Force of Gravity

— Уилл? — позвал он, чувствуя, как начинает учащаться пульс. — Эй, ты здесь?.. Всё остановилось. Майк повернул за угол. Это был всего лишь поворот — кухня находилась совсем рядом с входной дверью, — но в ту же секунду его жизнь перевернулась. Мышцы напряглись, лицо осунулось, губы приоткрылись, став сухими, как наждачная бумага. Пугающе, как быстро всё может измениться. Майк резко вдохнул, и тошнота поднялась из желудка. Сквозь мутный взгляд он оглядел маленькую кухню. На полу лежали осколки стекла, вокруг разлилось дешёвое пиво. Впрочем, это можно было убрать. Просто некоторое время ходить по комнате в обуви и открыть окна, чтобы выветрился запах. Легко и через пару часов забудется. Но кровь. Ничто никогда не сможет стереть этот образ из его памяти. За считаные секунды жизнь Майка изменилась. Ни один человек не должен видеть столько крови. Ни один человек не должен терять столько крови. И тогда Майк наконец увидел его. Этого оказалось достаточно, чтобы разорвать его пополам — желудок наконец не выдержал. Он закашлялся, пытаясь закрыть рот рукой. Майк уставился в окно, чувствуя, как слюна подступает к губам: запах пива перекрывал тяжёлый металлический запах крови. Так много алой крови. Уилл. Это была кровь Уилла. Скорая. Нужно было вызвать скорую. Нужно было отвезти Уилла в больницу. Когда он вытащил телефон, экран не реагировал. Майк нажал пальцем сильнее, нервно тыкая в него. Паника поднялась в груди, когда экран потускнел. — Майк. Подняв голову, Майк увидел красный цвет. Комната изменилась, теперь она была залита зловещим багровым светом. Телефон выпал из его рук и исчез где-то на плитке. Лицо Уилла выглядело неправильно. Слишком белое. Глаза налиты кровью. — Эй, всё будет хорошо. Всё в порядке, я с тобой, — он бросился вперёд, хватая обмякшее тело Уилла. — Давай, давай, всё нормально, просто не засыпай. — Я умру. Сердце Майка колотилось, кожа горела от ужаса. Он обхватил лицо Уилла ладонями и расширил глаза, когда изо рта мальчика потекли капли крови. — Нет, нет, ты не умрёшь, всё нормально… Комната закружилась, его ослепил свет люминесцентных ламп. — Майк! Майк, мне больно, пожалуйста! Помоги мне! Голос звучал глухо. Майк споткнулся и отшатнулся к стене, глаза метались. Он стоял уже за пределами комнаты. Ряды белых дверей тянулись перед ним, преследуя его. — Нет, — выдохнул он, медленно опуская взгляд на свои руки. Кровь. Теперь она была свежей, всё ещё капала на пол. — Майк! Майк! — Нет! — он закрыл уши руками. — Уходи! Дверь перед ним задрожала, крики Уилла захлёбывались эхом в бесконечных коридорах. — Майк! Колени подогнулись, и всё внезапно стихло. Майк опустил руки, пытаясь перевести дыхание. И тогда он услышал это. Звук прямой линии на мониторе.

