Vivarium

***

пар в ванной комнате с каждой минутой становился всё гуще, тяжелой, почти осязаемой пеленой оседая на запотевших зеркалах и бледных, хрупких плечах тэхёна. он сидел в воде, чувствуя себя окончательно загнанным в угол, совершенно беззащитным перед этим человеком, который сейчас казался ему монументальной фигурой из камня. в то время как чонгук, даже не потрудившись снять свою безупречно накрахмаленную белую рубашку, методично и пугающе спокойно омывал его тело. это была изысканная пытка тишиной, серьезностью и тем ледяным спокойствием, с которым господин выполнял свою работу. чонгук не улыбался, не выказывал ни тени агрессии — он просто действовал с той непоколебимой уверенностью взрослого мужчины, который осознает свое полное, неоспоримое и вечное право на это тело, и каждый вдох. — посмотри, как ты дрожишь, — негромко произнес чонгук, и его голос, низкий, вибрирующий, казалось, заполнял собой всё тесное пространство ванной, многократно отражаясь от холодного кафеля и проникая под самую кожу парня. — ты боишься воды, тэхён? или того, что я рядом? отвечай мне. — господин, послушайте..— тэхён всхлипнул, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли рваные пятна, а веки затрепетали. его левая, здоровая рука судорожно сжимала край сиденья, костяшки пальцев побелели от невыносимого напряжения, а ногти скребли по гладкой поверхности. — я клянусь, я бесконечно благодарен вам за помощь, правда-правда. я ценю всё, что вы для меня делаете, но дальше я сам. прошу вас. я справлюсь. я не хочу утруждать вас более необходимым. чонгук полностью проигнорировал его слова. он словно и не слышал этой жалкой мольбы, которая была для него лишь фоновым шумом. он медленно, с какой-то пугающей неторопливостью отложил губку и взял полотенце, но вместо того, чтобы просто промокнуть влагу на коже, он начал вести ладонью по бедру тэхёна, медленно поднимаясь всё выше. его пальцы, горячие, сухие и властные, намеренно задевали самую нежную, тонкую кожу на внутренней стороне бедра, дразня и пугая одновременно. каждое прикосновение обжигало, оставляя невидимые клейма. когда рука чонгука скользнула к паху, тэхён снова всхлипнул — это был звук, полный первобытного, и жгучего стыда, который волной затопил его сознание. он мгновенно перехватил запястье чонгука своей здоровой рукой, вцепляясь в него мертвой хваткой. его пальцы мелко дрожали, а ногти впивались в манжет дорогой рубашки господина, безвозвратно сминая ткань, стоившую целое состояние. — нет! пожалуйста, только не там, вы переходите грань, — тэхён сорвался на рыдания, крупные, горькие слезы градом катились по его щекам, падая прямо на руку чонгука. — господин чон, умоляю вас, не надо, я же всё для вас сделаю, стану кем угодно, рабом вашим буду, только не это, прошу вас, пощадите меня. чонгук замер. он не пытался вырвать руку, не сердился и не выказывал раздражения. он просто смотрел на тэхёна сверху вниз — серьезно, рассудительно, с той самой подавляющей харизмой мужчины, который видит ребенка насквозь и заранее знает каждый его шаг. в его глубоком, темном взгляде проскользнула пугающая нотка холодной издёвки. — ты думаешь, я не имею права касаться того, что содержу? — чонгук чуть сильнее надавил ладонью, чувствуя, как тэхён под ним буквально каменеет, превращаясь в хрупкое изваяние из страха и боли. — ты сука живешь за мой счет, и сейчас так отчаянно цепляешься за свою мнимую «чистоту». от тебя мне нет даже пользы, но..я оставил тебя. я даю тебе всё. ты сыт, одет. ты должен меня благодарить. — я знаю, но..— тэхён из последних сил уткнулся лбом в предплечье чонгука, его плечи сотрясались от беззвучных рыданий, которые буквально выворачивали его наизнанку. — я буду полезен в другом, я боюсь... я так сильно боюсь. вы ведь такой, такой добрый на самом деле. вы лечили мою ногу, вы не причините мне вреда, вы ведь выше этого. чонгук издал тихий, утробный смешок, от которого у тэхёна по позвоночнику пробежал парализующий холод. он накрыл руку тэхёна, которой тот пытался его удержать, своей второй ладонью, накрывая её полностью, лишая последней иллюзии сопротивления. — ты называешь меня добрым только для того, чтобы я перестал? — чонгук склонился к его лицу так близко, что их носы почти соприкоснулись, — твоя наивность, маленький мой, — это то, что меня в тебе больше всего забавляет. она делает тебя уникальным. он медленно, с каким-то гурманским наслаждением преодолевая слабое сопротивление тэхёна, провел ладонью по его животу, едва касаясь самой опасной черты, но так и не переходя её в этот раз. он просто демонстрировал масштаб своего господства. — на сегодня хватит, — внезапно произнес чонгук, отстраняясь. его голос мгновенно стал сухим и деловым, лишенным недавней интимности. — но запомни этот момент, мой жасмин. запомни, что я остановился только потому, что я так захотел. а не потому, что ты меня об этом просил. твои просьбы здесь не имеют веса. только моя воля. он набросил на вздрагивающие плечи тэхёна мягкий халат и, не дожидаясь, пока тот придет в себя, снова легко подхватил его на руки, словно тот ничего не весил. тэхён продолжал всхлипывать, уткнувшись в его широкую грудь, чувствуя себя окончательно раздавленным и уничтоженным. сегодня его пощадили по прихоти, но завтра эта серьезная, взрослая рука зайдет гораздо дальше, и тогда его слезы станут лишь приятным дополнением для чонгука.

