Любимая ненависть

После тех комментарий... мир потускнел, будто кто-то приглушил все цвета. Даже солнце за окном цветочной лавки казалось ненастоящим, бумажным. Она стала задерживаться на работе до головокружения, до того момента, когда аромат роз и фрезий переставал быть блаженством и превращался в густое, удушающее облако. И с парнем... с Рэки... будто трещина по стеклу — вроде есть, а вроде и нет, но стоит надавить, и всё рассыплется. Примечание: Рэки - парень Лии. Она была влюблена по уши. Слепая, доверчивая, готовая простить всё. Даже те моменты, когда он позволял себе поднять руку. Она верила его слезам, принимала цветы, слушала клятвы о том, что «такого больше не будет». И оставалась рядом, как влюблённая дурочка, не замечая, как трещины в собственном счастье сплетаются в паутину, готовую рухнуть. Сегодня задержалась в цветочном до позднего вечера: большой заказ, свежая поставка, руки в лепестках и ароматах. Пальцы сами заплетали стебли в сложные композиции, пока ум пытался заплести хоть какую-то надежду. Дом казался ей тихой гаванью, куда она вернётся уставшей, но довольной. Ей так хотелось верить в эту иллюзию. Но дома её ждал чужой, острый смех. Рэки привёл свою пассию прямо в её стены, в её воздух, пропитанный её духами и мечтами. Рэки: — Ха-ха… Боже, не смеши меня, милая. Да я её не люблю. Я только тебя люблю, — бросал он слова легко, будто играя в пинг-понг пустыми консервными банками. Звук был громкий, пустой и пронзительный. *** Они забыли, что балкон открыт. Или им было всё равно. Бакуго, стоявший там — то ли курил, то ли просто смотрел вдаль на огни города, которые казались такими же холодными и далёкими, — слышал каждую отточенную фразу. В отражении тёмного стекла он видел, как они сидели на её диване, слишком близко, слишком откровенно, силуэты сливались в одно безликое пятно. *** — Боже, тогда зачем она тебе? — спросила незнакомка, и в голосе её звенела сладкая, ядовитая жалость. И Рэки, с усмешкой, словно снимая наконец надоевшую маску, ответил голосом, лишённым всего, даже злобы — лишь холодный, меркантильный расчёт: — Да подставить хочу. На работу к её отцу устроиться. Разрушить всю её жизнь желаю! Забрать богатство! Всё хочу! Всё моё! — Он сделал паузу, и следующий удар прозвучал тише, но оттого лишь подлее: — Да и как приятно одурачить красивую и богатую сучку… Такая наивная. Глотает любую ложь, если её преподнести под соусом из «любви».. *** И снова это случилось. Буквально через час. Лия вернулась домой, усталая, но с последними крохами надежды на покой. Вместо этого — крик, злость, удары. Его друзья, рассевшиеся по её гостиной, глухо смеялись, словно зрители дешёвого спектакля, пока он орал на неё, обвиняя в том, что она «испортила ему вечер». Потом они ушли, оставив за собой тяжёлый шлейф пива и цинизма, а её — один на один с его разъярённой, неприкрытой сущностью. Рэки снова поднял руку. И снова. И ещё. Бакуго услышал всё — сдавленный вскрик девушки, приглушённый удар о стену, звон разбитой посуды, резкий обрыв криков. Потом тишина. Густая, липкая, давящая тишина, хуже любого шума. Рэки ушёл куда-то, хлопнув дверью, оставив за собой пустоту и хаос, сотканный из осколков и боли. А Лия... Лия стояла на коленях среди осколков вазы — той самой, что он подарил ей на первую годовщину. Она собирала их дрожащими, не слушающимися руками, будто пыталась собрать не только стекло, но и остатки своей разбитой жизни, своего доверия, своей веры в добро. Каждый осколок резал пальцы, оставляя тонкие алые нити, но боль внутри была сильнее, глубже, неумолимее. Она ощущала её в каждой клетке — жгучую, унизительную, всепоглощающую. В комнате пахло разбитым