***

Пот стекал по его лицу, простыни спутались и стали бесполезным комком. Майк резко огляделся. Перед ним была только его захламлённая комната. Жалюзи распахивались от ветра, а вентиляция под окном гоняла тёплый воздух. Майк сбросил одеяло и, нащупывая, включил лампу. Сделав один глубокий вдох, он посмотрел на свои руки. Плечи опустились, когда он увидел только бледную кожу. Это не было неожиданностью. Кошмар возвращался уже несколько раз за неделю, даже просачиваясь в реальность. Майк ненавидел закрывать глаза — это было всё равно что самому заходить в тюремную камеру, которой был его собственный разум. Поднявшись на ноги, Майк взял гитару, стоявшую в углу. Лучший способ заткнуть свои мысли — утопить их в таком шуме, пока не оглохнешь. Подключив усилитель к розетке, Майк выкрутил громкость, всё ещё щурясь от сна. — Эта песня для тебя, Нью-Йорк, — пробормотал он себе под нос хриплым голосом. Пол задрожал. Это был первый признак того, что идея, возможно, дерьмовая, но его сонный мозг на это плевал. Майк даже не понимал, что именно играет, зато звук был достаточно громким, чтобы перепонки трещали. Закрыв глаза, он откинулся на спинку стула и позволил головной боли накрыть себя. Это продолжалось секунды две, прежде чем усилитель отключился. То ли его просто выдернули из розетки, то ли он не выдержал силы «его звуковых волн». — Ты что, чёрт возьми, творишь? Три часа ночи, и тебе очень повезло, что твой отец не проснулся. Как — я не знаю… — Ты проверяла, не сдох ли он? — Майкл, — его мать выругалась сквозь зубы. Он посмотрел на неё. На ней был халат, тапочки и ещё носки. Майк знал, что она постоянно мёрзнет, но даже глядя на этот комплект, ему становилось жарко. — Можешь теперь включить обратно? — Абсолютно нет, сейчас середина ночи. Ты должен быть в постели… — Я не устал. Черты её лица смягчились. — Милый, ты выглядишь уставшим. — Спасибо за комплимент. — Я не это имела в виду. Майк прищурился. — А что тогда? Потому что звучит так, будто ты говоришь, что я выгляжу как какой-то бесполезный кусок дерьма… — Не неси ерунды. Я просто беспокоюсь о тебе, — она тихо закрыла дверь, понизив голос. — Беспокоиться не о чем. Её губы сжались. — Правда? — Что? — Я стараюсь, милый. Правда стараюсь. Но ты должен со мной говорить, ты должен открыться, иначе ничего никогда не станет лучше. Мы оба должны стараться, и я как раз этим сейчас и занимаюсь, хорошо? Так что происходит? Майк посмотрел на неё, улавливая умоляющий взгляд. Снаружи ночь продолжалась, все наблюдающие глаза были закрыты и далеко. Месяцами он мечтал о том, чтобы мама была рядом и обращала на него внимание. А теперь больше всего на свете он хотел, чтобы она просто исчезла. — Ничего не происходит… — Милый, я была терпелива всю неделю, правда была, но у меня есть предел. Ты выглядишь измотанным, ты почти не ходил в школу на этой неделе, — он уже открыл рот, чтобы возразить. — И даже не пытайся мне врать, потому что я всё знаю. Мне звонят. Но больше всего меня беспокоит то, что ты пришёл домой весь в крови после почти суток, когда я не могла до тебя дозвониться. Я дала тебе пространство, но я всё-таки твоя мать и не могу об этом забыть. А теперь я просыпаюсь посреди ночи от того, что ты устраиваешь какой-то концерт? Тебе придётся сказать что-то получше, чем «ничего», Майкл. Она села на край его кровати и потянулась взять его за руку. Майк позволил ей это сделать, ковыряя кожу на пальце. — Я здесь, хорошо? Я прямо здесь. Ты можешь со мной поговорить, милый, — в её голосе появилась мягкость, исчезла властная нотка. Майк моргнул и отвёл взгляд. Он не хотел плакать, но мягкая улыбка матери заставляла его понимать, что это неизбежно. Выдохнув, он сжал её руку. — Был один парень. Она сжала его руку в ответ. — Хорошо. Он кивнул, кусая нижнюю губу и надеясь, что не разорвёт её. Мама подвинулась ближе, слегка сутулясь. Майк знал, что так она пытается выглядеть более располагающе. — Можешь рассказать мне об этом парне? Майк вытер глаза. — Ну… у него коричневые волосы и карие глаза. Ореховые. Зелёные… эм… Он любит рисовать, но никогда не показывает мне свои рисунки. Думаю, он хорошо рисует, по крайней мере, он похож на человека, который должен хорошо рисовать. Мне