***

после ванной чонгук не вернул тэхёна на кушетку, которая уже успела стать его привычным убежищем. он принес его в самый центр комнаты, где за время его отсутствия появилось нечто новое, пугающее своей чужеродностью: массивный деревянный мольберт и тяжелое кресло, обтянутое глубоким винным бархатом. в комнате теперь отчетливо пахло льняным маслом, скипидаром и жженой умброй — запахи, которые в сознании тэхёна теперь навсегда свяжутся с этим человеком и его тихим безумием. — садись сюда, — чонгук осторожно, почти нежно опустил тэхёна в кресло. тэхён, всё еще дрожащий всем телом, закутанный в шелковый халат, выглядел на фоне темного бархата как изломанная белая лилия, брошенная в грязь. он робко прижал к себе покалеченную руку, пытаясь защитить её, а здоровую положил на колено, тщетно стараясь хоть как-то закрыться от пронзительного, изучающего взгляда. — я хочу запечатлеть твою покорность, тэхён. — чонгук подошел к нему вплотную, не снимая своего серьезного, почти академического выражения лица, которое пугало больше любой ярости. — у тебя редкий, удивительный дар — ты умеешь по-настоящему красиво страдать. твои глаза, твои хрупкие, выступающие ключицы... это заслуживает того, чтобы стать вечностью на холсте. я хочу обладать этим мгновением бесконечно. ты не дал мне желаего в ванной, болтал о том, что сделаешь что угодно, я даю тебе возможность. — я не знаю, как нужно позировать, — прошептал тэхён, наблюдая, как чонгук медленно снимает жилет и закатывает рукава рубашки еще выше, обнажая сильные, испрещренные венами предплечья, готовясь к работе. — тебе не нужно ничего делать. только быть собой. этого более чем достаточно. твоё естество — лучшая натура. чонгук подошел вплотную и, наклонившись так низко, что тэхён почувствовал его жар, потянул за пояс халата. тэхён вздрогнул, его пальцы судорожно вцепились в ткань, тщетно пытаясь удержать последнюю преграду. — вы ведь обещали в ванной... — голос сорвался на жалобный, захлебывающийся всхлип. чонгук замер, его ладонь осталась на поясе. он поднял глаза на тэхёна — серьезные, бездонно-темные, в них светилась та самая харизма взрослого мужчины, который не видит в своем действии абсолютно ничего предосудительного. — в ванной я обещал не брать тебя, а ты сказал мне о том, что справишься с другими моими «просьбами» — рассудительно, как ребенку, объяснил он, и в уголках его губ промелькнул едва заметный смешок. — и я не обещал не смотреть. искусство требует наготы, тэхён. откройся мне. это не акт насилия, это акт созерцания. я хочу видеть то, что принадлежит мне по праву. он мягко, но совершенно неоспоримо разжал онемевшие пальцы тэхёна и развел полы халата в стороны. ткань соскользнула с плеч, обнажая бледную грудь, острые ребра и живот, который судорожно втягивался при каждом вдохе. тэхён сидел, застыв от ужаса и жгучего стыда, его кожа мгновенно покрылась гусиной кожей. он чувствовал себя экспонатом в музее безумца. — ногу... положи сюда, — чонгук осторожно взял его опухшую левую стопу и устроил её на специальной подставке так, чтобы свет лампы подчеркивал каждый изгиб, синеву ушиба и хрупкость щиколотки. чонгук вернулся к мольберту, взял уголь и начал делать первые наброски. тишина в комнате прерывалась только сухим шуршанием угля по бумаге и сбивчивым, паническим дыханием тэхёна. — не прячь лицо, — бросил чонгук, не отрываясь от работы. — посмотри на меня. я хочу видеть ту самую искру ужаса в твоих глазах. она делает тебя живым на моем холсте. она придает картине смысл. тэхён поднял взгляд. чонгук смотрел на него через край мольберта — прищурившись, оценивающе, как смотрят на вещь, купленную за баснословную цену. в этом взгляде было домогательство почище физического: чонгук словно медленно раздевал его душу, смакуя каждую каплю его робости и боли.