стеклом, пылью и чем-то горьким — запахом окончательного, бесповоротного предательства. Она не просто расплакалась. Слёзы хлынули молча, горячими, обжигающими потоками, смывая с лица пыль и стыд. Они капали на осколки, смешиваясь с пылью в грязные, мутные лужицы. Она плакала обо всём: о своей слепоте, о его лжи, о разрушенном доме, который так и не стал крепостью. Плакала, пока в опустошённой квартире не сгустились сумерки, и отражение в осколке стекла у её ног не показало ей лицо незнакомой, разбитой женщины, в котором не осталось и тени той влюблённой, светящейся дурочки. Вся эта ситуация вывела Бакуго из себя. Каждая услышанная фраза, каждый звук удара отзывались внутри холодной, знакомой яростью. Но мысль «Не твоё дело» была чуть сильнее. Она сидела в нём, как старый, изношенный доспех — неудобный, но привычный. Пока не наступила эта оглушающая тишина после ухода Рэки. Тишина, которая кричала громче любых скандалов. Он вошёл к ней, не стучась. Дверь была приоткрыта — красноречивее любого приглашения. Руки в карманах, он вальяжно, с показным безразличием прошёл по кухне, шагая через рассыпанные вещи, как через строительный мусор. — Чего..? Что ты здесь делаешь?.. Её голос дрогнул, словно она сама не верила, что он снова стоит перед ней — не в отражении балкона, а здесь, в её пространстве, заваленном осколками её жизни. В груди всё сжалось, будто сердце пыталось вырваться наружу сквозь рёбра. — Поиздеваться решил?.. – Опять твой мудила развлекался с этой идиоткой тупой? — его голос прозвучал резко, рубя густую тишину. — В ней же мозгов не больше, чем в курином яйце. Хотя яйцо хоть омлетить можно. Но когда он бросил то слово — «идиотка» — адресованное той, но прозвучавшее как приговор ей самой, кровь отхлынула от лица. Она побледнела так, что проступили синюшные тени под глазами. И в этот миг, с болезненной, хрустящей ясностью, пазл сложился. Не просто грубость. Не просто ссоры. Рэки ей изменяет. Целенаправленно, цинично, с холодным расчётом. Дыхание сбилось, грудь сдавило стальным обручем. Воздух перестал поступать, и она начала задыхаться — не от плача, а от чистого, концентрированного шока. Смех прорвался наружу — нервный, истеричный, рвущийся из горла сухими спазмами. Слёзы катились по щекам, горячие и солёные, но она их почти не чувствовала. — То есть… он мне ещё и изменяет?.. — Она произнесла это тихо, словно проверяя звучание чудовищной, только что обретённой истины. Он искренне думал, что она в курсе его ищмены. Что раз терпит, значит, принимает правила этой больной игры. Но то, что он увидел, заставило его резко сжать челюсть. Не слёзы. Не слёзы его задели. А эти её тщетные, механические движения — словно кукла с разбитым механизмом. Он выдохнул — не просто шумный звук, а сброс напряжения, почти что стон — и присел на корточки перед ней. Близко. Нарушая её личное пространство, уже и так растоптанное. Она схватилась за голову, вцепившись в волосы так, что боль в коже головы стала отвлекающим, почти благодатным якорем. Мир не просто рушился — он испарялся, превращаясь в пыль. Четыре года. Доверие, мечты, прощённые обиды… Всё оказалось пустой декорацией для его грязной игры. Бакуго, своим прямым, как удар ножом, словом, сорвал последнюю пелену. Но вместе с правдой он, казалось, сломал ей хребет. — Вот же ублюдок… Хах… Четыре года… Променял на другую… — Она говорила в пустоту, не ожидая ответа. – Хм, что это у тебя... Оп. Его движение было неожиданно быстрым и на удивление аккуратным. Обхватив её запястья так, чтобы она не смогла ни ранить себя ещё больше, ни сопротивляться. Кровь отпечаталась тёплым пятном на его костяшках. – Ну-ка. Его пальцы под её подбородком были