Vivarium

***

когда дверь за чонгуком закрылась, тишина в комнате стала оглушительной, почти физически давящей на барабанные перепонки. тэхён еще долго лежал неподвижно, уткнувшись щекой в ворс ковра, который теперь казался ему грубым и колючим полем боя. каждый вдох давался с трудом — легкие словно наполнились тяжелым, вязким свинцом, а в горле всё еще стоял тот самый терпкий, соленый вкус взрослой власти. он чувствовал, как подсыхает кровь на лопнувших губах, стягивая нежную кожу и превращая любую попытку вздохнуть в новую вспышку боли. масло на теле, еще недавно горевшее жаром, теперь стало холодным, липким и чужим, превращая его кожу в грязную палитру. ​подъем с ковра стал для него настоящим восхождением на голгофу. тэхён медленно, по миллиметру, начал отрывать себя от пола, чувствуя себя изломанным. он уперся ладонями в ворс, и его руки, тонкие и белые, задрожали так сильно, что локти подкосились. сдавленный всхлип сорвался с разбитых губ, когда он попытался перенести вес на поврежденную ногу. лодыжка взорвалась острой, пульсирующей болью, напоминая о том, что он калека. он цеплялся пальцами за резную ножку мольберта, за край бархатного кресла. ​когда он наконец дополз до кровати и забрался под тяжелое, холодное одеяло, он не почувствовал полного облегчения. он свернулся клубком, пытаясь стать как можно меньше, почти исчезнуть в складках простыней. в голове было слишком много мыслей. несмотря на пережитый ужас, всё еще билась одна-единственная, отчаянно-наивная мысль: «может быть, это просто ошибка?», он так отчаянно хотел верить в то, что в этом человеке есть хоть что-то светлое. он думал о том, что взрослые просто, они просто сложные. они делают больно, потому что по-другому не умеют, но где-то глубоко внутри чонгук всё равно его приютил. «завтра всё будет иначе. завтра он проснется и извинится. он увидит мою кровь на губе и поймет, что зашел слишком далеко», — шептал он сам себе, кутаясь в холодную простыню. эта детская вера была его единственным спасением от бездны, которая разверзлась в спальне. ​тихие, размеренные шаги в коридоре заставили его сердце испуганно замереть. дверь открылась без стука — чон не стучит в свои покои. он не произнес ни слова, лишь подошел к кровати, и тэхён почувствовал, как матрас прогибается под его весом. ​кровать была огромной, но когда чонгук лег рядом, места в комнате не осталось вовсе. тэхён забился на самый край, балансируя на грани падения, но железная рука собственника настигла его мгновенно. чонгук обхватил его за талию и одним мощным движением притянул к себе, вжимая спиной в свою широкую грудь. мальчишка лежал, не смея закрыть глаза, потому что в темноте веки превращались в экраны, на которых снова и снова прокручивались кадры: холодный взгляд чонгука, тяжесть его плоти во рту, вкус собственной крови и тошнотворный лязг ремня. ​тишина сводила его с ума. она заставляла его кожей чувствовать каждый дюйм соприкосновения с телом мужчины, который только что его разрушил. чтобы не сойти с ума, чтобы заглушить этот звон в ушах, тэхён внезапно заговорил. его голос, хриплый и надтреснутый, разрезал тишину. ​ — господин, привезите мне семена... — тэхён заговорил быстро, глотая слезы, которые снова начали подступать к горлу. он цеплялся за эту мысль о саде, как за единственную соломинку. — темно-бордовых роз. пожалуйста. ​он почувствовал, как чонгук чуть повернул голову, вдыхая запах его волос. тэхён, не дожидаясь ответа, продолжал, и его слова лились лихорадочным потоком, наполненным той самой детской, почти безумной наивностью. — я сделаю здесь сад. прямо на подоконнике. я буду вставать очень рано, когда солнце еще только касается крыш, и буду поливать их. я поставлю горшки в ряд, и когда они зацветут, здесь станет... — он запнулся, подбирая слово, которое не звучало бы как ложь, — ...