***

— вы закончите скоро? — тэхён почувствовал, как по щеке снова покатилась слеза. — мне очень холодно. чонгук отложил уголь и медленно подошел к нему. он не стал его накрывать. вместо этого он провел тыльной стороной ладони по его обнаженному бедру, поднимаясь выше, к талии. его прикосновение было расчетливым, пробуждающим в тэхёне пугающий отклик. — тебе не холодно, тэхён. ты просто боишься того, как сильно тебе нравится это внимание, — чонгук наклонился и почти коснулся губами его ключицы. — твое тело говорит мне гораздо больше, чем твои губы. ты хочешь быть моей моделью. ты хочешь, чтобы я смотрел только на тебя. ты жаждешь моего одобрения. чонгук выпрямился, поправил прядь волос на лбу тэхёна и вернулся к рисованию. — мы будем сидеть здесь, пока я не закончу. и если ты шевельнешься... я заставлю тебя позировать без халата до самого утра. ты меня понял? тэхён остался сидеть в кресле — полуобнаженный, покалеченный, под прицелом этого серьезного, всезнающего взгляда. чонгук отложил уголь. на бумаге остался резкий, пугающе точный набросок: изломанные линии тела тэхёна, его запрокинутая голова и взгляд, полный того самого соленого отчаяния. хозяин комнаты не спешил укрывать натурщика. он отошел от мольберта, чтобы оценить работу, и его взгляд, скользящий по фигуре тэхёна, был таким же холодным и аналитическим, как и несколько минут назад. тэхён сидел в бархатном кресле, полуобнаженный, прикрытый лишь складками распахнутого халата. дрожь, вызванная страхом и стыдом, не проходила. он чувствовал себя живой картиной, объектом чужого, властного взгляда, который словно проникал под кожу. — идеально, — негромко произнес чонгук. в его голосе прозвучало удовлетворение, которое не предвещало ничего хорошего. он подошел к тэхёну, его тень накрыла хрупкое тело, отнимая остатки тепла. — ты удивительный натурщик, тэхён. твоя беспомощность — это твоя главная красота. она вдохновляет меня. — вы уже..закончили? — прошептал тэхён, его голос был едва слышен, он дрожал. он боялся поднять глаза, не хотел ими неосознанно побуждать его к действиям. но он чувствовал близость этого серьезного, взрослого мужчины, его сильный, дорогой запах, который дурманил голову. — отчасти, мой жасмин. — чонгук опустился на колени прямо перед креслом. его глаза, темные и пронзительные, встретились с глазами тэхёна. чонгук протянул руку. его пальцы, длинные и изящные, скользнули по предплечью тэхёна, поднимаясь выше, к плечу, а затем к шее, вызывая новую волну дрожи. тэхён непроизвольно втянул голову в плечи, пытаясь уклониться от прикосновений, но отступать было некуда. — не бойся, — прошептал чонгук. его голос был так близок, так интимен, что тэхёну показалось, будто он произносит эти слова прямо внутри его головы, подчиняя себе его мысли. — я не причиню тебе боль. только... удовольствие. такое, какого ты еще не знал. чонгук вытащил из внутреннего кармана жилета небольшой флакончик с прозрачной, ароматной жидкостью. он откупорил его, и по комнате разлился терпкий, чувственный запах каких-то восточных трав, тяжелый и маслянистый. — это масло, — объяснил чонгук. его взгляд был прикован к лицу тэхёна. — оно усилит твои ощущения. заставит каждую клеточку твоего тела отозваться на мои прикосновения. он вылил несколько капель на кончики своих пальцев и медленно, с наслаждением, начал втирать масло в кожу на шее тэхёна. холодная жидкость, а затем тепло рук чонгука — это было слишком. — ты чувствуешь? — чонгук приблизился еще ближе, его дыхание коснулось уха тэхёна. — как твоя кожа начинает гореть? это только начало. дальше будет жарче. его пальцы, теперь скользкие от масла, медленно опустились от шеи к ключицам, затем к груди. чонгук намеренно задерживался на каждом изгибе, на каждом нервном окончании, не глядя на тэхёна, но чувствуя его дрожь. он был полностью погружен в этот процесс, словно создавал величайший шедевр в своей жизни. тэхён зажмурился, его губы задрожали, выпуская прерывистые вздохи. слезы, которые он так отчаянно пытался сдержать, снова покатились по щекам, падая на обнаженную грудь. он чувствовал, как масло и прикосновения чонгука стирают последние остатки его воли, превращая его тело в податливую глину в руках скульптора. — мне невыносимо..