твёрдыми, но без жестокости — скорее как фиксатор, останавливающий дрожь. Он заставил её поднять голову. В тусклом свете её лицо было бледным, как полотно, с контрастными, пугающими отпечатками на щеке и виске. – Оу~ Боевой раскрас, — пробормотал он, но в его голосе не было ни капли прежней язвительности. Только плохо скрываемое напряжение. Он нахмурился, и тень легла на его лицо. Он толкнул её к дивану. Но это не был удар. Это был резкий, направленный импульс — чтобы прервать её гибельное оцепенение, чтобы усадить, остановить. Она повалилась на подушки, слишком разбитая, чтобы сопротивляться. – Мда, повезло тебе с придурком, — бросил он уже почти себе под нос, разворачиваясь и направляясь к её холодильнику. – Полюбила осла. Он бормотал что-то невнятное, пока рылся на полках — ругательства, обращённые в пустоту, к Рэки, к ситуации, к собственной вынужденной вовлечённости. Нашёл замороженный стейк, наскоро обернул его в кухонное полотенце и бросил ей на колени. Не швырнул, а именно бросил — чтобы она среагировала, вздрогнула, вернулась в настоящее. – Приложи. Или завтра будешь как чучело. Не то, чтобы что-то изменилось, — он бросил взгляд на её лицо, — но всё же... Лучше будет. Он уже отворачивался, его взгляд метнулся по комнате, выискивая знакомый контур аптечки. Сухой, деловой тон вернулся к нему, как защитная маска. – Где там у тебя аптечка лежит? В ванной? Или тут где завалялась? Он стоял посреди её разгромленной кухни, весь — сплошное противоречие: грубый, но не жестокий, вовлечённый, но делающий вид, что это случайность. Человек, который пришёл помочь, но ни за что не произнесёт слова «мне жаль» или «я помогу». Его помощь была в действиях — резких, практичных, лишённых сантиментов, но в этой ситуации — единственно возможных. В шоке, почти машинально, она прошептала ответ на его вопрос, даже не глядя на него: «Аптечка… на кухне. В шкафчике, около холодильника.». Лия сидела, окаменев, но её руки, будто живые существа с собственной волей, потянулись к телефону, валявшемуся на полу. Она включила камеру. Щелчок. Разбитая ваза. Щелчок. Хаос в комнате. Щелчок. Крупно — её лицо, с чёткими, цветущими отпечатками. Пальцы дрожали так, что снимки выходили смазанными, но решимость была холодной и стальной. Она нашла в контактах «Папа» и отправила всё. Без слов. Фотографии кричали громче любого текста. Через минуту телефон завибрировал. Одно сообщение: «Уже выезжаю. К нему. Ты где? Дома?». Она не ответила. Просто кивнула сама себе, будто получила подтверждение. Она подняла взгляд на Бакуго. Он никогда не видел её такой. Сломленной — да. Но в этой сломленности теперь клокотала ярость. Слёзы высыхали, оставляя на щеках блестящие дорожки, а в глазах — холодный, острый огонь, рождённый из самой глубины боли. Она вспомнила, как он иногда замечал синяки на её руке или ссадину на шее. Его взгляд в те моменты становился тяжёлым, мрачным, бурей, запертой за сжатыми челюстями. Он молчал, и она думала — осуждает её, презирает за слабость. А может, просто не знал, как подойти к этой хрупкой, разбитой девушке, не рассыпав её окончательно. — С чего ты такой «добрый» стал?.. — её голос всё ещё дрожал, но в нём уже звучала не только горечь, а и вызов. Она прижала холодный, укутанный в полотенце компресс к щеке, который он ей приготовил. Взгляд её упал на осколки той самой вазы — они блестели на полу, как осколки её разбитых надежд. — Хах… — её смех был коротким и пустым. — Сам знал, что он мне изменяет, а молчал… Только сейчас рассказал. Ну молодец, конечно… Герой. Дождался, когда всё дойдёт до полного пиздеца. Она смотрела на него прямо, не отводя глаз, ожидая… Чего? Оправданий? Грубости в