кажется, его любимый цвет — жёлтый. — Он сам тебе это сказал? Он покачал головой. — Нет. Просто… у него много жёлтых папок, и однажды мы были в торговом центре, и он всё время останавливался возле жёлтых украшений или одежды. У меня есть вот это ожерелье, которое он… не знаю, он так ничего и не купил. Когда я впервые его увидел, он напомнил мне щенка… — Щенка? — сказала она с тёплым смехом. Уголок рта Майка дрогнул. — Да. Знаешь, такие щенки, которые выглядят так, будто ты их пнул, даже когда даёшь им лакомство? Драматичные такие. — Грустные, — добавила она. Его улыбка погасла. — Да. — Ну, а ещё что? Теперь я должна знать всё, — она подняла руку и большим пальцем вытерла слезу у него под глазом. Грудь Майка судорожно сжалась от этого жеста. Он понял, что она понимает. Её глаза увлажнились, но он увидел в них возможность. Приглашение. Майк сломался. — У него есть одна и та же пара кед Converse, которые он носит постоянно. Они уже убитые и едва белые, но он их не снимает. Иногда мне кажется, что это единственная пара обуви, которая у него есть, но я бы никогда этого не сказал. Он… он не любит грустные фильмы и… вообще не любит фильмы с живыми актёрами, зато обожает мультфильмы. Я понял это после того, как мы посмотрели третий фильм вместе — он весь был напряжённый. У него есть эта ужасная машина, которая никогда не работает, но он всё равно пытается её чинить. — Правда? — рассмеялась она, и её лицо просияло. Майк всхлипнул. — Да… да, не знаю почему, это же кусок дерь… хлама. Эм… он очень любит кошек, но только лысых. Это одна из немногих вещей, которые он мне сам сказал. Он радовался, когда видел их где-нибудь или когда мы проезжали мимо. Говорил, что их никто не любит, потому что они немного уродливые, но он считает, что это самая умная порода. — Почему? — Не знаю. Сказал, что они напоминают ему кота из «Коралины». Потом я спросил, нравится ли ему этот фильм, а он ответил только: «иногда», и я до сих пор не понимаю, что это значит. Он очень тихий, но легко раздражается, почти не улыбается. Когда ходит — шаркает, никогда нормально не поднимает ноги, и Макс это ужасно бесит, а мне кажется смешным. Слёзы покатились по его щекам. — Обычно он не любит, когда его трогают, но позволял мне обнимать себя. Он ничего не говорил и просто… понимал, наверное. Из-за этого мне казалось, что я… что я не какая-то там обуза. Он очень умный и любит интерьерные дизайны. Майк потер нос, крепко зажмурившись, когда воспоминания накрыли его. — Милый? — И он позвонил мне на прошлой неделе, ему нужна была помощь, а я не воспринял это достаточно серьёзно. Я приехал, а там была к-кровь повсюду и небольшая куча стекла, на которое он упал. Я знаю, что выглядело всё хуже, чем было на самом деле, я-я знаю это. Майк всхлипнул. — Но крови было так много, и я подумал, что он умрёт. Я подумал… потом я увидел его — он был в порядке, он просто стоял и был жив, но я не смог этого увидеть. Я снова увидел его тело, лежащее там, и я запаниковал и убежал от него. А теперь я вижу это снова и снова, и… — Майкл, милый, иди сюда, — она потянула его со стула и обняла. Майк рухнул в её объятия, разрыдавшись. Свернувшийся внутри страх постепенно отступил, оставив только тепло её рук. — Мне так жаль. Мне жаль. — Я веду себя тупо, это ведь даже не я пострадал… Она взяла его лицо в ладони. — Посмотри на меня. Ты тоже пострадал, понятно? Я даже представить не могу, каково это — увидеть такое. Это очень страшно. Видеть человека, о котором ты заботишься, в такой боли — через это никто не должен проходить. Ты хочешь поговорить об этом с кем-нибудь? Мы можем… Майк покачал головой. — Нет… нет, не сейчас. Я просто чувствую себя застрявшим, будто ничего никогда не станет лучше, и в итоге я сделаю ему больно, потому что не могу… мам, я даже смотреть на него не могу. — Хорошо. А ты понимаешь, почему можешь так себя чувствовать? — она провела рукой по его волосам. — Ты его боишься? — Нет. — Боишься, что с ним снова что-то случится? Он крепче обнял её. — Наверное… но я ведь должен хотеть увидеть его, убедиться, что с ним всё в порядке. — Солнышко, то, что случилось, было травмой. Для вас обоих. Важно помнить одно: с ним всё хорошо, верно? Он в порядке, он