и стыдно. — прошептал тэхён, но в его голосе уже не было прежней уверенности, только полная надломленность. — стыд — это отличная приправа. он делает тебя еще более вкусным. ты сам этого хочешь. твоё тело кричит мне об этом каждым своим содроганием. ты жаждешь моих рук. он поднялся и, не накрывая тэхёна, вернулся к мольберту. он взял новую кисть, обмакнул ее в тушь и, глядя на натурщика, начал наносить мазки прямо на чистый холст. тэхён остался сидеть в кресле — дрожащий, сияющий от масла, под пристальным, изучающим взглядом художника, который теперь не просто рисовал его образ, но и творил его судьбу, перекраивая его под себя. масло поблескивало на ключицах парня, делая его кожу похожей на влажный фарфор в свете ламп. в комнате повисла такая густая тишина, что было слышно, как тяжело и неровно дышит тэхён, пытаясь справиться с новым приступом паники. — подойди ко мне, — негромко произнес чонгук. этот голос не терпел возражений. тэхён вздрогнул. он посмотрел на свою опухшую лодыжку, затем на хозяина. боль была реальной, но страх перед неповиновением был сильнее. — но мне же больно наступать. пожалуйста, не заставляйте меня вставать. чонгук не шелохнулся. он просто смотрел, сложив руки на груди, и эта его неподвижность была красноречивее любого крика. он ждал. он хотел видеть, как тэхён, преодолевая боль, подчинится ему сам, совершая этот шаг навстречу своей гибели. сцепив зубы, тэхён медленно сполз с кресла. халат опасно соскользнул ниже, едва держась на острых плечах. каждый шаг до мольберта отдавался в ноге вспышкой боли. когда он наконец оказался в метре от чонгука, его лоб был покрыт испариной, а здоровое колено подкашивалось. — ближе, — выдохнул чонгук, не сводя с него глаз. тэхён сделал еще один шаг, почти упираясь коленями в бедра сидящего на высоком табурете мужчины. чонгук протянул руку и медленно, с расстановкой, взял тэхёна за здоровое запястье, притягивая его в пространство между своих ног, лишая последней дистанции. — ты выглядишь так, будто я веду тебя на эшафот, — чонгук приподнял бровь, и в уголках его глаз промелькнул лед. — разве я похож на палача? он взял ладонь тэхёна и приложил её к своей щеке. контраст был пугающим: ледяные, влажные от страха пальцы парня и горячая, гладкая кожа чонгука. — боишься? — чонгук перехватил его руку и начал медленно целовать кончики пальцев, не сводя глаз с лица тэхёна. — боишься, что я стану кем-то другим? что я сорву эту маску приличия? тэхён зажмурился, его подбородок затрясся. — вы обещали. вы говорили, что я в безопасности, вы ведь дали мне слово. чонгук резко притянул его к себе за талию, так что тэхён вынужден был опереться здоровой рукой о его плечо, чтобы не упасть. халат окончательно распахнулся, обнажая всё. чонгук уткнулся носом в шею тэхёна, вдыхая аромат масла и соленых слез. — ты в безопасности от всего мира, не беря в счёт меня, — прошептал он прямо в кожу, и тэхён почувствовал, как губы чонгука растянулись в улыбке. чонгук провел ладонью по его спине, нащупывая каждый позвонок, и тэхён непроизвольно выгнулся, издав тихий, прерывистый стон, полный отчаяния. это не было насилием в чистом виде, но это было сокрушительное домогательство воли. чонгук ломал его не силой мышц, а этой невыносимой, удушающей близостью. — садись мне на колени, — приказал чонгук, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в его полные ужаса глаза. — я хочу, чтобы ты почувствовал, насколько я реален. и насколько призрачны твои надежды на спасение. ты принадлежишь мне здесь и сейчас. тэхён замер, и в этот миг он выглядел особенно маленьким, его мир, до этого момента состоявший из простых и понятных вещей — холода приют, уроков и редких моментов покоя, — сейчас давал трещину, сквозь которую просачивалось нечто темное и липкое. он смотрел на чонгука широко распахнутыми глазами, в которых плескалось непонимание, он ведь был еще совсем ребенком в душе, несмотря на всё, что ему пришлось пережить. он не знал таких игр, и никогда не сталкивался с такой концентрированной мужской жаждой. для него «сесть на колени» всегда было актом доверия или просьбой о защите, а не прелюдией к осквернению. приказ чонгука прозвучал так обыденно, словно он просил подать ему чашку чая, но для тэхёна это было равносильно