ответ? Её собственная боль и ярость искали выхода, и он, внезапно появившийся свидетель её краха, стал самой удобной мишень. *** (поступает тупо, понимаю, но человек на эмоциях) "" — Угу. Сегодня увидел их на балконе. И, погоди, чего?.. Добрый? Хах. Тебе кажется. Надумываешь себе после того, что сделал тот мудила. Он бросил это через плечо, всё ещё копаясь в шкафчике. Его движения были резкими, почти агрессивными — он вытащил аптечку, швырнул её на стол, громко распахнул крышку. Перекись, бинты, вата — всё полетело на столешницу в беспорядочной куче. Но услышав её обвинения, он застыл. Прямо посреди движения, с флаконом в руке. Плечи напряглись, будто кто-то влил ему в спину расплавленный металл. Медленно, слишком медленно, он поставил флакон на стол. – Ага… Вот как ты запела. Он повернулся к ней, но не подошёл. Просто облокотился на столешницу, всем телом демонстрируя эту внезапную, ледяную дистанцию. Его взгляд, секунду назад просто сосредоточенный, теперь стал пронзительным, как щепка льда. – То есть я правильно понимаю… — он произнёс слова медленно, раздельно, давя на каждый слог. — Я виноват в том… что у тебя не хватило мозгов бросить этого оленя после первого удара или крика — не важно. Я виноват, что ты четыре года слушала его сопливые оправдания и нюхала его дешёвые цветы. Я виноват, что не вломился к тебе раньше и не разнёс эту идиотскую вазу ему по голове, а? Он выдохнул резко, с присвистом. Постучал костяшками пальцев по столу — раз, два, три — отбивая ритм нарастающего раздражения. – Ладно. Одно слово. Короткое, отрубленное. Он легонько, но с такой силой, что задрожала стоявшая на краю чашка, ударил ладонью по столешнице и оттолкнулся от неё. Решение было принято. Он повернулся и пошёл к выходу. Ровно, чётко, без колебаний. На ходу он схватил с кухонного стола бинт и перекись и, не глядя, бросил ей на диван. Предметы мягко шлёпнулись о подушки рядом с ней. Он не хлопнул дверью. Он просто вышел, и тишина после его ухода стала ещё глубже, ещё тяжелее, чем та, что была до его прихода. Он оставил её не только с физической болью и разбитой вазой, но и с жгучим, горьким осадком его последних слов, которые, как ни крути, отзывались в ней жестокой, неудобной правдой. Теперь её жизнь делилась на «до» и «после». «До» было полным света, даже в ссорах — они казались тогда лишь временными тучами на солнце. «После» было серым. Монохромным. Будто кто-то взял и обесцветил весь мир вокруг. Даже яркие цветы в её лавке казались теперь подделкой, картонными декорациями к плохой пьесе. – Ну и ладно, пусть идёт.. Хочу побыть одна... *** Она больше не плакала. Слёзы высохли, оставив после себя лишь сухую, стянутую кожу под глазами и лёгкую припухлость по утрам. Боль ушла внутрь, окаменела и поселилась где-то в районе солнечного сплетения — тяжёлым, холодным камнем. Работа стала механической. Руки сами заворачивали букеты, губы улыбались клиентам, но за этим не было ничего. Пустота. Она словно наблюдала за собой со стороны: вот Лия принимает заказ, вот Лия подрезает стебли, вот Лия говорит «спасибо, приходите ещё». И всё. Балкон стал её убежищем. Там, на холодном бетоне, под раскидистым городским небом, она могла позволить себе не быть сильной. Не быть той, которая «справилась». Сигаретный дым был теперь её единственным ритуалом — горьким, едким, но её. Принадлежащим только этой новой, покалеченной версии себя. Он выжигал изнутри всё лишнее: остатки нежности, глупые надежды, веру в чужие слова. Она почти не замечала Бакуго по соседству. Вернее, замечала, но будто сквозь толстое стекло. Его движения, его голос, даже его раздражительность — всё это было частью того самого «другого