ходит, живёт. Я не говорю, что ты обязан с ним разговаривать, но именно он — тот человек, который в итоге сможет помочь тебе почувствовать себя лучше. Майк вздохнул. — Не знаю, смогу ли. — Так ты скажешь, как зовут этого мальчика? — осторожно спросила его мать. — Нет. — И почему же? — Потому что тогда всё, что я тебе рассказал, станет настоящим. — Оно и так настоящее. Прятаться это не изменит, — она поцеловала его в макушку. — И знаешь, девочка это или мальчик — для меня это никогда не будет иметь значения, хорошо? Я понимаю, что ты ничего прямо не сказал, но я хочу, чтобы ты это знал. Майк почувствовал, как узел в сердце немного ослаб. Это был секрет, который он никогда не собирался рассказывать родителям — и всё ещё не имел смелости произнести вслух, — но трещина уже появилась. — Его зовут Уилл. — Уилл, — она кивнула. — Красивое имя. — Ему подходит, — он помолчал. — Такое чувство, будто я вообще ничего о нём не знаю. — Что? Ты только что рассказал мне столько всего… — Это не считается, — сказал Майк, садясь ровнее. — Он никогда не рассказывает… не рассказывал мне ничего сам. Мне приходилось всё угадывать. Каждый раз, когда я задавал простой вопрос, он будто замирал и начинал вести себя так, словно его допрашивают, поэтому я перестал. — А ему правда казалось, что его допрашивают? — Не знаю. Если бы я спросил его, чувствует ли он себя как на допросе, он бы сразу начал защищаться и сказал бы что-нибудь вроде: «С чего ты взял? Я такого не говорил». А мне пришлось бы отвечать: «Да, я знаю, что ты этого не говорил, но ты так себя ведёшь». И он бы сказал: «Я никак себя не веду, ты всё выдумываешь». А я бы сказал: «Я ничего не выдумываю, ты ведёшь себя странно». А он бы сказал: «Теперь ты заставляешь меня вообще не хотеть с тобой разговаривать». И тогда я бы… — Ладно, всё, я поняла, спасибо, милый, — она похлопала его по руке. Майк послал ей крошечную улыбку. — Прости. — Обычно, когда люди так реагируют, это не потому, что они хотят быть трудными. Я знаю, это может раздражать тебя, но, думаю, ему гораздо тяжелее. — Я не хочу, чтобы ему было тяжелее. Она накинула на его плечи плед. — И именно это мне в тебе нравится. Но ты не можешь это контролировать. То, что человек не очень открыт, не значит, что он сделан из стали. У меня в старшей школе была подруга — ужасно упрямая. Иногда она сводила меня с ума. У неё были проблемы с английским, а у меня он, наоборот, хорошо получался, поэтому я всё время предлагала помочь. И ни разу она не согласилась. Я думала, дело в гордости, но потом выяснилось, что она просто не хотела показаться глупой — стеснялась просить помощи. Это очень трудное слово для некоторых людей. — Что, «английский для начинающих»? — пробормотал он, прижимаясь к её боку. Она фыркнула. — Нет. Помощь. — Помощь… — Люди, которые никогда её не получали, не умеют её просить. Майк вспомнил одну деталь, которую тогда почти упустил. Всё его внимание было приковано к крови, но синяки на шее Уилла всё время оставались где-то на задворках его памяти. Пытаться представить, что могло случиться до того, как он пришёл, было тошно. — Твой друг может оказаться сложной маленькой головоломкой. Только не из пятисот кусочков, а из… двух тысяч. — Это же вечность собирать, — тихо рассмеялся он. Она кивнула. — Может быть. Но такие пазлы оказываются самыми красивыми, когда их соберёшь. — Когда ты стала поэтом? — Ой, перестань. А теперь иди спать. У тебя завтра концерт, да? Майк почувствовал, как в груди становится тепло. — Ты запомнила. Она встала и чмокнула его в щёку. — Конечно. Я собиралась сказать тебе позже, но мы с твоим отцом завтра заберём Холли. Думаем, будет лучше, если она вернётся домой. Я буду работать по утрам, чтобы он мог отвозить её, а потом я буду уходить пораньше… Не дав ей договорить, Майк бросился к ней в объятия. — Правда? — Я не хочу испортить и её тоже. — Ты не испортила меня, мам, — сказал он. — Ну, наверное, нет. Ты и сам отлично справился, — вздохнула она. — Но я постараюсь стать лучше. Я же обещала, правда? Он обнял её крепче. — Правда. Я люблю тебя. — О, сладкий, я тоже тебя люблю. Я всегда рядом, если тебе нужно поговорить, хорошо? — Я знаю. И впервые Майк действительно в это поверил.