прыжку в пропасть. он стоял, едва дыша, и смотрел на темные брюки господина, понимая, что сейчас между ними не останется даже того жалкого пространства в несколько сантиметров, которое позволяло ему сохранять иллюзию дистанции. он чувствовал себя загнанным зверем. — вы опять возвращаетесь к этому.. чонгук не ответил. он лишь чуть сильнее сжал пальцы на его талии, и этот жест был красноречивее любых слов. в его взгляде читалось холодное, взрослое терпение — он был готов ждать, пока пока воля тэхёна не превратится в труху. дрожащей рукой тэхён оперся о крепкое плечо чонгука. его пальцы ощутили дорогую, плотную ткань рубашки и перекатывающиеся под ней мышцы. с тихим, надрывным всхлипом он неловко перенес вес на здоровую ногу и опустился на колени хозяина. тэхён почувствовал кожей жар чужого тела. это было невыносимо интимно, страшно и странно. он чувствовал всё: силу его бедер, размеренный стук его сердца и ту пугающую уверенность, которая исходила от этого мужчины. тэхён попытался сжаться, занять как можно меньше места, но чонгук начал медленно поглаживать его по спине, от лопаток до самой талии. его движения были расчетливыми, почти гипнотическими. тэхён уткнулся лицом в изгиб его шеи, прячась от собственного стыда. чонгук наклонился и коснулся губами кончика носа тэхёна, а затем его лба. это была почти отеческая нежность, которая пугала своей фальшью, потому что рука оказалась ниже талии и продолжала своё медленное, властное исследование. его рука на бедре тэхёна перестала двигаться, пальцы собственнически сжали податливую кожу. в комнате повисла тишина, нарушаемая только сбивчивым, паническим дыханием парня. тэхён чувствовал, как каждая мышца в его теле натянулась, готовая лопнуть от малейшего нажима. рука чонгука скользнула дальше, пробираясь под ягодицы тэхёна. парень вздрогнул всем телом, из его груди вырвался задушенный хрип. он попытался дернуться, отстраниться, но крепкая рука на талии лишь сильнее вжала его в свои колени. когда длинный, горячий палец чонгука коснулся самого чувствительного и сокровенного входа, тэхён оцепенел. его глаза распахнулись, это было не просто нарушение границ — это было осквернение. — я никогда не встречал таких людей, я ведь видел всякое, господин. я видел грязь, видел злобу... но я никогда не видел, чтобы взрослый мужчина, такой уважаемый, такой серьезный... чтобы он вот так... так домогался того, кто слабее. я же ребенок для вас! я же просил, я умолял вас в ванной, я на коленях был готов стоять, лишь бы вы не трогали меня, почему вы не слушаете? почему вы делаете это, когда я кричу вам «нет»? — тэхён сорвался на рыдания, его голос дрожал и срывался. он смотрел в лицо чонгука, надеясь увидеть там хоть каплю жалости, хоть тень сомнения, но натыкался лишь на глухую стену взрослого, расчетливого желания. ​— вы лечили мою ногу, — продолжал тэхён, захлебываясь словами. — вы дали мне еду, вы дали мне этот халат... я надеялся, что вы мой спаситель. а вы... вы просто ждали момента, когда я буду полностью в вашей власти? вы не слышите моих просьб, вы словно не видите, как мне больно и страшно. разве так ведут себя мужчины? разве так поступают те, у кого есть сердце? чонгук медленно наклонился к самому его лицу, так близко, что тэхён видел отражение своего заплаканного, искаженного ужасом лица в его темных зрачках. палец чонгука в этот момент совершил резкое, властное движение, проникая первой фалангой внутрь. тэхён вскрикнул, выгибаясь в его руках, его пальцы впились в плечи господина, раздирая дорогую ткань. ​— именно так и поступают мужчины, у которых есть власть, — чеканя каждое слово, произнес чонгук. его голос был лишен всяких эмоций, кроме пугающей решимости. — твои мольбы, тэхён, — это музыка для моих ушей. ты думал, что мир — это сказка, где тебя спасают просто так? нет. я спас тебя, чтобы ты принадлежал мне. и то, что ты называешь «домогательством», для меня — лишь использование моей собственности. он надавил пальцем глубже, игнорируя то, как тэхён задыхается от рыданий. ​— ты можешь просить сколько угодно. можешь называть меня монстром или жестоким взрослым. это ничего не изменит. я не слушаю тебя, потому что твой голос здесь не имеет значения. значение имеет только твоё тело и то, как оно