Любимая ненависть

Примечание: Т/И - Лия.

~~~

Идеальный дуэт для балконной драмы, где аромат жасмина смешивается с запахом горящей видеокарты. Вот их мир, расписанный детальнее: Балкон. Поле битвы и нейтральная полоса. Пространство было узким, длинным, будто специально созданным для противостояния. Ровно посередине проходила невидимая, но ощутимая граница — трещина в бетоне, которую оба подсознательно отмечали взглядом. Сторона Лии: Царство тихой жизни. Ряды глиняных горшков и кашпо, где цвели душистые пионы, мята, нежные петуньи и плющ, тянущийся к солнцу. Маленький столик из светлого дерева с кружевной салфеткой, где по утрам стояла чашка с травяным чаем. Здесь пахло землей, влагой и миртом. Было тихо, если не считать шелеста листьев и редкого звона фарфора. Сторона Бакуго: Плацдарм цифрового вторжения. Пустой, если не считать пары банок с энергетиками, забытых на перилах. Главный объект — мощная колонка, направленная, как пушка, в сторону её зоны. Здесь пахло озоном от перегретой техники и стальным холодом городского ветра. Тишина здесь была редким и подозрительным гостем. Два мира. Два расписания. Её день начинался с рассветом и запахом свежесрезанных стеблей. Он видел, как она уходила в 5:30, её волосы, собранные в небрежный пучок, светились в первых лучах. Её возвращение пахло цветами — холодной розой, сладким пионом, терпкой хвоей. Её вечера были тихими: легкий стук ножа о разделочную доску, мерный звук лейки, скрип плетеного кресла на балконе. Его же ночь оживала с закатом. Он выходил на балкон, когда город зажигал огни, чтобы «проветрить мозги» после стрима. Или чтобы зажечь сигарету (на что она тут же яростно цыкала, указывая на её саженцы). Его возвращение домой оглашалось грохотом ключей и скрипом рюкзака, набитого студийным оборудованием. Его вечера — это гулкая басовая линия из-за стены, внезапные взрывы смеха в микрофон и металлический лязг банки с газировкой. Точки столкновения. Их хрупкий, ядовитый ритуал.. Их война имела свои правила, свой негласный кодекс: 1. «Буди потише!» — её классический удар в стену в 2 ночи, когда он, разгоряченный победой в игре, забывал о времени. Он в ответ включал басы на максимум ровно на три минуты — ровно столько, сколько нужно, чтобы довести её до белого каления, но не спровоцировать вызов полиции. 2. «Ты угробишь мою герань!» — её возмущённый крик, когда он отряхивал пепел с сигареты (всё равно в её сторону, назло) около её цветов. Он фальшиво извинялся, но на следующий день повторял то же самое. 3. Балконные «переговоры». Самое странное. Она выходила с чашкой чая, он — с наушниками на шее. Она начинала с холодного, логичного требования быть тише после 12, не нарушать комендантский час. Он парировал колкой и абсолютно нелогичной шуткой. Они обменивались десятком фраз, каждая из которых должна была ранить. Но в этих стычках была странная энергия — заряд, который заставлял её забыть о дневной усталости, а его — выйти из пост-стримового оцепенения. Они знали о жизни друг друга больше, чем хотели бы признать. Он слышал, как она напевает себе под нос, расставляя цветы. Она знала, что после особенно жарких игровых баталий он выходил на балкон и молча, почти медитативно, смотрел вдаль, сжимая в руке пульт от консоли так, будто это граната. Казалось, это бесконечный танец-противостояние, где партнёры ненавидят каждый шаг, но не могут остановиться. До того дня, когда её слёзы размыли все правила, а его клики в интернете открыли дверь в реальную тьму, которая угрожала уже не её покою, а её безопасности.

***

12 апреля, 20:28 В тот вечер Лия с самого утра чувствовала, как хрупкий мир внутри неё готов рассыпаться, словно засушенные лепестки. День в магазине выдался тяжёлым, заказы путались, а роза «Куинди» никак не хотела раскрываться в композиции. И всё это — на фоне глухого, тлеющего унижения, что жгло изнутри. Нарезки со стрима Бакуго. Его голос, искажённый микрофоном, но узнаваемо резкий, разносил по всему интернету слова о «соседке-зануде с манией величия», о том, что её «цветы — это просто попытка прикрыть скучную, прописанную по шаблону жизнь». Он высмеял её тихие вечера, её чай, даже то, как она поправляла горшки на балконе. Выставил её дурочкой перед тысячами невидимых глаз. Их балконная дверь скрипнула почти одновременно, будто по зловещему сигналу. Сумерки сгущались, окрашивая небо в цвет сирени и старого вина. Бакуго вышел, опёршись о перила, его поза кричала о вызывающем спокойствии. Музыка из его квартиры ещё не гремела — было затишье перед бурей. — Опять твои лепесточки по всему полу разносятся, — бросил он, не глядя, указывая подбородком на опавший лист герани. Обычно она парировала. Обычно в её глазах вспыхивал тот самый огонь, за который он, сам того не признавая, цеплялся. Но сегодня Лия просто стояла, сжимая в холодных пальцах кружку. Чай в ней давно остыл. — Выключи, пожалуйста, музыку сегодня. Заранее, — её голос был тихим и плоским, словно выцветшая ткань. — У меня мигрень. Он обернулся, привычная насмешка тронула уголки губ. — О, какие мы нежные. У меня планы, так что потерпишь. Или опять будешь стучать, как дятел? Она ничего не ответила. Просто смотрела куда-то мимо него, на огни города, которые начинали зажигаться в синеве. Её молчание было непривычным, тревожным. Бакуго почувствовал не столько победу, сколько досадный провал, будто ожидал удара, а