало и блестало так, как только могло в его изначально тусклом мире. Чон Чонгук был тем человеком, который не замечает тайную и скрытую красоту, ему даже не интересно было пытаться ее разгадывать, прикинуться. Он был человеком, который не способен что-то к кому-то или чему-то чувствовать больше, чем следует, чем стандартно дозволено.       Октябрь всегда казался Юнги чем-то невообразимо прекрасным, уникальным и родным одновременно. Он обожал темное небо, что не слепило его глаза и не давило на голову. Холодная, дождливая погода вселяла в него силы и словно бы перезагружала для новых дел. В такую погоду, даже если он промокал до нитки, ему было приятно. Капли нежно гладили его по волосам и щекам, ветер дул только в спину, укладывая светлые волосы. Мин редко болел после таких прогулок, а если такое происходило, он давал себе время отдохнуть, как в детстве. Ему нравилось наблюдать голые деревья, на которых кое-где осталась разноцветная листва. Перешагивать лужи, смотреть как в них отражается горящий теплым светом фонарный столб. Его щеки были розовыми от холода, но это не мешало ему сохранять в себе едва заметную улыбку от переполняющих его чувств.       Однако, он ненавидел лето. Ему становилось плохо от жары, рябило в глазах от солнца, мучила усталость и буквально было сложно дышать. Его голову ломали странные мысли, а тело не находило сил даже на простую ходьбу около дома. Было тяжело сфокусироваться на чем-то, а голоса за окном только раздражали. Насекомые, громкая музыка и смех, жара и ненавистное солнце мучили его, дёргали за нервы. Мин Юнги был там человеком, который проникается чем-то загадочным, но терпеть не может что-то общепринятое и желаемое, одним словом, поверхностное. Он был человеком, который способен слишком много к кому-то или чему-то чувствовать.       Между Чон Чонгуком и Мин Юнги нет ничего общего. Кроме, разве что, общей неприязни и тихой ненависти. Они колоссально разные, как июль и октябрь. Поэтому даже сейчас, пока Юнги лежит на мёрзлой земле под подушкой из травы и листьев, Чонгук сидит на бордюре и курит. Прошло ровно три минуты с тех пор, как они закончили драться. У Чонгука разбита губа и горький дым только увеличивает боль от прикосновений, а на фильтре сигареты остаются следы крови после каждой затяжки. Болят костяшки пальцев и ребра, голова медленно проходит. Тем не менее, лучше морозить один только зад, чем все тело. Поэтому он спокойно сидит, смотря то на темное небо, то на дым от сигареты, то на Юнги, чтобы убедиться, дышит ли он вообще.       Сам же Мин пачкает свои блондинистые волосы в грязи от листьев. Холод от земли его приятно остужает и постепенно приводит в чувства. Карие глаза уставше разглядывают небо. У него болят руки, костяшки, разбита бровь и от нее по виску остался след от капли крови, которая быстро застыла от холода. Болит в груди и где-то на уровне живота. Ему всегда после драки с Чоном доставалось больше. Он знает, что ему будет больнее, что он упадет первым и встать не сможет ещё много времени. Но это никогда не мешает ему первым же распускать кулаки и эту драку развязывать. На этот раз все, как обычно, началось с того, что Чонгук его задирал, а Юнги, конечно же, отвечал в несколько раз жёстче. После чего, обязательно получал такой же нелицеприятный ответ и толкал старшего в грудь, а дальше уже всё само собой. Возможно, они даже не совсем и помнят, какая тема стала причиной такого количества синяков. Возможно, они уже из-за нее когда-то и дрались, а может быть и нет. Это все неважно.       Единственная мысль, которая всегда оставляет на лице блондина слабую улыбку, это то, что может быть, он и не такой сильный, зато огрызается уж точно в несколько раз лучше Чона. Ему достались слабое тело, но очень острый язык и некое отсутствие ощущения опасности. Иначе не объяснить, почему он всегда соглашается на эту потасовку и совершенно не думает, что когда-то Чонгук может вложить в удар больше силы.       