***

— Ты ходил на терапию со своей мамой? Типа терапия для парочек, только с родителями… — Заткнись, мы просто поговорили. Макс ухмыльнулась. — Да я прикалываюсь. — Я пытаюсь быть уязвимым, а ты всё портишь. Майк никогда не любил играть на домашних вечеринках. Это означало, что потом им приходилось торчать там, пока люди болтаются вокруг и выдают одни и те же три комплимента. — Когда ты упоминаешь свою маму, я просто не могу удержаться… — Ого, мы говорим о маме Уилера? Ты же знаешь, что мы с ней встречаемся, да? — сказала Робин, заходя в комнату с Викки под руку. — Фу, не шути про маму Майка, — отрезала Викки, скривившись от отвращения. — Да, спасибо, Викки. Голова Эдди высунулась из-за двери. — Мы обсуждаем миссис Уилер?.. — Нет, — резко оборвал Майк, не дав ему закончить. — Эй, мы вообще знаем, кто тут живёт? — спросила Макс, заплетая волосы в косу. — Нет, но у них до хрена денег. Во всех комнатах водяные кровати, — сказала Робин. Викки кивнула. — Не знаю зачем. Водяные кровати — это худшее, что можно придумать. Как на них вообще спать? — Ага, серьёзно. Кому вообще захочется каждую ночь чувствовать себя как на «Титанике», — Эдди потянул кожаную куртку, закатывая рукава. Макс толкнула его плечом. — Я рада, что ты поговорил со своей мамой. Ты выглядишь лучше. — Спасибо, — сказал он, улыбнувшись ей. — Ну что, готовы выйти туда? — Робин хлопнула в ладоши, подпрыгивая на месте. Майк поднялся с дивана, поднимая гитару. Кажется, он был единственным, кто не гудел от возбуждения. Главная комната была тёмной — солнце зашло ещё несколько часов назад, зимние месяцы. Люди захлопали, как обычно, но он не обращал на это внимания. Робин теперь взяла на себя роль ведущей, и Майк был совсем не против. — Всем привет! Спасибо, что пригласили нас и всё такое. Все засмеялись так, будто были на стендап-шоу. Майк едва удержался, чтобы не закатить глаза. Он прочистил горло, поправляя микрофон. Робин начала играть на синтезаторе, давая им знак. «Прошло уже много с тех пор, как мы с тобой говорили. Примерно неделя с того дня, как ты ушёл». Майк поднял голову, стараясь не сдувать прядь волос с глаз. «Зная, что всё уже никогда не будет прежним — с твоим пустым сердцем и моим, полным боли. Так объясни мне, как мы до этого дошли». Он оглянулся по сторонам, пальцы уже саднили от аккордов. Все ночные джемы, которые он планировал, явно придётся отложить. Кольца на пальцах зудели, одежда раздражала в самых неправильных местах. «Говорим слова, которые никогда раньше не слышали. Кто бы мог подумать, что всё закончится так?» Может быть, однажды Уилл станет просто невидимым в толпе — ещё одним лицом, мимо которого он проходит. Майк поймал те глаза раньше, чем они успели сосредоточиться на нём, и его слишком чувствительный мозг будто завис. «До худшего, до того, как мы встретились. До того, как наши сердца решат, что пора снова любить». Похоже, это и стало спусковым крючком — и Майк нажал его недостаточно осторожно. Уилл просто шёл в задней части комнаты, Лукас немного впереди него. На секунду Майк даже подумал, что это галлюцинация. С Уиллом такое казалось вполне возможным. Когда он снова запел, он поймал внимание, которое совершенно не умел скрывать. Уилл смотрел прямо на него. Его огромные глаза блестели в почти тёмной комнате. К Майку вернулся тот самый ужас, что преследовал его последние дни. Уилл был здесь, с ним всё было в порядке. Майк даже не видел его руки из-за двух слоёв одежды, но логика ничего не меняла. Крики, существовавшие только у него в голове, вырвались наружу. Умоляющий