здесь станет светлее. бордовые розы очень сильные, правда? у них стебли такие крепкие, и они пахнут так густо, что можно забыть обо всем на свете. тэхён зажмурился, рисуя в воображении этот яркий образ, лишь бы не чувствовать, как рука чонгука по-хозяйски поглаживает его живот. — цветы будут лучше слез, господин. ктому же, если я буду занят ими, я буду меньше действовать вам на нервы. он говорил и говорил, выстраивая между собой и чонгуком стену из воображаемых лепестков и шипов. мальчишка с распухшим лицом, пытался «светской беседой» прикрыть зияющую рану в своей душе. он надеялся, что если он наполнит комнату словами о красоте, то запах его позора исчезнет. чонгук долго молчал, слушая этот сбивчивый, наивный лепет. затем он медленно провел большим пальцем по щеке тэхёна, стирая соленую дорожку слезы. ​— ты удивителен, мой жасмин. — произнес чонгук, и в его голосе прозвучала та самая «взрослая» серьезность, от которой у парня похолодело внутри. — ты только что глотал мою похоть и плакал от боли, а теперь просишь семена роз. ты думаешь, цветы спасут твою душу от того, что я с ней делаю? ​— они просто... они будут радовать глаз, — прошептал тэхён, съеживаясь. ​— хорошо, — чонгук притянул его еще ближе, обдавая шею жарким дыханием. — я привезу их. спи, маленький садовник. твой рай начнется завтра, если я так решу. ****** тэхён очнулся от того, что комната была залита холодным, жемчужным светом раннего утра. этот свет казался ему слишком чистым, почти стерильным для того хаоса, что царил в его душе. первое, что он ощутил — это невыносимая тяжесть поперек живота. рука чонгука лежала на нём так уверенно и весомо. тело тэхёна отозвалось тупой, тягучей ломотой; каждое мимолетное движение напоминало о том, как глубоко, грубо и властно чонгук обошелся с ним этой ночью. парень не стал шевелиться. он замер, боясь спугнуть эту призрачную утреннюю тишину, и смотрел на пылинки, кружащиеся в одиноком луче света. он заставлял себя дышать ровно, вопреки сдавливающему чувству в груди. «я не сломлен, — твердил он себе, и этот внутренний, почти отчаянный оптимизм сейчас казался единственным спасательным кругом в океане отчаяния. — я просто... теперь другой». его детская вера в то, что зло можно перетерпеть и остаться чистым, сейчас была его единственным щитом. чонгук проснулся резко, как зверь, почуявший пробуждение добычи. в нём не было ни капли утренней расслабленности или неги — он просто открыл свои темные, пронзительные глаза и сразу притянул тэхёна ближе, вжимаясь лицом в его затылок. его дыхание, горячее и хриплое от недавнего сна, опалило нежную кожу шеи, заставляя волоски на теле встать дыбом. — не пытайся сбежать, — прошептал чонгук, и его голос, низкий и вибрирующий, заставил тэхёна мелко вздрогнуть. — ты весь дрожишь под моими руками. неужели мой вчерашний урок был недостаточно убедительным для твоей памяти? — я не сбегаю, господин, — тэхён через силу заставил себя обернуться к нему, встречаясь взглядом с этой пугающей серьезностью. его лицо было бледным, почти прозрачным, а губы всё еще хранили следы жестких поцелуев, но в глазах светилась та самая тихая, упрямая искра жизни. — я просто жду рассвета. и семян роз. вы ведь не забыли о своем обещании? чонгук приподнялся на локте, нависая над ним тенью. в утреннем полумраке его харизма казалась еще более давящей, почти физически ощутимой преградой для воздуха. он смотрел на тэхёна с каким-то гурманским, исследовательским интересом, словно препарировал его волю взглядом. его взгляд скользил по ключицам парня, по спутанным волосам, задерживаясь на искусанной нижней губе. — розы... — чонгук усмехнулся, и его длинные пальцы медленно, вязко скользнули по бедру тэхёна, туда, где на коже расцветали багровые отметины. — другой бы на твоем месте не смел даже поднять век, а ты требуешь семена, твоя наивность граничит с безумием, тэхён. чонгук внезапно перехватил его за подбородок, заставляя смотреть на себя. его взгляд потемнел, возвращая ту самую густую, липкую