stereo hearts

Чхве Сан — удивительный человек, как всегда думал Хонджун. Потому что быть ленивым и трудолюбивым одновременно просто невозможно. Он выцепил Сана, прямо как Уёна. В том же парке, только на другой скамейке и тремя месяцами ранее. Сан нелепо играл на гитаре, его пальцы путались в струнах, он чесал затылок и дрожал от холода. Хонджун тогда подошел поближе (после нескольких дней наблюдений), и спросил: — Ты не умеешь играть, ведь так? Сан тогда просто пожал плечами. — Вообще-то я барабанщик. Хонджун улыбнулся. — Ко мне пойдешь играть? — Пойду. Сан был всегда очень невозмутимым и собранным. Сразу после внезапного переезда он показал, что такое самодисциплина: подъем ровно в семь утра, всегда зарядка с гантелями, вместо завтрака — стакан воды. На репетициях он появлялся первым, всегда внимательно слушал любые указания, предлагал свои идеи. Он вел себя, как робот. Вечно веселый, никогда не уставал и не жаловался на голод или холод. Хонджун начал что-то подозревать после того, как однажды у Сана из кармана вывалилась таблетница. — Что это? — спросил на опережение Хонджун, поднимая футляр с пола быстрее, чем Сан. — Витамины. Железо там, цинк. И так далее по списку, — пожал плечами невозмутимый Сан. — Верни. — А как называются? — Не знаю. Отдай, пожалуйста. — Нет, погоди, — Хонджун вдруг собрался, выпрямился, готовый драться за таблетницу. — Ты скажи мне, кто тебе их дал? — Алекс. — Лицо Сана едва заметно дрогнуло. Лицо Хонджуна показалось на секунду задумчивым. Затем оно омрачилось пониманием. Он приоткрыл баночку, вытряхнул на ладонь единственную оставшуюся таблетку белого цвета. Она была без клейма, шероховатая на ощупь. Он поднёс её к носу. Запах был не химически-аптечный, а едкий, сладковато-горький, с оттенком аммиака и гари. Хонджун резко вдохнул, будто его ударили в живот, и так же резко захлопнул баночку, зажав её в кулаке так, что костяшки побелели. — Что ты делаешь? — Сан хмурится и инстинктивно тянет руку. Голос его потерял привычное спокойствие. — Отдай обратно! — Не отдам. Ты вообще в курсе, что вместо витамин Алекс выдает ребятам мет? — Какой к черту мет, хен? — Чхве вдруг выплюнул из себя истерический смешок. — Отдай мне эту хренову банку! — Успокойся. Я ничего тебе не отдам. — Хонджун свои слова чеканит твердо, как сталь. Он ни капельки не боится Сана. — Что ты чувствуешь после того, как действие твоей «витаминки» кончилось, а? Слабость? Усталость? Может быть озноб и холод? Потерянность? Сана задевает, что Хонджун в точности описывает все его состояние, но поверить до конца в то, что все это время его так легко разводили на зависимость, он не может. — Верни, — настойчиво цедит сквозь зубы Сан. И чувствуется в нем теперь какая-то угроза. — Это мое дело. — А когда принимаешь, так и силы играть появляются, и настроение сразу хорошее, да, Сан? — Хонджун полностью игнорирует его просьбы. — Да чего ты докопался до меня? Это мое! Мое! — Нет, Сан. Пока ты живешь в этом доме, пока ты играешь одну музыку вместе со мной, это и мое дело тоже. Поэтому заткнись. Ничего я тебе не отдам. Наступила тягостная пауза. Сан стоял, дыша неровно, его кулаки были сжаты. Казалось, ещё секунда — и он бросится отбирать своё «спасение» силой. Но Хонджун не отводил взгляда. Он смотрел не на противника, а на друга, который рано или поздно потонет в этом дерьме. — Что ты хочешь от меня? — вдруг сдался Сан, но его плечи не расслабились, а обвисли, как сломанные крылья. Вся его показная собранность испарилась, обнажив измождённого, испуганного юношу. — Хочу, чтобы ты остался жив. И чтобы играл на барабанах потому, что любишь их, а не потому, что таблетка заставляет. Он вытащил из кармана баночку и, не сводя глаз с Сана, разжал пальцы. Пластик глухо ударился о бетонный пол подвала, подпрыгнул и покатился в дальний угол, в пыль и паутину. Последняя таблетка загремела внутри. Сан вздрогнул, будто ему нанесли физическую рану. — А теперь слушай меня, — Хонджун крепко сжал плечо Сана своей рукой. — Откат будет жестким. Ты будешь