отзывается на мой приказ. ты уже не ребенок, ты ведь просто никогда не знал такой близости? так учись. учись тому, что твои слезы — это не щит. это приглашение. тэхён зажмурился, чувствуя, как его сознание начинает медленно гаснуть под этим напором. он понял: этот человек не остановится. его крики для чонгука лишь фон. ​— пожалуйста, — в последний раз прошептал тэхён, чувствуя, как палец чонгука начинает двигаться внутри него, разрушая последние крупицы его невинности. — будьте милосердны. ​— я милосерден, тэхён, — чонгук прикусил его за плечо, оставляя багровый след. — ведь я до сих пор позволяю тебе надеяться, — его палец продолжал свое неспешное, методичное движение внутри, не обращая внимания на то, как узкие мышцы парня судорожно пытались оттолкнуть инородное тело. тэхён чувствовал себя так, словно его личное пространство, его маленькая внутренняя крепость, которую он так долго оберегал, была взята штурмом без единого выстрела. он снова подтолкнул свой палец внутрь, на этот раз глубже и резче, заставляя тэхёна зайтись в беззвучном хрипе. парень чувствовал, как масло, делает каждое движение чонгука невыносимо плавным. он никогда не думал, что можно чувствовать себя таким... использованным, еще даже не будучи взятым по-настоящему. тэхён поднял на него взгляд, затуманенный слезами. в его глазах было столько боли и мольбы, что любой другой бы отступил, но чонгук лишь чуть заметно улыбнулся. он не торопился. он смаковал момент, глядя на то, как мальчик задыхается от собственного позора, сидя на его коленях. — вот так, — выдохнул чонгук прямо в покрасневшее ухо парня, и его голос, низкий и вибрирующий, прошил тэхёна до самых костей. — не сжимайся, почувствуй, как жадно оно пытается удержать меня. бёдра тэ дрожали. этот влажный, липкий звук каждого движения чонгука внутри него был громче любого крика в этой тишине. — вы не закончили со мной? — губы тэхёна едва шевелились, они были сухими и белыми, словно у покойника. его дыхание, лихорадочное, прерывистое, обжигало шею господина, но это было дыхание загнанного зверька, который чувствует приближение конца. — а я ведь доверял вам. чонгук издал смешок, лишенный всякой человеческой теплоты, похожий на шелест старой бумаги. в этом звуке не было ни капли сочувствия, лишь холодное превосходство мужчины, который наслаждается своим абсолютным правом на жестокость. вместо того чтобы внять жалкой мольбе, он добавил второй палец, резким и властным движением расширяя тесный, сопротивляющийся вход. тэхён вскрикнул — звук был тонким, надрывным, он прорезал тишину комнаты, полную запахов масла и скипидара. его здоровые пальцы судорожно, в немом отчаянии впились в предплечья чонгука, сминая безупречно выглаженную белую ткань рубашки. он цеплялся за него, за своего мучителя, как за единственную опору в этом мире, который только что превратился в бесконечный кошмар. — ты справишься, мой жасмин — рассудительно произнес чонгук, и его голос был пугающе спокойным, почти лекторским. его взгляд, темный, затуманенный густым маревом возбуждения, впился в искаженное лицо парня. — я хочу, чтобы ты запомнил это ощущение каждой клеткой своего тела. эту полноту. я хочу, чтобы каждый раз, когда ты засыпал один, ты чувствовал эту невыносимую, зияющую пустоту там, где сейчас нахожусь я. он начал двигать пальцами — медленно, с тягучей, почти ритуальной амплитудой. из горла тэхёна начали вырываться постыдные, рваные стоны, которые он тщетно пытался подавить, кусая губы до крови. он зажмурился, и из-под его плотно сомкнутых век градом покатились слезы, солеными дорожками прочерчивая путь по щекам. он всем сердцем, всей своей детской душой ненавидел ту предательскую волну жаркого, липкого удовольствия, которая, вопреки его ужасу, начинала подниматься из низа живота. — открой глаза, тэхён, — приказал чонгук. его рука переместилась на подбородок парня, властно вздергивая его лицо вверх. — смотри на меня. смотри, как ты таешь под моими руками. не смей прятаться в темноте. не смей отворачиваться от своего господина, когда я даю тебе урок. тэхён подчинился. это было автоматическое, рабское движение. внезапно чонгук вынул руку. тэхён издал тихий, жалобный звук, похожий на скулеж щенка, столкнувшегося с резкой, ледяной