атмосферу абсолютного обладания. — прежде чем я уеду в офис, я хочу оставить на тебе еще одно напоминание, — прошептал он, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — напоминание?... — выдохнул тэхён, его пальцы судорожно впились в плечи чонгука, пытаясь найти хоть какую-то опору в этом шатком мире. — вы же... вы же уезжаете. чонгук не ответил. он медленно, с пугающим спокойствием приподнял халат тэхёна. парень почувствовал, как прохладный воздух коснулся его бедер, а затем — жаркую, твердую плоть чонгука, прижавшуюся к нему сзади. это было ярко, ослепляюще. тэхён ощутил каждую венку, каждый пульсирующий толчок крови в теле мужчины, который считал его своей собственностью. чонгук не спешил. он начал медленно тереться о него через тонкую ткань, создавая томительное, вязкое трение, которое выжигало остатки воли. — я еле держусь за крупицы надежды, — прошептал тэхён, зажмуриваясь до цветных пятен. — мне страшно, останови себя. чонгук перехватил его запястья одной рукой, прижимая их к животу тэхёна и лишая его возможности закрыться. его другая рука скользнула вниз, к самому сокровенному. пальцы чонгука, широкие и горячие, начали медленно оглаживать складки, дразняще нажимая на вход, но не проникая внутрь. это было изощренное издевательство над его чувствами. — тебе не должно быть страшно, — выдохнул чонгук в затылок парня. — тебе должно быть... тесно. от меня. ты должен чувствовать, что я — единственный воздух, который тебе разрешено вдыхать. чонгук вставил один палец — медленно, с какой-то извращенной серьезностью, словно проверяя глубину своей власти. тэхён охнул, его бедра непроизвольно содрогнулись. это не была наглость или сопротивление — это был чистый физиологический шок. — ты же хочешь этого, — чонгук добавил второй палец, растягивая его, заставляя узкое нутро тэхёна медленно поддаваться этой взрослой, неоспоримой силе. — смотри на свет за окном. скоро он станет ярче. так же, как твои чувства сейчас. тэхён чувствовал всё до мельчайших деталей: как пальцы чонгука уверенно исследуют его границы, как его собственное дыхание становится рваным и жалким. чонгук убрал пальцы. тэхён почувствовал внезапную, пугающую пустоту, но через секунду к нему прижалась головка — раскаленная, влажная, огромная. — сейчас будет неприятно, — предупредил чонгук, и в его голосе прозвучала темная, почти нежная угроза. — но это — это моё присутствие в тебе. запомни её навсегда. он вошел. медленно. с мучительной, вязкой расстановкой, словно смакуя каждое мимолетное сопротивление тканей. тэхён захлебнулся беззвучным криком, его голова откинулась на плечо чонгука, а спина выгнулась, принимая этот сокрушительный удар. это было ощущение полного, абсолютного заполнения, словно его тело больше не принадлежало ему — оно стало лишь оболочкой для этой мощной, пульсирующей силы. чонгук замер на самом входе, наслаждаясь тем, как парень дрожит, как его мышцы судорожно пытаются адаптироваться к этой грубой реальности. — блядь... — прорычал чонгук, и его рука на запястьях тэхёна сжалась еще сильнее. это был только первый шаг. чонгук не стал продолжать эти вязкие движения. его терпение испарилось в ту же секунду, как он почувствовал податливость тэхёна. одним резким движением он перевернул парня на живот, заставляя его уткнуться лицом в подушки. тэхён не успел даже вскрикнуть, как его бедра были грубо вздернуты вверх. он оказался в самой уязвимой позе, чонгук навис сверху, придавливая его к матрасу как тяжелой могильной плитой. — что вы там хотели тэхён, розы?,— голос чонгука стал стальным. — за красоту нужно платить, и сегодня твоя валюта — покорность. без лишних предупреждений он вошел снова — резко, одним мощным толчком, вбиваясь до самого предела. мир для тэхёна взорвался вспышкой боли. он вскрикнул в ткань подушки, пытаясь убежать от этого вторжения, но железная хватка не дала ему сдвинуться. это было ощущение грубого