мира», мира живых людей, к которому она больше не чувствовала принадлежности. Их взгляды иногда встречались — её пустой, его нахмуренный, оценивающий. Но она первая отводила глаза. В них не было прежнего вызова, не было огня. Только усталая резиньяция. *** Однажды вечером, когда ветер срывал пепел с кончика её сигареты, а город зажигал первые огни, к ней пришла странная мысль. Тихая и чёткая, как удар хрустального колокольчика. – А что, если свет — это не про любовь? Что если свет — это просто свет? Утром — солнце. Вечером — фонари. А я просто стою и смотрю. И в этой мысли не было ни горечи, ни сожаления. Было лишь холодное, почти безразличное принятие. Она больше не искала свет в других. Она училась просто видеть его вокруг. Без прикрас. Без обещаний. Без обмана. Она сделала последнюю затяжку и раздавила окурок о бетонный парапет. Резкий, окончательный жест. Потом повернулась и вошла в квартиру, оставляя за спиной балкон, дым и призрак той девушки, которая когда-то верила в сказки. Дверь закрылась с тихим щелчком. Не громко. Не символично. Просто закрылась. А в комнате было тихо. И пусто. И по-своему — безопасно. Бакуго же сначала не обращал внимания. А потом не мог не обращать. Её тишина была громче любых ссор. Раньше её голос, даже сердитый, даже плачущий, был частью фонового шума его жизни — раздражающей, но знакомой. Теперь — вакуум. Он ловил себя на том, что прислушивается к стуку её двери, к шагам за стеной. И слышал только тишину. – Стоп, почему меня это вообще волнует?! Черт!.. Он в ярости швырял кроссовок в стену, но внутренний вопрос не стихал. Эти несколько дней он жил как обычно: тренировки, стримы, еда, сон. Но теперь на всё это легла плёнка — назойливые, спонтанные мысли о ней. Как она там, одна в этой своей гробнице-квартире? Не загнулась ли? Не сделала ли с собой чего? Мысли были навязчивыми и бесили его своей иррациональностью. Он видел её редко и мельком. Тень в дверном проёме, силуэт на балконе. Если их взгляды случайно пересекались в подъезде, он либо грубо отворачивался, либо она первая опускала глаза и исчезала, будто растворяясь в воздухе. Наступил новый день. И так же быстро, почти бессмысленно, прошёл. Бакуго занимался делами, ругался с хейтерами на стриме, но даже ярость была какая-то плоская, будто он играл её по привычке, а не чувствовал. Вечером он сел за стрим. Душно. Слишком спокойно. Слишком тихо. Даже тролли в чате не веселили. Он резко снял наушники. – Задолбало. Он вышел на балкон, привычным движением достал сигарету, прикурил. И только сделав первую глубокую затяжку, заметил её. Она стояла, прижавшись к своему парапету, тонкая, как тростинка, и так же безжизненно раскачиваемая ветром. В её пальцах тоже тлела сигарета. Его взгляд скользнул на её пепельницу — дешёвую стеклянную плошку, уже наполовину полную окурков. Он хмыкнул — звук получился грубым, почти презрительным. Он отвернулся, упёрся локтями в перила, спиной к ней и к этому её немому страданию. Но тишина давила. Та самая, тяжёлая, живая тишина, что висела между ними уже неделю. И слова вырвались сами, резко, почти агрессивно, в ночной воздух: – Что, до сих пор убиваешься по тому мудиле? Ты же не паровоз, в конце-то концов. Он закатил глаза, будто раздражённый собственными словами, и выдохнул плотное облако дыма. Но он решил прервать эту гнетущую тишину. Стоял, смотрел на огни города, демонстративно показывая, что ему плевать, слушает она или нет. Плевать, что она подумает. Но он сам начал этот диалог. Сломал это молчание, которое, казалось, всех устраивало. И если бы кто-то сейчас спросил его, зачем, он лишь злобно буркнул бы что-то невнятное и захлопнул дверь. Потому что правды