голос Уилла, зовущий только Майка, а он стоял и ничего не делал. — Перед тем, как... Перед тем... — в комнате воцарилась мёртвая тишина, рот Майка словно заполнили глиной. Музыка медленно затихла, а он так и стоял. Уилл опустил глаза, но Майк продолжал смотреть, пока микрофон не выпал из его руки, пронзительно завизжав при падении. Он судорожно вдохнул, оглядывая потрясённую комнату. — Простите, — Майк отшатнулся, чуть не упав на барабанную установку Эдди. — П-простите. — Майк! Он игнорировал крики, бросившись прочь из света софитов. Майк расталкивал застывших людей, пока не добрался до пустого коридора, бездумно распахнул дверь туалета и заперся внутри. Щёки горели, будто у него был жар. — Ты такой грёбаный идиот, боже мой, — сказал он себе, вцепившись в волосы. Что-то было не так, всё было неправильно. Эти глаза были тёплыми. Живыми. И всё, что мог сделать Майк — убежать. Они преследовали его разум, зелень гипнотизировала, не давая думать ни о чём другом. Красный цвет исчез — ему никогда не суждено было стать цветом, ассоциирующимся с Уиллом. Он был слишком резким, нёс в себе пугающую, режущую силу. Майк облизнул нижнюю губу, пытаясь сделать полный вдох. После такого выхода покинуть туалет казалось сущим адом. Какие бы вопросы ему ни задали, достойных ответов у него не будет. Тихий стук в дверь. Он отвернулся от зеркала и неохотно открыл. Ложь была готова сорваться с языка — он ожидал увидеть Эдди или кого-то из остальных. — Я... — подняв голову, Майк потерял дар речи. Эти глаза. Теперь на них не было крови. Это был просто Уилл. Это всегда был просто Уилл. — Прости, я знаю, ты, наверное, не хочешь со мной разговаривать, но ты как бы... мне кажется, это я виноват. Мне не стоило приходить, я просто... — Майк шагнул ближе, сбросив оковы. — Что ты делаешь... Это оказалось проще, чем должно было быть. Он обхватил ладонью затылок Уилла и притянул парня в свои объятия. Страх, плавающий в глазах напротив, нашёл выход. Дрожащий выдох вырвался, когда Майк уткнулся лицом в плечо Уилла. Стараясь быть нежным, он обвил руками талию брюнета, прижимая так близко, что Уилл прогнулся в спине, и их груди соприкоснулись. — Ох, — прошептал Уилл, и Майк медленно почувствовал ответные объятия. Это было словно магнетизм. Недели, проведённые виснув на канате, пытаясь отдалиться от того, чего он действительно хотел, исчезли. Пусть даже всего на мимолётное мгновение. Он попятился назад, не отпуская Уилла, и затащил его в туалет, захлопнув дверь ногой. Это зрелище казалось слишком интимным, и Майк испугался, что кто-то найдёт их сжимающими друг друга в коридоре. — Ты в порядке, — голос Майка звучал приглушённо из-за толстовки парня. — М-гу, — промычал Уилл напряжённым тоном. Это заставило тревогу Майка вспыхнуть с новой силой. Он отстранился, всё ещё держа руку на затылке Уилла, не позволяя им отдалиться. — Ты точно в порядке? Я сделал тебе больно? Глаза Уилла расширились. — Нет. — Хорошо, — выдохнул он. Быстро поцеловав Уилла в висок, Майк снова притянул парня в объятия. — Нам нужно... мы не можем так... Майк зажмурился. — Одну минуту. Ты мне нужен всего на минуту. Повисла тишина, и Майк услышал, как в голове Уилла крутятся мысли. А потом он почувствовал, что объятия стали ответными. — Ладно. Одну минуту. Майк знал, что дольше нельзя. Время не может застыть навечно, как и не может вернуться в начало. Но на один миг это было неважно. Всё уже никогда не будет по-прежнему, и ему придётся осознать, что они потеряли друг в друге. Это всё потом. Он заслужил одну минуту. Всего одну минуту.