Небо сегодня очень спокойное, тихое, ветер к концу дня утихает и все вокруг кажется таким игрушечным. Как декорации театра, которые не двигаются, пока не начнётся второй акт. Юнги хочет закрыть глаза и заснуть прямо здесь, а на думать о том, что ему ещё подниматься, как-то шагать до дома двадцать минут, объяснять свой вид маме и идти завтра в университет, когда утром боль увеличится в несколько раз. Почему-то, Чонгук никогда его не оставляет в таком состоянии, ждёт, когда младший встанет и потом только уходит сам. Но наверняка это потому что он просто не хочет проблем или сесть за убийство парня, которого утром найдут избитого и замёрзшего насмерть.       Чон докуривает сигарету, бросает окурок в кусты и вытирает рукой губу, морщась от боли. Это прямой знак, что время Юнги на релаксацию постепенно подходит к концу. Хотя на самом деле, он так ждал его как десять минут, так и сорок. Молча сидел и ждал. Но Мин сам все понимает и не торопясь сначала просто садится, а через минуту и встаёт на ноги. Старший встаёт следом. Оба смотрят друг другу в глаза, читая последние колкости на прощание вместо «спокойной ночи» или «сладких снов». А потом разворачивается в разные стороны и идут своими дорогами. У них точно нет ничего общего, абсолютно ничего. На друг друга даже время тратить не хочется, нужно перестать замечать и даже реагировать на эти жалкие попытки привлечь внимание или самоутвердиться за чужой счет. Обязательно нужно, но завтра. Вот завтра Юнги ему на последок выскажет и точно перестанет. А Чонгук ему в последний раз ответит и точно сфокусируется на чем-то другом. Тогда послезавтра.

***

      Утро следующего дня наступило чрезвычайно быстро. Может быть потому что Чонгук той ночью не спал. Он долго ходил мимо дома, просто чтобы переступить порог уже тогда, когда отец спит. Но к сожалению, ему не повезло. Поэтому любимый папаша сорок минут кричал на весь огромный дом, что его отпрыск последнее отребье и сплошной позор фамилии. Ничего нового, можно в принципе сфокусировать взгляд на вазе и уплыть мыслями далеко, но у парня никогда это не получается. Слова родителя его всё-таки задевают, как бы он не пытался делать вид и убеждать себя, что ему плевать. Мама Чонгука выбрала карьеру вместо замужества, а потом и нового мужчину вместо сына. Он ушла из дома, когда ему было десять, первый год поддерживала связь, приезжала, потом уехала в Италию, вышла замуж и сын ей стал совсем неинтересен, так как любовник, лет на восемь младше ее, такое бы не принял с радостью. Да и отец юноши, Чон Коджин, считал что женщина сплошной пример вульгарной жизни для их ребенка. Хотя сам же и обратил на нее внимание из-за этой же вульгарной жизни. Так что, что бы Чонгук не делал, он весь в мать. Все эти драки и синяки, это одно большое доказательство его незрелого характера, бунтарства и невоспитанности, которые неприемлемы для будущего директора компании. Да, он хорошо учится, самостоятельный и имеет связи в университете, в городе, находчивый и умный, но он не тот самый сын в костюме из Гарварда и готовым бизнес-планом лет на семь, о котором мечтают такого рода родители. Чонгук — пятно на идеально белоснежной рубашке своего отца.       Его синяки только расцвели, раны стали ощущаться отчётливее и эта тупая ноющая боль стала его провожатой день ото дня. Чон много с кем дрался, но Юнги всегда бьёт более точно и цепко, как агрессивный кот, который накидывается с острыми когтями. Но Мина сегодня нет. Они учатся на разных факультетах, в одном университете и поэтому иногда пересекаются. После подобных ночных прогулок они друг друга не замечают пару дней, потом терпения не хватает и все заново. Синяки не успеют заживать, как появляются новые. Обычно, младший наутро старается появляться в учебном заведении, ведь как он может своим гордым видом не мазнуть грязью по самовлюблённости Чон Чонгука? Однако, бывают и такие случаи, когда его состояние ему важнее. В такие дни старшего иногда навещают мысли, не ударил ли он куда-то особенно сильно? Но потом тут же их отгоняет, даже если и да, то по делом коротышке.       