пустотой внутри себя. но прежде чем парень успел сделать хотя бы один свободный вдох, чонгук поднес свою влажную, блестящую ладонь к его лицу. — ты был очень шумным сегодня, — прошептал он, и в его глазах опасно блеснуло торжество хищника. — ты заставил меня потратить на тебя много времени. очисти мои пальцы, тэхён. покажи мне свою благодарность за моё «терпение». покажи, как ты любишь человека, который так заботится о тебе. тэхён замер. время в комнате словно остановилось. это было уничтожение его гордости. он посмотрел на пальцы господина, блестящие от масла и его собственного сока, и дрожа всем телом, чувствуя, как внутри всё выжжено стыдом, он медленно подался вперед. его губы коснулись горячей, пахнущей им самим кожи чонгука. не позволив ему даже секунды на то, чтобы прийти в себя, он железной хваткой вцепился в затылок тэхёна, наматывая его мягкие волосы на кулак, и потянул назад. голова парня запрокинулась, обнажая тонкую, беззащитную шею, на которой судорожно билась жилка. тэхён всхлипнул, глядя в потолок, который плыл перед глазами из-за непрекращающихся слез. он услышал этот резкий, сухой звук — лязг металлической пряжки ремня. для него, ребенка, этот звук прозвучал как выстрел, знаменующий окончание его прежней жизни. чонгук высвободил свою плоть — горячую, пульсирующую и пугающе крупную. тэхён никогда не видел ничего подобного так близко; это была та самая грубая, животная реальность взрослого мира, от которой он так отчаянно пытался закрыться. — что вы делаете? — выдохнул он, но его отпустили на пол, и губы мальчика тут же накрыла горячая, тяжелая головка члена. чонгук не спешил. он начал медленно, с какой-то извращенной серьезностью тереться о лицо тэхёна. он вел стволом по его щеке, размазывая соленые слезы, растирая его кожу своим возбуждением. тэхён чувствовал каждый дюйм этой раскаленной плоти: её гладкость, её вес и ту пугающую пульсацию, которая говорила о намерении чонгука лучше всяких слов. — ты ведь никогда не чувствовал мужчину так близко, тэхён? — голос чонгука был тихим, почти нежным, но в этой нежности крылась сталь. — посмотри на это. посмотри на то, что заполнит тебя. ты говорил, что я взрослый? так вот, я учу тебя смирению. учу тому, что твое лицо — это теперь мой холст. он нажал сильнее, ведя членом от подбородка тэхёна вверх, к его закрытым векам, заставляя парня ощущать этот влажный, тяжелый жар. тэхён невольно втянул голову в плечи, его пальцы судорожно скребли по бедрам господина, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом рушащемся мире. он чувствовал себя грязным, окончательно и бесповоротно оскверненным этим актом созерцательного домогательства. — вы..жестокий... — прошептал тэхён, когда чонгук на мгновение отстранился, чтобы снова хлестнуть его по губам своей плотью. — зачем вы это делаете? зачем так сильно унижать меня? — это не унижение, это приручение, — чонгук снова прижал свой член к его губам, надавливая так, что тэхён вынужден был приоткрыть рот. — я хочу, чтобы ты привык к моему вкусу. чтобы ты знал мой запах лучше, чем свой собственный. чтобы когда ты закрывал глаза, ты видел только это. чонгук начал двигаться настойчивее, обтирая свою плоть о нежную кожу вокруг рта тэхёна, заставляя его чувствовать каждую венку, каждый порыв своей страсти. это было безумие высшего порядка — серьезное, осознанное и абсолютно безнаказанное. тэхен был ранен им морально. в его сознании не укладывалось, как такая величественная, взрослая сила может опускаться до такого низменного, грязного акта. он чувствовал себя не человеком, а вещью, о которую просто вытирают свое возбуждение. его щеки, губы, подбородок — всё горело от прикосновений. беспомощность сковала его мышцы: рука чонгука на его затылке была подобна стальному капкану, и любая попытка отстраниться лишь усиливала хватку, заставляя парня еще теснее прижиматься лицом к этой пугающей, взрослой реальности. — открой рот, — приказал чонгук, и его рука на затылке тэхёна сжалась еще крепче, не оставляя выбора. — покажи мне, как ты умеешь быть полезным. покажи мне свою покорность, о которой ты так много говорил. тэхён всхлипнул, и его губы, дрожащие и влажные, покорно разошлись, принимая в себя первую, самую тяжелую и жаркую волну этого