он не знал. Правда была где-то там, в этом раздражающем, непонятном беспокойстве, которое заставило его бросить в тишину камень, просто чтобы услышать хоть какой-то звук. Даже если это будет очередная ссора. Даже если она промолчит. Любая реакция была бы лучше этой гнетущей пустоты, в которой исчезла даже её злость. Сначала она будто не замечала его присутствия. В пепельнице — всего одна сигарета, тонкая, как последняя надежда, которую она сейчас медленно превращала в пепел. Её взгляд был устремлён куда-то сквозь город, сквозь время, сквозь саму себя. Потом она медленно перевела глаза на него. И что-то внутри насторожилось, ёкнуло. В его глазах, обычно таких же острых и небрежных, как осколки стекла, было что-то новое. Не просто раздражение, а тревога. Настоящая, живая тревога, которую он тщетно пытался спрятать за привычной маской высокомерия. — Какая тебе разница?.. — её голос прозвучал хрипло, устало, но в нём зазвучал едва уловимый металлический отзвук былого вызова. Она намеренно медленно выдохнула струйку дыма прямо в его сторону. Это был не дым обычной сигареты — он пах шоколадом и ванилью, сладковато-приторным ароматом, который горько смешивался с горечью во рту. Как будто она пыталась курить саму память о чём-то сладком, что давно прогнило изнутри. — Уже нет… Уже… — она начала, но фразу оборвал резкий, надрывный кашель. Тело, измученное стрессом, недосыпом и непривычным ядом, взбунтовалось. Грудная клетка сжалась в болезненном спазме. Мир перед глазами поплыл, потемнел по краям, звёздочки рассыпались по вискам. Ноги внезапно стали ватными. Она не рухнула на холодный бетон балкона. Она упала вперёд — лёгкая, как пушинка, безвольная, как тряпичная кукла. Прямо на него. Он инстинктивно поймал её, и она сложилась в его руках — маленький, хрупкий, доверчивый комочек. Сигарета выскользнула из её ослабевших пальцев, описала в воздухе короткую дугу, перелетела через перила и упала вниз, в темноту. Тлеющий огонёк шипяще погас в луже, оставив лишь короткий след дыма и запах мокрого пепла. Символично. Её последнее пристанище в дыму растворилось в холодной воде безвозвратно. Он стоял, держа её на весу. Она была… неожиданно лёгкой. Нежной. Почти невесомой. Милой — до сжимающей сердце боли. Но в то же время — дурой. Безнадёжной дурой, которая довела себя до черты, за которой начинается полное саморазрушение. И в этот момент, чувствуя её беспомощный вес, глядя на её бледное, безжизненное лицо, он понял одну простую и страшную вещь: он больше не мог делать вид, что ему плевать. *** Она очнулась от резкого, знакомого запаха нашатыря. Моргнула, пытаясь собрать в фокус потолок своей же квартиры и хмурое лицо Бакуго, склонившееся над ней. Он отвёл флакон. — Вот идиотка, — прошипел он, но в его голосе не было прежней злобы. Было что-то другое. Усталая ответственность. — Нажралась дыма на пустой желудок и в обморок грохнулась. Гениально. Она не ответила. Просто смотрела на него. Кашель снова подкатил к горлу, но уже другой — очищающий, горький. С этого дня она больше никогда не закуривала. Не потому, что испугалась, а потому, что этот обморок, это падение… оно стало точкой. Краем пропасти, за которую она заглянула и больше не хотела туда возвращаться. В её пепельнице так и осталась лежать та самая, последняя сигарета, как памятник слабости, которую она решила похоронить. Она больше не страдала по тому дебилу. Страдание требует сил, а у неё теперь были другие задачи. Например — научиться снова дышать полной грудью. И двигаться вперёд. Не потому, что была сильной, а потому, что отступать было уже некуда — только в ту самую холодную пустоту, из которой он, против своей воли, её выдернул.