противник просто... отступил. — Что, язык проглотила? — он сделал шаг ближе. — Или уже всё, сдаёшься? И тут она подняла на него глаза. И в этих глазах, обычно таких ясных и твёрдых, будто капли морской воды, Бакуго увидел нечто, от чего что-то холодное и тяжёлое сдвинулось у него в груди. Это была не злость. Это была бездонная, тихая усталость и боль, такая хрупкая и настоящая, что её можно было потрогать. Слёзы не текли рекой — они просто стояли, наполняя её глаза жидким, дрожащим светом, делая их огромными и совершенно беззащитными. — Зачем? — прошептала она, и её голос дрогнул, сорвался. — Зачем ты это сказал? Про цветы... про всё. На всю аудиторию?.. Он замер. Стрим. Да, он тогда был на взводе, злился на собственный провал в игре, и её образ — правильной, спокойной, устроенной — вдруг встал как бельмо на глазу. И он спалил. Вывалил в эфир всю свою раздражённую «правду». Не думал, что она увидит. Не думал... вообще не думал. — Это просто был стрим, — буркнул он, отводя взгляд, но защитная бравада в его голосе дала трещину. — Не принимай близко к сердцу. — Целый год, — голос Лии прервался. Она снова заговорила, и слова вырывались с трудом, перемешанные с предательскими всхлипами. — Целый год мы живём рядом. Ты знаешь, что я встаю в пять, чтобы встретить фуру с цветами. Знаешь, с каким трепетом я забочусь о цветах, а сам пепел бросаешь в них! Но я ничего не говорила тебе... А потом вышел и сказал тысячам людей, что моя жизнь — это скучный фарс. Что мой маленький мир, который я так выстраивала... он ничего не стоит. Слёзы наконец покатились по её щекам, бесшумные и жгучие. Она не рыдала, она тихо распадалась на части прямо перед ним, и Бакуго видел каждую трещину. Он ненавидел слёзы. Считал их оружием слабых. Но эти... они не требовали ничего. Они просто были. И от них становилось невыносимо тесно в собственной коже. Он попытался что-то сказать, издать свой обычный едкий звук, но в горле встал ком. Лия, не вынося больше этого мучительного молчания, его растерянного, незнакомого лица, мягко, но решительно отстранила его плечо, чтобы пройти к своей двери. Её движение было не грубым, а окончательным. Как будто она закрывала очень тяжёлую, очень важную книгу. Дверь за ней закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Бакуго остался стоять на балконе, в наступающих сумерках. В ушах гудела оглушительная тишина, громче любой музыки. Он сжал кулаки, чувствуя, как знакомый, яростный адреналин начинает замещаться чем-то другим — холодным, липким, похожим на панику. Он сделал шаг к её двери, замер, резко развернулся и зашёл к себе, хлопнув дверью так, что дрогнули стёкла. В своей квартире, в гулкой пустоте, он рухнул на стул перед монитором, где ещё висели вкладки с записью того рокового стрима. Он тупо смотрел на своё отражение на чёрном экране. И вдруг, резким движением, вытащил телефон. Ему нужно было отвлечься, заглушить этот странный визг в голове. Он зашёл в поиск, руки действовали почти на автомате. Сначала он вбил её имя — «Лия». Потом — «цветочный магазин» и район. Информации было мало, она тщательно оберегала свой приватный мир. Но он копал глубже, движимый непонятным даже ему самому импульсом. И наткнулся. Статья пятилетней давности. Репортаж о громком  деле. Фото важного, холодноглазого человека в мундире прокурора. И маленькая, едва заметная строчка в тексте: «...по данным следствия, пострадавшая, Лия ***, находится под защитой...» Бакуго медленно оторвался от экрана. Его взгляд стал острым, собранным, как перед самой сложной битвой. Он соединил точки: её осторожность, её стремление быть незаметной, её настоятельная просьба не выкладывать их совместные фото (которых, впрочем, и не было), её страх перед излишним вниманием был после нападения. Отец.. Её отец-прокурор. Тот, кого она никогда не упоминала, но чья длинная тень, видимо, накрывала её всю жизнь. И в этот самый момент, в его социальных сетях, в разделе «запросы в друзья», появился новый аккаунт. Без аватарки. Имя — просто набор латинских букв. Но город совпадал. А в одном из трёх открытых постов была смазанная, сделанная издалека фотография. На ней — Лия, выходящая из своего цветочного магазина с коробкой в руках. И подпись, от которой кровь застыла в жилах: «Нашёл. Цветочки её. Скоро и папочку навестим». Его подписчики агрессивно восприняли его комментарии о ней, так что решили атаковать её различными способами..кому что приходило в голову. Ледяная волна прокатилась по спине Бакуго. Это был уже не его стрим, не их дурацкая война на балконе. Это была настоящая опасность. Темная, беззвучная и смертельно серьезная. Он резко вскочил, снова вышел на балкон. За тонкой перегородкой в её квартире горел свет, и он видел её силуэт — она сидела на полу, прислонившись к дивану, и всё ещё вытирала лицо. Хрупкая, сломленная сегодняшним днем и его же словами. Бакуго стиснул зубы. В его глазах, привыкших метать молнии гнева, вспыхнул новый огонь — жесткий, решительный, обжигающе ясный. Её отец его не интересовал. Но её... её слёзы на его балконе, её разбитое сегодняшним вечером спокойствие — это стало его проблемой. Кто-то другой посмел выслеживать его соседку. Лезть в его территорию. Угрожать тому хрупкому, колючему миру, который он сам так яростно пытался растревожить. Война не закончилась. Она только что перешла в совершенно новую фазу. И на сей раз, враг был общим.