взрослого, беспощадного обладания. чонгук не просто вошел — он захватил его рот так, словно это была территория, которую нужно было покорить и разорить до основания. его движения лишились остатков той ложной деликатности, что была в начале. теперь это была грубая, первобытная сила взрослого мужчины, который не привык считаться с сопротивлением. он вонзался в тэхёна глубоко, до самого предела, заставляя парня захлебываться, судорожно сглатывать и хрипеть, в то время как железная хватка на затылке не давала ему ни малейшего шанса на спасение. тэхён чувствовал, как его губы, слишком нежные для такого напора, начинают натягиваться до предела, до жгучей, острой боли. чонгук двигался ритмично и мощно, каждый раз выходя почти полностью, чтобы в следующую секунду с силой вбиться обратно, игнорируя то, как тэхён задыхается и как его пальцы в немом отчаянии царапают его бедра. — глотай, — приказал чонгук, и этот голос, низкий, рокочущий где-то над самой головой, казался тэхёну голосом самой судьбы. — принимай меня целиком. ты ведь хотел быть полезным? вот твоя роль. в какой-то момент тэхён почувствовал, как нежная кожа в уголках его рта не выдержала. острая, колющая боль прошила челюсть — на губах открывались трещинки, не выдержав напористого, грубого трения и объема. он почувствовал на языке металлический привкус собственных капель крови, которые тут же смешалась с влагой и соленой смазкой. чон продолжал брать его рот — жадно, властно, с той самой серьезностью, которая не допускает пощады. тэхён чувствовал, как его лицо горит от грубых ударов плоти, как его глаза закатываются от нехватки кислорода. он пытался думать о холодном ветре, о дожде, о чем угодно, что могло бы вырвать его из этой душной, пропитанной запахом секса и крови реальности, но чонгук возвращал его назад каждым мощным толчком. это не было любовью. это не было даже страстью. это был акт абсолютного доминирования. — посмотри, что ты наделал, — прошептал чонгук, на мгновение замедлившись и большим пальцем смахивая каплю крови с разбитой губы тэхёна. — подними лицо, — снова последовал стальной приказ. тэхён медленно поднял голову. его вид был душераздирающим: распухшие губы, слезы и смазка. глаза полны отчаяния. — открой рот. покажи мне, — чонгук смотрел на него сверху вниз, поправляя одежду. тэхён послушно приоткрыл рот. чонгук удовлетворенно хмыкнул и просто разжал руки. парень соскользнул вниз и глухо упал на ковер у ног хозяина. чонгук начал медленно поправлять одежду на себе, с той же педантичной аккуратностью, с которой он недавно делал наброски на холсте. он не выглядел растрёпанным или взволнованным — он оставался всё тем же безупречным господином, мальчишка же остался лежать на ковре, свернувшись калачиком, словно дворняжка, брошенная после скучной игры. его губы горели, саднили в местах разрывов, а вкус собственной крови, смешанный с горьким послевкусием чонгука, казался ему отвратительным. ​— теперь ты понимаешь? — голос чонгука прозвучал сверху, холодный и ровный, как удары метронома. — ты можешь ненавидеть меня, можешь проклинать тот день, когда я нашёл тебя на той улице. но ты всегда будешь здесь. у моих ног. принимая всё — каждое моё движение, каждую мою прихоть. всё. ​он сделал несколько шагов к выходу, но у самого порога остановился и медленно обернулся. его взгляд скользнул по дрожащим плечам тэхёна, по его лицу, перепачканному слезами и кровью. в глазах чонгука мелькнула пугающая тень насмешки. ​— ты сказал мне сегодня, что взрослые не должны быть такими... что они не должны домогаться тех, кто слабее. ты говорил, что взрослые мужчины не могут быть «плохими», если они спасают, — чонгук усмехнулся, и этот звук заставил тэхёна сжаться ещё сильнее. — так вот,пора снять розовые очки, тэхëн. я — именно такой взрослый. я плохой ровно настолько, насколько мне это нужно, чтобы владеть тобой. и я буду таким каждый раз, когда мне захочется увидеть твою покорность. ​чонгук сделал паузу, наслаждаясь тем, как тэхён мелко вздрагивает от каждого его слова, словно от ударов хлыста. ​— приведи себя в порядок и залезь в кровать. я лягу позже, — он бросил последний взгляд на свернувшееся тело. — и не пытайся забыть, что тут с тобой происходило. он не был спасён, он был присвоен. ​