плакать, ненавидеть меня за все это, но я вытерплю. Будет казаться, что ты умрешь. Но все это лишь стадия, которую нужно будет пройти. И, поверь мне, ты будешь не один. Я не позволю тебе умереть. Ты нам нужен. Ты понял меня? Сан молча кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Хорошо, — Хонджун вздохнул, и твёрдость в его голосе сменилась усталой нежностью. — Пойдём наверх. С тех пор утекло много воды. Сан оставил зависимость далеко в своем прошлом, и, спасибо Хонджуну, о ней он старался не говорить. Тот пережитый ужас, когда Сан кричал в своей комнате так, будто у него наживую выдирают ногти, когда в него силком заливали воду и впихивали его, когда его приходилось привязывать к кровати, чтобы он не бился головой о стену и не пытался убежать. Когда Сан умолял дать ему еще одну таблетку, ревел, захлебываясь соплями. Все это было в прошлом. Пока однажды поздним вечером, Ким не вернулся домой со странным парнем с коцаной гитарой в руках. О, Сан сразу все понял. Едва ли не с первого взгляда. Измотанный вид, дрожащие руки, дикая усталость. И главное — глаза. Не просто огромные синяки под ними от недосыпа, а сам взгляд: стеклянный, пустой, но с дикой, звериной искоркой где-то в глубине. Сан узнал эту искру. Мет. Долго. Плотно. В воздух, пахнущий пиццей и старым диваном, ворвался новый запах — немытости, пота, страха и той самой едкой химической сладости, от которой у Сана сжался желудок. — Ребята, это Уён, — голос Хонджуна звучал нарочито спокойно, но Сан, сидевший ближе всех, услышал в нём тончайшую дрожь. — Он будет жить с нами. Играть с нами. Сан медленно сполз с подоконника. Его собственное тело вспомнило всё. Вспомнило ту дрожь в руках, которая была не от холода. Вспомнило ощущение, будто под кожей ползают черви. Его пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони. Чонхо и Минги с любопытством смотрели на новичка. Сонхва, мывший посуду, замедлил движения, его взгляд стал оценивающим. Ёсан просто кивнул. — Привет, Уён, — механически сказал Сан. Его голос прозвучал тихо, хрипло. Уён кивнул, быстрым, птичьим движением. Его глаза пробежались по комнате, по лицам, но не встретились ни с чьими. Они зацепились за пепельницу, потом за бутылку из-под колы на столе. И тут Уён увидел барабанные палочки, лежащие на краю кофейного столика. Старые, потрепанные, исписанные маркером. Его взгляд на секунду замер, стеклянная пустота вдруг сменилась чем-то вроде жадного интереса, болезненной ностальгии. Он сделал шаг вперёд. Протянул руку. Сан проследил за его взглядом. — Не трогай, — сказал Сан. Сказал тихо, но так, что все обернулись. В его голосе не было злобы. Была холодная, стальная решимость, которую никто от него не ожидал. Все, даже Хонджун, притихли. Уён замер, его рука повисла в воздухе. — Сан… — начал Хонджун, но тот его не слушал. Он подошёл к Уёну вплотную. Разница в росте была невелика, но Сан казался сейчас больше. Он смотрел не в стеклянные глаза, а куда-то глубже, в ту самую трясину, из которой однажды выбрался сам. — Ты будешь здесь жить, — тихо произнёс Сан, так, чтобы слышал только Уён и стоящий рядом Хонджун. — Ты будешь есть то, что дадут. Ты будешь спать, когда скажут. И ты не принесёшь сюда эту дрянь. Ни грамма. Понял? Уён попытался отвести взгляд, заерзал, но Сан не отступал. — Я знаю, о чём ты думаешь прямо сейчас, — продолжал Сан, и в его голосе зазвучало нечто неуловимо знакомое Уёну — понимание, граничащее с проникновением в самую душу. — Думаешь, где бы стырить кошелёк, чтобы сбегать за дозой. Думаешь, как обмануть этого доброго идиота, — он кивнул на Хонджуна, — который тебя привёл. Не выйдет. Потому что я буду следить за тобой. Каждую секунду. Я проходил через это. Я знаю все твои уловки. И я выброшу тебя обратно на ту скамейку быстрее, чем ты успеешь сказать «спасибо». Но если ты захочешь остаться… если захочешь по-настоящему… — Сан сделал паузу, и в его глазах на миг мелькнула тень той боли, которую он сам пережил. — Тогда я буду первым, кто поможет тебе. Выберешь сам. Он отступил