stereo hearts

Минги всегда с самого детства твердили: он музыкант. Не по натуре, а потому что надо. Все в семье были пианистами, и он тоже должен. В пять он выучил нотную грамоту. В шесть уже писал маленькие песенки. В семь — играл Листа и Бетховена, как взрослый, закаленный временем и опытом пианист. Благодаря родителям, все свое детство Минги провел сидя за инструментом. Даже в самые теплые деньки, он не мог выйти на улицу, пока не доведет свою игру до совершенства. А на улице другие дети от него шарахались, ведь вместо привычной улыбки, Минги источал холод и зрелость не по годам. Он закончил школу искусств, поступил в колледж. Затем подал заявку в престижную джазовую школу и прошел. Все шло так, как планировали его родители. Они воспитали самого настоящего робота, игра которого — точный механизм. Для Минги это не было талантом. Это было данностью, таким же обычным, как дыхание. Его комната в общежитии была стерильна, как операционная. Ноты в хромированных скоросшивателях расставлены по алфавиту композиторов и хронологии. Пыль не смела осесть на его синтезатор. Только в таком порядке думалось лучше. Он не «занимался». Он совершал ежедневный ритуал. Два часа отрабатывал технику: гаммы, арпеджио. Затем — изучение новой партитуры. Минги читал их, словно книги, будто подростковый роман о любви — легко, быстро. Наигрывал каждую ноту по несколько сотен раз, придвигался поближе, чтобы услышать снова. Он чувствует. Чувствует вибрацию, исходящую от корпуса фортепиано. Чувствует, что ноты оживают под его мягкими пальцами так, как нужно ему. Проблема была не в том, что он играл плохо. Он играл слишком хорошо, но не так, как было нужно профессорам. Они ценили страсть, экспрессию, грязь жизни в звуке. Минги же выдавал стерильно-прекрасные, выверенные до микротона звуки. — Мальчик, ты играешь как гений, — говорили профессора. — Где твой грохот? Где рваный ритм? Ты обрабатываешь джаз как партитуру Баха! Это кощунство! Минги молча слушал, лишь чуть более усиленно потирая мочку уха. Он не понимал. Почему намеренная «грязь» должна быть ценнее ясности? Почему хаос предпочтительнее порядка? Апогеем стал экзамен по импровизации. Его ахиллесова пята. Импровизация требовала не расчёта, как он любил, а той самой страсти, которую Минги просто напросто не мог из себя выдавить. В день экзамена в душном классе, под взглядами комиссии, он сел за рояль. Тема — блюз. Первые такты были безупречны. Техника — вызывающая зависть. Но все же это был блюз, сыгранный сквозь призму той самый ненавистной профессорами стерильности — они мрачнели с каждой новой нотой. И тут Минги совершил роковую ошибку. Он попытался сымитировать «душу». Он добавил нарочитый, просчитанный «грязный» глиссандо. Задержал ритм, как делают настоящие джазмены, но сделал это на долю секунды не там и не так. Это было похоже на идеальную машину, пытающуюся казаться сломанной. В аудитории повисла ледяная тишина. Фальшь была очевидна всем. Он не провалил экзамен. Он обнажил самую суть своего внутреннего мира: он мог понять музыку интеллектом, но не мог пропустить её через призму грубого чувства. Он боялся. Боялся потерять контроль. Профессор встал, не дожидаясь конца. — Выйдите, — сказал он устало, не глядя на Минги. — Вы не джазмен. Вы — машина. Минги не спорил. Он просто аккуратно собрал свои ноты, стёр с клавиш невидимую пыль и вышел. Он не чувствовал гнева или обиды. Лишь глубокую, леденящую пустоту. Единственный язык, на котором он умел говорить — язык безупречного звука — оказался невостребованным. Хонджун наткнулся на Минги совершенно случайно. Он забрёл в безлюдный сквер недалеко от консерватории и услышал музыку. Не игру. Не репетицию. А музыку в чистом виде. Она лилась из открытого настежь окна на первом этаже старого кирпичного здания. Это был сложнейший джазовый стандарт, исполненный на акустическом пианино с таким техничным совершенством, что Хонджуна остановило как будто физически. Он прилип к забору и слушал, затаив дыхание. Музыка оборвалась на полуслове. Хонджун, движимый одержимостью, перелез через низкий забор, подошёл к окну и заглянул внутрь. В пустой комнате, освещённой единственной лампой с зелёным абажуром, сидел за старым пианино рыжий парень. Высокий, тонкий, в белой футболке и очках. Его лицо было абсолютно спокойным, почти отсутствующим. Он не играл. Он собирал свои ноты в папку, аккуратно, педантично. — Эй, — прохрипел Хонджун, не в силах сдержаться. — Это ты играл? — Да, — ответил Минги тихим, ровным голосом. — Это… это нереально. Ты кто? Студент? — Хонджун жестикулировал, перемахивая через подоконник. — Был, — так же просто ответил Минги. — Меня отчислили. — Почему?! С таким-то талантом! Минги на мгновение задумался, будто подбирая точное слово. — Несоответствие программы. Он закрыл папку, встал и потянулся к выключателю, давая понять, что разговор окончен. Хонджуна охватила паника — он не мог отпустить этот талант. — Стой! У меня есть группа! Ну, почти. Пока что только идея. И я. Но будет больше! Нам нужен клавишник. Такой как ты. Минги повернулся. В его взгляде впервые промелькнуло что-то живое — лёгкая, усталая ирония. — Какая музыка? — Наша. Честная. Громкая. Про боль и всё такое. Не джаз, — Хонджун махнул рукой, чувствуя, как звучит глупо. — Но ей нужна душа. Такая, как в твоей игре. Даже в этом старом пианино. Минги молча смотрел на него. — В моей музыке нет души. — Найдем! — улыбнулся Хонджун. Минги вздохнул — не тяжело, а скорее обречённо, будто давно знал, что этот день рано или поздно настанет. — У меня есть синтезатор, — наконец сказал он. — И можно послушать твои демо. Хонджун обрадовался, как ребенок. Это был его первый шаг к мечте. И явно не последний. Ким привел Минги в дом. Показал пустые комнаты, позволил выбрать ему самому ту самую, в которой он будет чувствовать себя комфортно. Сон выбрал самую маленькую, но с чистыми стенами, широким окном и без лишних деталей. — Ты уверен? Есть комнаты побольше, — неловко спросил Хон, почесывая затылок. — Мне достаточно. Спасибо. — Ну… Ты обживайся. Завтра утром увидимся. Познакомишься с Сонхва. Я его чуть раньше тебя сюда привел. Он еще тут не живет, пока только перевозит вещи… Скажи, а у тебя есть друзья, которые могли бы играть с нами? Минги на несколько мгновений задумался. — Есть один скрипач. — Скрипач… Ну хорошо. Устроишь нам с ним встречу? — Будет завтра к десяти утра. Я позвоню ему. Хонджуну немного некомфортно, но он понимает, что Минги так воспитан, а потому его манера общения вообще ни капельки не пропитана хоть какими-нибудь чувствами. — Спокойной ночи. — Спокойной ночи. И правда. На следующее утро в дверях показался Сонхва с новой сумкой вещей. Он улыбнулся Хонджуну, а затем его взгляд скользнул по гостиной и замер на рыжем незнакомце. — Привет, Хонджун. — Сонхва прошел в гостиную, скинув сумку в гардеробе. — Представишь гостя? Минги пил кофе, сидя за столом. Он отвлекся от чтения нот в своей папке и поднял голову, поправив очки, съехавшие