Касания.

Гэвин был оттолкнут на кровать несильным толчком руки, заставив матрас почти неощутимо пружинить под тяжестью его тела. Руки Коннора находились по обе стороны — не на уровне головы, в попытке лишить выбора, а на уровне груди, словно оставляя возможность уйти, если тот захочет. Коннор не впивался в чужие губы сразу: он дразнил своей близостью, и лишь пару секунд спустя касался в почти невинном жесте. Он целовал нежно, но оттого по-своему жадно — так, словно этот поцелуй был долгожданным глотком прохладной воды в особенно жаркий день. Хотелось растянуть удовольствие до последнего, насладиться ощущением, но при этом его всё равно было мало, мало и мало. Да и сам Гэвин был слишком увлечён поцелуем, чтобы знать, куда деть руки. Они лихорадочно блуждали: то скользили по шее, опускаясь к лопаткам и спине, то поднимались к волосам, впиваясь в них пальцами, чтобы прижать как можно ближе. Он постанывал тихо, почти жалобно — так, что без внимательного вслушивания это можно было принять за мычание от боли. Это были едва уловимые звуки, теряющиеся среди прерывистых, судорожных вздохов. Впервые его потребность в грубости уступила нежности. В тот момент, когда поцелуй стал почти удушающим, Коннор неохотно отстранился, скользя губами по линии челюсти, шее, выступающему кадыку, постепенно спускаясь к ключицам. Подушечки пальцев почти неощутимо забрались под подол футболки, коснувшись тёплой кожи живота, прежде чем подняться выше и остановиться на впадине груди. Белоснежная рука выглядела почти несуразно на фоне смуглой кожи. Гэвин мелко вздрогнул, прогнувшись в спине, лишь бы быть ближе к прохладным, исследующим пальцам. Теперь Коннор ещё отчётливее чувствовал, как быстро бьётся чужое сердце под его ладонью. Подняв глаза, Коннор задержал взгляд на раскрасневшемся лице Гэвина, всматриваясь в то, как расфокусированные глаза пытались уловить каждое движение пальцев, каждый поцелуй и каждый совместный вздох. Наклонившись, он успокаивающе поцеловал Гэвина в висок, прежде чем спуститься ниже и коснуться губами места, под которым неровно билось человеческое сердце. Гэвин отвернулся, вжался пальцами в простыню до побелевших костяшек и прижал горячую щёку к холодной подушке, удовлетворённо замычав. Прохладная ткань была желанной передышкой от всепоглощающего жара, мучительно съедавшего изнутри. А Коннор лишь подливал масла в огонь. Он оцеловывал каждый доступный участок кожи, с каждым поцелуем опускаясь всё ниже и ниже, к животу. Ладони нежно оглаживали спину, едва касаясь между лопаток, затем скользили к талии и бёдрам, меняя траекторию с каждым повторяющимся движением. В конце концов Коннор почти ласково прижался щекой к внутренней стороне бедра, намеренно дразня более чувствительную кожу. Гэвин сорвался на протяжный стон, откинув голову назад; дрожащие пальцы впились в чужие волосы, прижимая ближе. Он и правда пытался думать о чём-то совершенно другом, но в голову настойчиво лезли непроизвольные, пошлые образы. То, как выглядел бы Коннор, стоя перед ним на коленях с тем самым взглядом, от которого Гэвин был готов на всё — даже если на следующий день придётся жалеть об этом всю оставшуюся жизнь. Или то, как он ласкал бы его так же нежно и медленно, как сейчас касался, подводя к грани, но не переступая её. Образы были слишком реальными, слишком ощутимыми, и от этого становилось стыдно — стыдно за саму мысль о подобном. Стыдно за том, что он рассматривает андроида в таком ключе. Корить себя за эту испорченность можно будет потом. Сейчас же похоть ощущалась чем-то слишком правильным, чтобы от неё прятаться.