разрыва; девственные мышцы кричали, принимая в себя невозможную полноту. чонгук двигался беспощадно. толчки выбивали из тэхёна воздух. вязкий звук столкновения тел и звериное дыхание мужчины заполнили комнату. чонгук смотрел на затылок тэхёна, на его подрагивающие плечи и вслушивался в этот надрывный, захлебывающийся плач, который для него звучал слаще любой симфонии. внутри него ворочалось густое, темное удовлетворение. ему нравилось. боже, как же ему нравилось ломать этот хребет, который тэхён так отчаянно пытался держать прямо. ​«глупый, наивный», — пронеслось в голове чонгука, когда он в очередной раз вбивался в податливое, измученное тело. его забавляло это нелепое упрямство. тэхён думал, что если он будет шептать про свои розы и надеяться на рассвет, то он сохранит себя. чонгук видел эту детскую веру насквозь. тэхён чувствовал себя распятым на этом алтаре чужой страсти. когда финал накрыл чонгука, он вбился в него в последний раз с такой силой, что кровать жалобно скрипнула. он замер, содрогаясь всем телом, заполняя тэхёна раскаленной волной своего торжества. чонгук не сразу отпустил его, продолжая удерживать за волосы. — неплохо, — выдохнул он наконец. — мой завтрак подан. а твой сад подождет, пока ты снова научишься ходить. тэхён лежал неподвижно, боясь даже вздохнуть. чонгук ушел, оставив после себя лишь холод и тяжелый запах секса. тэхён чувствовал себя так, словно его вывернули наизнанку. его лицо было вдавлено в подушку, пропитанную слезами — горькой влагой, которая жгла веки. он чувствовал себя грязным не снаружи, а где-то глубоко под кожей. каждая мышца горела. нижняя часть тела ощущалась чужой, пульсирующей массой боли. тэхён попытался свести ноги, но из горла вырвался лишь жалкий хрип — девственная узость протестовала против любого шороха. внутри него всё еще стоял тот самый жар. его душила обида. он посмотрел на тумбочку, где лежал пакет с семенами. теперь они казались насмешкой. но он не позволил себе остаться лежать. превозмогая ослепляющую боль, тэхён сел на кровати. простыни были перепачканы, кожа горела. он крепче сжал челюсти. — ты не сломал меня, — прошептал он в пустую комнату. — ты просто... сделал мне больно. его взгляд упал на семена. он прижал сверток к губам, вдыхая запах сухой шелухи, который перебивал аромат чонгука. это была его добыча, купленная самой дорогой ценой. в этот момент дверь медленно приоткрылась. в проеме показался огромный черный доберман — бам. пес замер, настороженно вглядываясь в парня. тэхён затаил дыхание. доберман подошел и уткнулся носом в его ладонь. тэхён слабо улыбнулся. его вера в то, что красоту можно найти везде, снова ожила. — ты тоже его боишься? — тихо спросил он, касаясь жесткой шерсти пса. — или ты здесь, чтобы следить за мной? пес вздохнул и положил голову на колено тэхёна. в этом доме жестокости тэхён нашел союзника там, где не ожидал. он поднялся, морщась от боли, и побрел к балкону. он собирался сажать эти розы прямо сейчас, в лучах солнца. он опустился на колени на каменный пол. боль полоснула по бедрам, но он не издал звука. бам лег рядом. тэхён высыпал землю в горшки. его пальцы погружались в прохладный чернозем. земля не требовала подчинения. он укладывал семена — те самые «темно-бордовые». — смотри, бам, — прошептал он. — скоро здесь будет жизнь. он думает, что разрушит меня, но он просто дал мне повод вырастить что-то прекрасное на этих руинах. весь день он провел там. он не смывал следы чонгука, позволяя им засохнуть как напоминание. когда солнце начало садиться, послышались шаги. чонгук вошел и вышел на террасу. тэхён сидел спиной к нему, его фигура казалась прозрачной в закате. — тэхён? — голос чонгука был полон недоумения. парень медленно обернулся. его взгляд был чистым. — семена посажены, господин, — тихо сказал он с той самой «оптимистичной» улыбкой. — вы пришли посмотреть на сад или хотите добавить еще удобрений? слова ударили