Звонкий голос преподавателя велит им уходить из аудитории по своим делам, тембр бьёт по ушам, но вместо раздражения, приносит волну радостных криков. Толпа подростков покидают лекцию без единой капли знаний, что они услышали за восемьдесят минут. Чон, конечно, идёт за ними, следующая пара это английский язык и можно его в принципе, прогулять, посидеть в парке или просто сесть в библиотеке, спрятаться за полками и листать книгу, которая попадется на глаза первой. Но на глаза Чонгука попадает не книга, а проходящий мимо Мин Юнги. Они бегло встречаются прожигающими взглядами и через пару секунд расходятся мимо друг друга. Наверное, всё-таки, будет библиотека, думается старшему.       Мин Юнги для него не более, чем развлечение, — убеждает себя Чонгук. Просто так совпало, что он всегда попадается под руку. Так совпало, что он обожает брюнетов, а этот вшивый блонд его всюду преследует. Что эти лисьи глаза, режущие плоть, смотрят слишком проницательно. Чонгук любит воспитанность и порядок, когда каждый знает свое место. А этому будто закон не писан, будто он на него плевал. Он никогда не умеет замолчать вовремя и это задевает. Мин Юнги будто сугроб посреди летнего пейзажа — его хочется стереть и приручить. Но очень часто бывает, что если тронуть сугроб, то замёрзнешь сам. Что когда пытаешься приручить, то привязываешься и выходит наоборот. Чон это отрицает, но чем дольше режешь ядовитый куст, тем сильнее хочется яда.       — Я бы на твоём месте давно тайком бы заснял, как он тебя избивает, чтобы потом шантажировать его деньгами, — кривит рот одногруппник, Ким Сокджин, как только они отходят на более дальнее расстояние. — Нам все равно без разницы на выговоры и учеты, а вот для таких богатеньких это почти что сломанное будущее.       — Не хочу проблем. Подлость это последнее оружие, хоть и не всегда худшее. Но там бы было видно, что я больше бью его, чем он меня, — отвечает Юнги, хмыкая. Для Джина это звучит как попытка самоутвердиться, но Юнги это ещё один повод задуматься, потому что сказанное им действительно правда. Да и шантажировать фотографиями драки, все равно что напроситься на куда более серьезное избиение.       Дальнейший разговор забывается как только они садятся в аудиторию на лекцию про видеосторителинг, а преподаватель начинает объяснять материал. Блондин, по привычке, сидит где-то на среднем ряду у окна. Недостаточно, чтобы иметь возможность совсем не привлекать к себе внимания и спокойно посапывать после бурной ночки. Но и недостойно, чтобы с жадностью впитывать знания и конспектировать понравившейся композиции и приемы съёмки. Это просто середина, не там, и не тут. Наверное это положение как никогда описывает саму суть характера и существования Мин Юнги, а может быть не только его одного.       Преподаватель действительно рассказывает интересно, учит, что многие зрители, читатели, слушатели не запоминают сказанное, текст или увиденное, все они запоминают одно — свою эмоцию. И именно эта эмоция будет отражать отношение человека к творению, рекламе или сплетни. В таком случае, одна колоссальная эмоция Юнги к этому миру — усталость. К Сокджину — спокойствие. А к, например, Чонгуку — злость и жажда. Ну а ещё, скорое всего боль. Потому что сейчас у парня болит наверное каждая вторая клетка тела. Интересно, а Юнги для Чонгука какая эмоция? Хотя можно ли вообще что-то чувствовать к груше для битья?       Он мог бы сегодня прогулять, ведь после пар его ожидает «любимая» работа. Мог бы дать отдохнуть телу и голове заодно. Но что понял для себя Мин слишком рано, это то, что во взрослой жизни надо все делать систематически и по накатанной, чтобы привыкнуть и не дать мыслям времени на разрастание, оно так легче. И ещё одним фактором было конечно же утереть нос Чону, чтобы он не думал, что имеет в руках достаточно силы, чтобы отменить его планы. Странная детская игра, в которую кажется, играет один только Юнги. Потому что вне от драк время, тот его будто совсем не замечает, дальше живёт свою идеальную жизнь идеального студента и сына. Жизнь Мин Юнги полная противоположность порядку и балансу, каждый год она пробует его на прочность с ещё большим энтузиазмом, чем в прошлом.       За этот учебный день он ничего толком и не запомнил, хотя сам оплачивает себе образование, которое кое-как получает. Университетский двор полон молодежи, которая устремляется по домам отдыхать. Но некоторые из них, в том числе и младший, меняют одну сферу труда на новую.       — До завтра? — спрашивает блондин, прежде чем завернуть на нужную улицу.       — Не прощайся так рано, я тебя проведу, — отмахивается Джин и идёт дальше. — Ещё упадешь где-нибудь по дороге или на кулак нарвешься, так и ищи тебя потом.       — Удивительная забота с твоей стороны, — заказывает глаза Мин, но сохраняет улыбку на лице.       — Кто-то же должен о тебе заботиться, — выговаривает старший, не в обиду, но попадает не в самую лучшую тему для разговора. — Я твои бандитские тусовки не одобряю, но мне будет грустно, если ты умрёшь от передоза или прочей херни. Заканчивал бы ты это, — цокает Ким.       — Было бы все так просто.       Джин остаток дороги продолжает болтать о новой книге, которую прочитал, о студентских сплетнях без единой запинки, даже если младший отвечает ему короткими кивками. Они к этому привыкли. Познакомились на первом курсе, хотя Сокджин старше на год, ведь год после выпуска со школы провел заграницей, путешествуя. Именно из-за своей любви к новым местам он решил стать журналистом и вернувшись, подал документы в один из самых приличных университетов на эту специальность. Юнги мечтал стать журналистом совсем из-за другого. Их миры слишком отличаются, и если мир Кима — новые страны, вечеринки и связи, то мир Юнги — скандалы и расследования, одним словом, трагедии. Он видел много трагедий, он многие из них испытал и поэтому знает, как бывает тяжело жить с таким в одиночку, легче, когда рядом кто-то есть или хотя бы, поддерживает письмами да телефонными звонками.       К удивлению, и сам Ким Сокджин не остался в стороне от потаённой драмы в душе худощавого блондина. В Юнги была странная депрессивная романтика, не свойственная для тех, кого он знал и общался, поэтому и решил расширить свой кругозор. Юнги для него как новая страна со своей темной мифологией. А младший ей и не против для него быть за пару ужинов, помощью с заданиями и хоть и бессмысленной, но нужной болтавней на ухо. Только Джин не знал о незнакомом парне, что проблем с ним выше крыши, да поздно уже деваться.       Около входа в местную забегаловку китайской кухни с корявым названием иероглифами на вывеске, которая обозначает «Лунный пряник», они и останавливаются. Ким в таких заведениях старается не есть из-за сомнительного качества продуктов, однако миссию до конца довести надо было и поэтому, когда она выполнена, он со спокойной душой уходит по направлению своего квартала. Блондин же со вздохом переступает порог Пряника, предвкушая очередную удивительную восьмичасовую смену, где ему придется изображать интерес к людям, а не единое желание игнорировать их.       К счастью, зал практически пуст. Сегодня тот редкий день, когда люди перенервничали из-за долгого дождя и решили остаться дома. Однако за барной стойкой со скучным выражением лица все равно присутствует бармен Лаки, который при виде Мина коротко махает рукой. Мимо проходит официантка и также кивает головой в знак приветствия, пока Юнги быстро ускользает в служебную комнату. Там он уже заученными движениями оставляет свои вещи в шкафчике и переодевается в форму, стараясь при этом не разглядывать собственные синяки. На нем темного цвета рубашка с коротким рукавом и такого же цвета штаны, которые перекрывает бордовый фартук. Сегодня он заменяет другого официанта, у которого неожиданно поднялась температура, хотя все и так прекрасно понимают, что тому просто не хотелось тратить вечер на работу. Юнги здесь работает то официантом, то посудомойкой, то уборщиком, то помощником повара. К слову, Лаки также постепенно обучает его, как правильно готовить коктейли. Всем удобно иметь в арсенале такого универсального бойца, а Юнги воспринимает это как опыт и возможность хорошего заработка. Несмотря на то, что все это даётся ему седыми волосами, которые тщательно маскирует дешёвая краска и окислитель.       Так как в зале никого нет кроме пары средних лет и двух девочек-подростков, которых обслуживает Лея, младший может позволить себе задержаться около стойки бармена, чтобы немного переключится на рабочий лад.       — Чего ты сегодня такой бледный? — интересуется парень, переставляя бутылки на стеллаже.       — Не выспался, — коротко отвечает Мин, садясь за стул.       — Да нет, ты всегда, конечно, выглядишь как жертва Освенцима, но сегодня это более отчётливо, — хмыкает Лаки и упирается руками о столешницу. — Тем более я вижу этот ярко-зеленый синяк у тебя на руке, поэтому советую вставать к гостям левой стороной, — он качает головой, пока Юнги хаотично разглядывает свои руки. — С кем подрался уже?       — Почему сразу подрался, может быть я просто упал?       — Разве что на чей-то кулак, синяки от ударов отличаются. Так что, кто тебе уже навалял?       — Зачем ты к нему пристал? — хмурится вернувшаяся с подносом Лея. — У такого порядочного молодого человека, точно была причина! Может быть он девочку защищал?       — Его бы кто защитил, — цокает бармен, скрещивая руки. — Хотя может быть барышня ему и наваляла? — с улыбкой обращается к блондину. — Бьёт — значит любит.       — Что за чушь, — закатывает глаза девушка и слабо бьёт Лаки подносом, когда тот тянет руку к ее ладони.       — Вот видишь, — парень улыбается, припоминая, как вчера зажимал ее в раздевалке.       — Может хватить обсуждать меня при мне, — вздыхает Юнги.       — Думаю да, поэтому продолжим без тебя, — указывает бармен пальцем на вошедшего гостя.       Мин переводит взгляд и встречается с широкой улыбкой, которая адресована точно ему. Прибывший гость находит себе место около окна недалеко от входа. Юнги поднимается с места, забирает с подноса Леи меню и идет прямиком к столику.       — Привет, Юнги, как дела? — дружелюбно тянет парень, забирая с рук протянутую длинную книжку.       — Ты не предупредил, что придёшь, Хосок, — игнорирует приветствие младший.       — Решил сделать сюрприз, — пожимает тот плечами и просит блондина сесть рядом. — Почему ты мне не рассказал, что вчера на тебя снова замахнулся этот ублюдок?       — Потому что я начал первый, — в принципе, как обычно, думается Мину, — звонить каждый раз по одному и тому же поводу — смешно. Я сам могу за себя постоять. Да и тем более, ничего это не меняет.       — Это ничего не меняет, потому что я не понимаю причину ваших драк.       — Мы ее тоже не понимаем, — честно признается. — Просто ты на кого-то смотришь и уже хочешь ударить его в челюсть.       — Содержательный ответ, но я мог хотя бы приехать и оставить все эти синяки на нем, — Чон кивает на синяк на руки Юнги, который тот быстро закрывает пальцами другой.       — Не мог бы.       Не мог бы, потому что Чонгук дерётся лучше. Юнги знает его силу, его стойкость и его методику. Он знает, что лишь часть из этого испытал на себе. Другую часть он либо слышал, либо наблюдал на других, либо чувствовал это подсознательно. Ты понимаешь, когда человек сильнее, когда он с тобой играет, а не относится серьезно. Хосок не мог бы остановить Чонгука ещё и потому что, оба они слишком взаимосвязаны. Они друзья детства, их отцы дружили и передали сыновьям не только воспитание, но и статус. А со статусом по цепочке пошла власть, связи и другие не совсем лицеприятные дела.       В городе давно снуют две банды, вопрос их возникновения также не раскрыт, как и тот, почему Чонгук всегда жалеет Мин Юнги. Каждая из них занимается по сути, одним и тем же, наводит своеобразный порядок, крышует свои районы, переданные от своих фамилий, увлекается наркотиками и алкоголем, а между делом бьют друг друга лица. И одно дело, когда глава одной банды бьёт на досуге приспешника другой. А совсем другое, когда стыкаются два главаря. Хосок и Чонгук друг друга на дух не переносят, мечтают о падении своего оппонента, но никогда не встречаются лично. Ведь даже и особенно, в мире подпольным необходимо учитывать правила и уметь делиться, соблюдать баланс.       — Как ты себя чувствуешь? — переводит тему Чон. — С учебой все в порядке?       — Немного болят синяки, но это привычно. С учебой стараюсь.       — Ты так мечтал туда поступить, сам оплачиваешь контракт, ты молодец. Из всех моих парней у тебя лучший потенциал, — с улыбкой констатирует Хосок и накрывает руку Юнги своей. Однако Мин ее плавно убирает.       — Что тебе принести? — младший поднимается на ноги и берет поднос.       — Два пива и две порции димсамов.       — Кто-то ещё прийдёт?       — Да, но не будем тебя отвлекать, — усмехается Чон и отпускает Юнги на кухню.       Блондин пожимает плечами и удаляется из зала на кухню. Стоит только миновать дверь, как пар и запах еды бьют ему в лицо. Здесь как всегда царит суматоха, несмотря на посадку гостей, так как многие блюда готовятся к адресной доставке. Он вешает лист с заказом на отведённую для этого дощечку и закрепляет кнопкой. Всё-таки ароматы утки и бульонов достигают и его желудка, который протяжно бурчит. Хорошо хоть неслышно из-за голосов и звука биениея ножа до доске. Через часа четыре должны накормить персонал, а пока можно перекусить печеньем. Пусть Мин и работает в таком заведении, на работе он ест очень мало. Иногда из-за нервов нет аппетита, иногда некогда, потому что очень много задач. За восьмичасовую смену он может освободиться на обед в большинстве случаев, только спустя шесть часов этой смены.       Он покидает кухню, чтобы не дразнить себя лишний раз запахами и возвращается в зал, где на секунду замирает на месте, потому что напротив Хосока сидит никто иной как Чон Чонгук.       Видеть их вместе за одним столом ощущается как что-то неправильное, как близкая катастрофа, на которую нельзя повлиять. Это похоже на смешание мороженого и вяленых помидоров — абсолютно несочитаемо и дико. Ему приходится вглядываться в эту картину пару раз, замечать движения губ и рук, чтобы убедиться, что ему не кажется. Как же он его раздражает. Почему везде, куда не глянь, Чонгук. Стоит встать с самого утра, как по телевизору звучат новости о фамилии Чон. Стоит пойти в университет, как одногруппницы сплетничают о фигуре с фамилией Чон. Стоит выйти на перерыв, как около Чонгука уже толпа народу. Стоит пойти куда-то вечером, как его шайка уже блуждает улицами. И словно бы никто не замечает, насколько парень высокомерен, но ничем не примечателен, словно он пустышка. Никто не понимает его мотивов, не знает его эмоции, словно у него даже нет личности и именно этим он привлекает внимание, потому что каждый рисует на нем то, что хочет.       Только голос Лаки постепенно выводит младшего из ступора, заставляя хлопать глазами уже по направлению бара.       — Два пива готовы, — уведомляет парень и выставляет на стойку два больших стакана. Мин неспешно подходит к нему и переносит посуду на поднос. — Чего ты такой рассеяный, друзьям не рад?       — Иногда мне хочется, чтобы все эти «друзья» просто от меня отстали, — вздыхает блондин и устремляется к столику.       Неприятный и липкий узел тревоги сковывает движения Юнги. Ему непонятно, хочет ли он подслушать намного больше положенного или наоборот просто где-то спрятаться и не показывать носа. Во всяком случае, ситуация вызывает у него вопросы. Официант подходит ближе, ставит на стол заказанное пиво, мечтая быстрее удалится и быть незамеченным, но по естественным причинам, так легко сбежать у него не выходит.       — Спасибо, Юнги, — отвечает Хосок и обращается к Чонгуку. — Надеюсь ты оставишь ему приличную сумму чаевых, с учётом вчерашнего.       — Постараюсь не обидеть, — хмыкает Чон.       — Уж постарайся, как говорится, не стоит нарываться на того, кто приносит тебе еду.       — Действительно ценный совет, — соглашается Чонгук, понимания, что фраза задевает не только их с Юнги споры.       — Чем больше будет чаевых, — встревает в разговор Мин, наконец решая обратить на себя внимание, — тем больнее будет получить ими по лицу, — ставит точку и уходит обратно на кухню. Мин Юнги ведь сам может за себя постоять.       Как только щуплая фигура отделается, Хосок не сдерживает смех. Мужчина качает головой и делает глоток напитка.       — Не обижайся на него, — шутит Чон, — он всегда такой, со всеми. Сначала кусается, отпинывается, а потом ещё и матом покрывает. Это в нем неизменно.       — Это его и красит, — поразительно спокойно отвечает Чонгук, продолжая смотреть на дверь, за которой скрылся Юнги. Но Хосока эта фраза и взгляд настораживает.       — Раз уж ты здесь, то может хоть ты мне объяснишь, почему не проходит и недели без вашего взаимного мордобоя? — взгляд Чона становится более холодным.       — Он начинает первым, я просто отвечаю. Ты сам знаешь, что иногда для драки причина и не нужна, достаточно подходящего момента и подходящего человека, — спокойно пожимает плечами тот. — Ты меня позвал сюда не за этим, поэтому вернёмся к делу.       — Один из моих несколько месяцев назад свалил из банды, твоих за собой потащил и парнишки решили, что они достаточно сильны, чтобы основать третью силу. Сам понимаешь, такое во-первых не прощают, а во-вторых правилам они не следуют. Девочек насилуют, клеймят. Одна даже самоубийством закончила. Всему есть предел, — излагает ситуацию Хосок, хотя Чонгук о ней тоже в курсе.       — Всегда поражает, насколько такие отборосы, получив хоть каплю власти, забывают, что могут перейти дорогу кому-то крупнее.       — Да, если бы одна из девок оказалась родственницей кого-то выше нас с тобой — их бы уже по частям в канаве искали. Ну или в гейских борделях на Кубе. Кому какой фантазии хватает, — соглашается Чон. — Поэтому пока этим лучше заняться нам, иначе позора не оберемся.       — Я в курсе, как у того паренька нашлась наглость уйти от тебя, но можешь просветить в деталях.       — Да все как обычно, папашка занял кресло. Мы ведь все здесь тренируемся перед будущим миром, к которому готовят нас отцы. Пока что мы на низком уровне игры, но когда-то придется подняться выше и уж лучше, когда есть для этого опыт, — произносит очевидное Хосок и снова делает глоток пива. — Говорят мамка его много перед кем ноги раздвинула, чтобы мужа выше просунуть. Сработало. Тот теперь с погонами в органах, вот сынок и не боится лишний раз накосячить. Сам мужик вроде как обычный, не без грехов, взяток и отмыва денег, но знает предел, в отличие от сына.       Чон Хосок продолжает развивать серьезность общей проблемы и Чонгук с ним вполне согласен. Так как данная группа поровну состоит из их общих людей, то и разумно решить это сообща, не перетягивая канат. Естественно, данное мнимое перемирие в порядке исключения и как только общая угроза исчезнет из горизонта, Хосок снова будет стараться обставить Чона по всем фронтам, а Чонгук продолжит ему наглядно показывать его место.       Эти двое знакомы с самого детства. Когда-то давным-давно их отцы дружили семьями. Были и совместные поездки загород, пикники, ночёвки, празднование всех громких праздников как рождество, дни рождения. Были общие победы, общие потери, шутки и многое другое. Хосок любил хвастаться перед Чонгуком своими новыми игрушками, которые ещё не показывали в рекламе по телевизору. Показывать, как он играет и дрессирует свою собачку — лабрадоршу Молли. А Чонгук в свою очередь любил играть с Чоном в настолки, в пиратов и воинов. Многие детские события они провели вместе: первый поход в первый класс, первая поездка в летний лагерь и первое мальчишеское обсуждение того, кем они вырастут, какие мечты у них на невинном сердце.       Но как и во многих историях зачинщицей раздора является она — зависть. Банальная, но такая вездесущая причина. Отец Чонгука во многом был успешнее, ему досталась самая красивая девушка, модель, а благодаря уму и хватке он стал успешным инвестором, владельцем бизнеса и чиновником. В то время как отец Хосока постоянно прогорал в своих вложениях. Чонгук с родителями часто путешествовал на море, в другие страны, зимой в горы кататься на лыжах, в то время как младшему оставалось сидеть дома. После полосы неудач и наблюдения успеха своего друга, Чон старший также пристрастился к алкоголю и мог поднять руку на сына. Под градусом ему также начало казаться, что его успешный друг намеренно бросает ему в глаза, как знак унижения, свои достижения, деньги и семейные ценности. Из-за этого произошёл скандал такого размера, что обе семьи раз и навсегда перестали общаться.       