на переносицу. — Доброе утро. Меня зовут Минги. Приятно познакомиться. Настолько безэмоционально сказано, что Сонхва передернуло. Он еще раз посмотрел на Хонджуна, но уже вопросительно, а тот лишь улыбнулся ему. Неловко. Не успел Пак ничего спросить, как в дом вошел еще один человек. Невысокий блондин с волнистыми волосами, одетый в белоснежную рубашку и брюки. Он с легкой застенчивой улыбкой осмотрел скромные хоромы, а затем споткнулся о сумку, оставленную Сонхва. Дикий грохот, тихое ойканье. Хонджун и Сонхва подскочили к незнакомцу, помогая встать ему на ноги, заботливо отряхнули его от пыли, а затем выдохнули. Оба красные от стыда. — Привет, — наконец сказал Хонджун. — Ты друг Минги? — М-можно и так сказать… — такой приятный бархатистый голос ввел Хонджуна и Сонхва в приятный экстаз. Хотелось разговорить этого незнакомца, чтобы вновь и вновь слушать его приятный тембр, который ласкает уши. — Меня зовут Ёсан. Они представились и пригласили Есана за стол на чашку кофе. Он все так же застенчиво рассматривал бедную обстановку дома, но не решался спросить, почему они живут в таких условиях. — Итак, ты скрипач. Что еще умеешь? — Я увлекаюсь экстремальным вокалом, — опустив глаза, улыбнулся Есан. Сонхва и Хонджун переглянулись, пока Минги все так же спокойно пил кофе, и, кажется, вообще не обращал внимания на их диалог. Эктрим-вокал? Вот ОН? Серьезно? Этот хрупкий, застенчивый блондин в белоснежной рубашке, с голосом, в котором, казалось, звучали ангельские хоры? Их взгляды синхронно переметнулись на Минги. Тот, ничуть не удивлённый, всё так же спокойно допивал свой кофе, аккуратно ставя чашку обратно на салфетку. Он, кажется, вообще не обращал внимания на их диалог, погружённый в свои ноты, как будто появление человека, сочетающего в себе виртуозную скрипку и рёв загнанного зверя, было для него самой естественной вещью на свете. Серьёзно? Тишина длилась ровно три секунды. Её разорвал фыркающий звук, который издал Сонхва, пытаясь сдержать смех, но потерпев неудачу. Он прикрыл рот рукой, но плечи предательски тряслись. — Ты… извини, — выдавил он сквозь пальцы. — Экстрим-вокал? Ты? Ёсан, голос у тебя… ангельский. Ты уверен, что это не «экстремальное чтение стихов»? Ёсан покраснел до корней волос. — Я… могу показать, — сказал он своим бархатным баритоном, и контраст между словами и обещанием содержимого был настолько диким, что Сонхва перестал смеяться. — Нет-нет-нет, погоди, не надо тут, — Хонджун инстинктивно поднял руки, словно пытаясь оградить хрупкий мир своей гостиной от надвигающегося апокалипсиса. — Это… Мы поверим на слово. Покажешь в подвале. С акустикой. — Чёрт возьми, если это и правда так… Ты… ты как два разных человека в одном флаконе. Это же с ума сойти. Хонджун молчал. Его мозг, уже привыкший к парадоксам в лице Минги, теперь обрабатывал новый, невероятный факт. Скрипка и экстрим-вокал. Есан все так же мягко улыбался. — Минги сказал мне, что моя скрипка здесь не пригодится. Что вам нужен мой вокал. Надеюсь, я вам подойду. Минги, не говоря ни слова, закрыл свою папку с нотами. Он поднял на Ёсана свой спокойный, оценивающий взгляд и кивнул — один раз, коротко. — Покажешь, на что способен позже. Сейчас у меня по расписанию полуденный сон. Познакомься с ребятами, Ёсан, а через полтора часа спустимся репетировать. Хонджун не успевает удивляться. Один талант за другим. Два очень странных человека присоединились к нему и Сонхва. И, кажется, они те, кого он действительно искал.