чонгука сильнее кулаков. это была голая правда. чонгук опустился на корточки, видя, как дрожат плечи парня. — ты сумасшедший, — произнес он. — ты должен лежать. ты едва дышишь. — если я лягу, я признаю поражение, — тэхён привалился к перилам. — а я хочу видеть, как растут мои розы. чонгук долго молчал. его желание подавить разбилось о стену этого оптимизма. — иди сюда. я сам отнесу тебя в ванную. тэхён вложил свою грязную руку в ладонь хозяина. чонгук подхватил его. парень вскрикнул от боли и уткнулся в его плечо, инстинктивно ища защиты у того, кто его ранил. в ванной пахло дорогим мылом и холодным камнем. чонгук опустил его на мрамор. тэхён не мог сидеть ровно — спина ныла, а измученное тело дрожало мелкой, неукротимой дрожью. чонгук начал медленно снимать с него одежду, его пальцы касались кожи почти осторожно, но в этой осторожности тэхён чувствовал лишь подготовку к новому захвату. на бедрах парня виднелись багровые, почти черные в полумраке отметины — следы утренней ярости. — посмотри, что ты с собой сделал, — чонгук начал грубо тереть кожу губкой, смывая чернозем, который забился под ногти и въелся в коленки. каждое движение губки причиняло новую боль воспаленной коже. тэхён зашипел, впиваясь пальцами в холодный край мрамора. — снова вы делаете больно... — слезы брызнули из глаз, оставляя на грязных щеках чистые дорожки. — терпи, — отрезал чонгук. он поднял ногу тэхёна, кладя его лодыжку себе на плечо. он вымывал остатки своей страсти из его тела с какой-то пугающей методичностью. каждое касание было ожогом. тэхён смотрел на него снизу вверх. его лицо, перепачканное землей и солью слез, в этот момент казалось лицом мученика, который обрел свою истину. — мойте медленно, господин, — вдруг прошептал тэхён, и его голос в гулкой тишине ванной прозвучал как надрывный плач скрипки. — я хочу запомнить, какой ценой достаются цветы в этом доме. чонгук замер. его рука с губкой остановилась на внутренней стороне бедра тэхёна. он посмотрел на парня — растерзанного, беззащитного, но обладающего в этот момент какой-то непостижимой духовной силой. это бесило. это вызывало в чонгуке желание не просто владеть его телом, а выпить эту чистоту, пока она не превратится в такую же черноту, как его собственная душа. он отбросил губку и притянул тэхёна к себе, заставляя его обхватить свою талию ногами прямо на краю ванны. резкое движение полоснуло по свежим ранам, тэхён вскрикнул и вцепился в плечи мужчины. чонгук вынес его из ванной, завернув в тяжелое, ворсистое полотенце. в спальне горел лишь один тусклый светильник, отбрасывающий длинные тени на тяжелые шторы. чонгук опустился в глубокое кожаное кресло и властно указал на себя. — иди сюда, я покажу тебе, как здесь всё достаётся. тэхён подошел, пошатываясь от слабости. полотенце соскользнуло с его плеч на ковер, обнажая израненное, чисто вымытое тело. он выглядел почти призрачно в этом свете — хрупкие ключицы, бледная кожа и искусанные в кровь губы. его детская невинность сейчас съеживалась под этим тяжелым, плотоядным взглядом, но он продолжал стоять, глядя чонгуку прямо в глаза. — сядь, — приказал чонгук, указывая на свои колени. тэхён сглотнул горький ком. медленно расставил ноги, перешагивая через мощные бедра хозяина. каждое движение было пыткой: разбитые утром мышцы горели огнем при малейшем напряжении. он медленно опустился, чувствуя лицом горячее, сандаловое дыхание чонгука. его тело, вопреки всем запретам разума, начинало предательски размякать в этих сильных руках. тэхён зажмурился до боли. чонгук не медлил. его горячий, влажный язык медленно, почти тягуче мазнул по воспаленной плоти тэхёна. парень вскрикнул — это была смесь острой физической боли от контакта с поврежденной кожей и внезапного, парализующего наслаждения, которое током ударило в самый низ живота. — ты такой соленый... — выдохнул чонгук в его кожу, и его широкие руки жестко развели ягодицы тэхёна еще