Казалось бы, причем здесь дети? Но именно они закономерно унаследуют не только черты своих родителей, но и их мышление. Хосоку, как и его отцу, тоже начало казаться, что Чонгук не заслуживает жить в такой роскошной и любящей семье. Его не бьют, его отец не устраивает пьяные истерики, от Чонгука столько не требуют, но получает он все равно намного больше, чем заслуживает Хосок. И ко всему этому, парадоксально, но у Чон Чонгука нет такой потребности, как привязанность к людям. Он и не стремился тайно созваниваться и гулять со своим бывшим другом, ему будто было плевать, будто Хосок больше не вписывался в эту идеальную картинку жизни. И с тех пор между ними началась такая же негласная война, как и между их отцами.       — Планируешь преподать им урок? — с интересом спрашивает Чонгук.       — Конечно, сотрясение мозга в подворотне на пару с передозировкой наркотиками даёт много дней на подумать в больнице.       — Хорошая идея, но воздух нужно перекрыть и на капельницу повыше. Поэтому пусть пара пострадавших девочек напишут заявления в полицию, там уже мы дожмем уродов в форме и им придется принять меры из-за страха перед начальством. Людьми выше, чем его отец, — как минимум, это справедливо, думается Чонгуку.       В таких криминальных городах полиция ни что более, чем мишура. Висит себе ради видимости, никого не трогает. Они слишком привыкли что все здешние преступления решаются такими вот бандами между собой и влезть — себе хуже. Ну и как минимум, каждый из стражей порядка хочет себе отпуск, ремонт и шубу жене, поэтому с радостью закрывает глаза и понимает конверт с деньгами в руки. Изнасилованные девушки не имели и шанса получить желаемую помощь, потому что люди, что сделали с ними это, имели крышу. Даже если девочка находила в себе силы дойти в грязи и крови до участка, потому что смывать биологический след нельзя, там на нее смотрели точно так же не более, чем на мясо. Ведь как там? Ах, точно: сучка не захочет, кобель не вскочит. Она сама виновата и вообще, сначала согласилась, а потом передумала, чтобы оправдаться перед родителями или парнем. Да и тем более, ей это надо, себя лишний раз на такой позор обрекать? Лучше молчать и забыть. К тому же, по статистике, половина жертв изнасилований не идут в полицию. Для них это слишком большой стресс и огромный стыд за себя. После принятия заявления, потерпевшая должна пересказать детальную историю изнасилования сначала участокову, потом следователю, потом ещё паре сотрудников, сдавать показания повторно. Многие не выдерживают пережить тот день несколько раз, в следствии, многие потом просто забирают заявление. В их время, такие истории часто встречаются и именно поэтому в группировке Чон Чонгука стоит нерушимый запрет на причинение сексуального насилия другим, и более того, на игнорирование помощи о ситуации с сексуальным насилием. Это особенно задевает, ведь человеком, сделавшим это, был его бывший подчинённый. Но только тот вряд-ли обойдется сотрясением и подстроенной передозировкой. А то чего он, в короткой рубашке ходит? Может и спровоцировать людей более сильных на кастрацию его достоинства.       В зал возвращается Мин Юнги с подносом в руках, своим появлением смягчая обстановку. Он раскладывает на столе приборы, ставит димсамы и соусы к ним. В завершении можно было бы конечно и плюнуть в тарелку Чонгука, так сказать, окончить презентацию блюда, но увы, пока без этого.       — Может посидишь с нами, поешь? — не унимается Хосок.       — Нет, у меня много работы, — говорит Юнги посереди почти пустого зала. Кажется, даже сверчков с улицы слышно.       — Заметно, — не скрывает смешок Чонгук.       — Интересно, с синяком под глазом ты тоже будешь таким наблюдательным? — фыркает Мин.       — Зато ты даже с таким количеством синяков никак не можешь научиться вести себя правильно в обществе.       Ответ не заставляет себя долго ждать и остаток пива в стакане обращается на Чонгука лёгкой волной цунами. Хорошо хоть он успел выпить половину. Юнги наслаждается бушующей ярости в зрачках старшего, но Чон будто и не двигается, лишь спустя время напряжённо выдыхает. Для блондина это служит приятным бальзамом на душу и ему приходится возвращаться к бару, чтобы возобновить стакан алкоголя уже за свой счёт. Однако того оно стоило.       — Думаю, обслуживание прошло на высшем уровне, — не сдерживается Хосок, подмечая про себя, что видимо эти двое никогда не смогут найти общий язык. Оно к лучшему.