на шаг, освобождая пространство. Воздух в комнате сгустился. Все замерли, наблюдая за немой дуэлью между Саном и Уёном. Хонджун смотрел на Сана с немым изумлением и гордостью. В этом мальчике с каменным лицом, которого он спас, вырос не просто музыкант. Вырос человек. Человек, готовый стать жёсткой стеной, чтобы защитить свой дом от той же чумы, что едва не погубила его самого. Уён стоял, глядя в пол. Дрожь в его руках усилилась. Он был на распутье: привычная дорога в химический ад — или этот тёплый, шумный, странный своим гостеприимством дом, где уже кто-то знал все его тайные мысли и был готов встретить его не жалостью, а жёсткой, честной правдой. — Ладно, — наконец прошептал Уён, всё ещё не поднимая головы. — Ладно. Это не было согласием. Это была капитуляция перед чем-то большим. И Сан, впервые с момента их встречи, позволил себе едва заметный, почти невидимый кивок. Первые дни были самыми страшными. Ломка настигла Уёна той же ночью. Не героические мучения, а унизительные, животные конвульсии. Его вырвало на только что вымытый пол. Он рыдал, катаясь по своей койке, скребя кожу до крови, потому что под ней «ползали насекомые». И сквозь этот кошмар всегда был Сан. Не с сочувствием на лице. С каменным, непроницаемым выражением. Он делал то, что было нужно. Когда Уён в панике пытался сбежать из дома, именно Сан, молча и без лишней жестокости, валил его на пол и удерживал, пока тот не выбивался из сил. Его собственный опыт подсказывал моменты наибольшей опасности. Он заставлял Уёна пить воду, ложку за ложкой, когда тот не мог держать стакан. Отвечал на бредовые обвинения не оправданиями, а короткими, рублеными фразами: «Это ломка. Это пройдёт. Пей». Когда Уён, обезумев от боли, кричал: «Ты не понимаешь!», Сан, меняя ему пропотевшую футболку, отвечал: «Понимаю. И это пройдёт. Было хуже». Сан научился спать урывками, чутким сном. Он знал, в какие часы тяга становилась невыносимой. Он ловил Уёна на попытке стащить деньги из общего кошелька или в три ночи у двери. Лишь когда Уёна начало понемногу отпускать, Сан начал меняться. И из угрюмого тюремщика вдруг превратился вполне в хорошего человека. Вечером, во время очередной ломки, когда Уен просидел на собственной кровати с тазом в обнимку, Сан притащил на второй этаж огромную тарелку с острым рамёном. — Держи. Это я приготовил. — Я сейчас сдохну. — Давай тогда вместе. Предлагаю пари: кто первый поляжет от этой дряни? Уен принюхивается. — Что ты сюда добавил? У меня даже глаза слезятся… Ты хочешь сжечь мой желудок? Уён сквозь озноб выдавил хриплый звук, отдалённо напоминающий смех. Это было объявлением войны их общему состоянию. Они ели тот адский рамен на двоих, плача от жгучей боли в желудках и хохоча сквозь слёзы. Это был их первый, настоящий, общий триумф. Еще через неделю Уён спустился в подвал на первую совместную репетицию. Он неловко застыл в проходе, наблюдая за тем, как ребята общаются и смеются. Хонджун, заметивший его первым, подозвал его к себе. — Мы немного привели твою гитару в порядок, пока ты восстанавливался, — сказал он, протягивая ему инструмент. Уен машинально прижал ее к своей груди. — Поменяли струны, отмыли от грязи. Надеюсь, тебе понравится. — Спасибо… — Уён, попробуем сымпровизировать? — Сан улыбнулся ему, доставая те самые палочки. И Уён согласился. Они стали неразлучны в своих безумствах. Сан, всегда собранный, только с Уёном позволял себе сумасшествие: они вместе красили волосы в невообразимые цвета (потом неделю оттирали ванну под ворчание Сонхва), устраивали битвы на расчёсках вместо микрофонов, снимали абсурдные видео, где изображали друг друга. Уён научил Сана дурачиться, а Сан научил Уёна направлять свой хаос в творчество. Их дружба стала самым громким, ярким и жизнеутверждающим проектом в доме. И витаминов, как оказалось, больше никаких не надо. Теперь они шли в будущее, не оглядываясь, потому что самый громкий звук был уже не в их прошлом, а здесь — в их совместном смехе, в их общем ритме, в их оглушительной, яркой, победившей дружбе.