шире, выставляя его уязвимость на свет. он начал вылизывать его — жадно, вязко, с какой-то гурманской жестокостью уделяя внимание каждой отметине, каждому синяку. его язык проникал глубоко, дразня распухший вход, заставляя тэхёна выгибаться в его руках, его захлестнуло чувство полной беспомощности. он всхлипывал не только от досады, но и от позора: от того, как сладко ныли его мышцы, как бедра сами — вопреки крику разума — подавались вперед, требуя больше этой мучительной ласки. это было расщепление личности: его душа умоляла о пощаде, а плоть жадно впитывала каждое движение мерзавца, который сидел под ним. тэхен скулил, его голова откинулась назад, обнажая беззащитное горло, а пальцы до белых костяшек сжимали рубашку чонгука, сминая дорогую ткань. тэхён рыдал — горько, навзрыд, как обиженный, несправедливо наказанный ребенок. его слезы капали на плечи чонгука, но при этом его бедра сами, в постыдном, животном порыве, подавались навстречу этим ласкам. это было самое страшное предательство собственного тела. его детская чистота не выдерживала этого натиска, она плавилась и текла, превращаясь в липкий, грязный экстаз. — хватит... пожалуйста... что вы делаете?.. — стонал он, чувствуя, как внутри рождается невыносимый, черный жар, выжигающий из него остатки воли и гордости. — ты будешь сидеть здесь столько, сколько я захочу, — прорычал чонгук, на секунду отстранившись и впиваясь зубами в нежную кожу бедра, оставляя новый багровый след. — я хочу слышать, как твоя наивность превращается в хриплые, грязные стоны. я хочу, чтобы ты забыл о своей дурацкой вере в справедливость. забудь всё, кроме вкуса моей власти. тэхён чувствовал себя во власти разрушительной стихии. пальцы чонгука до синяков впились в его бедра, удерживая на весу, не давая ни на миллиметр отстраниться от этой сладкой пытки. это было окончательное осквернение его боли. тэхён содрогался в конвульсиях, которые больше напоминали агонию, чем удовольствие. — смотри на меня, — приказал чонгук, заставляя его открыть глаза и встретиться с ним взглядом. — смотри, как ты отдаешься мне, плача от наслаждения в руках монстра, который тебя разрушил. ты хочешь этого, тэхён. признай это. тэхён посмотрел на него сквозь пелену слез. его зрачки были расширены на весь глаз, отражая темноту чонгука. его тело окончательно предало его: внутри росла пульсирующая пустота, которая требовала только одного — чтобы этот мужчина никогда не останавливался. он ненавидел себя за то, как сладко ныло внизу живота от каждого движения языка чонгука. — вы... монстр... — выдохнул он, и его голос сорвался на высокий, жалобный всхлип, когда чонгук внезапно присосался к его головке, вызывая резкий, болезненный прилив крови к самому центру возбуждения. чонгук продолжал свою методичную пытку. его щетина царапала нежную кожу, добавляя колючую боль к общему хаосу ощущений. — кричи, тэхён, — шептал чонгук, и его дыхание обжигало воспаленные ткани. — пусть весь этот дом знает, что твоя чистота теперь принадлежит мне. забудь про завтра. есть только этот миг, где ты — лишь податливая плоть под моими губами. тэхён потерял контроль над собой. его пальцы судорожно вцепились в волосы чонгука, притягивая его к себе, словно он искал спасения в самом эпицентре шторма. крик вырвался наружу — длинный, надрывный, полный невыносимого наслаждения, смешанного с чистым отчаянием. его тело выгнулось, мышцы бедер задрожали в финальном, сокрушительном спазме. когда всё закончилось, тэхён бессильно рухнул на грудь чонгука, уткнувшись лицом в его плечо. его дыхание было рваным, свистящим, а по коже катился холодный пот. он был опустошен, раздавлен, выпотрошен до самого дна. чонгук медленно, почти лениво провел рукой по его взмокшей спине с холодным удовлетворением хищника, который окончательно приручил свою добычу. — теперь ты чист, — негромко произнес он, и в его голосе слышалась пугающая, ледяная торжественность.