Любимая ненависть

Тьма за окном была густой, бархатной, пропитанной предрассветной тишиной. Четыре часа ночи — время, когда реальность истончается, а границы между сном и явью стираются. Именно в этот призрачный час она пришла в себя, с трудом отлепив веки, и поплыла на кухню за водой, ощущая себя хрупким сосудом, треснувшим посередине. В гостиной её ждал... На её диване, залитый лунным светом с полосой от уличного фонаря, лежал Бакуго. Не спал. Просто существовал в этом пространстве, отдавшись тишине. Его присутствие было таким же плотным и неоспоримым, как закон тяготения. И этот закон в ту же секунду над ней жестоко поиздевался. Голова закружилась, мир накренился, и прежде чем она успела понять что-либо, её тело предательски подкосилось. Не падение, а провал. Провал в мягкую, тёплую твердь. Очнулась она от ощущения катастрофы, случившейся на клеточном уровне. Картина сложилась вот такая... Она сидела у него на коленях, вжавшись в него всем телом, побагровевшая от стыда, жгучего и всепоглощающего. Мир перевернулся, гравитация на миг исчезла, а теперь вернулась, пригвоздив её к нему с беспощадной точностью. В ушах стоял гул собственной крови, заглушавший всё, а в горле пересохло так, будто она неделю дышала пеплом. Глаза, огромные и потрясённые, метались в поисках точки опоры, спасения, которого не могло быть в этой вселенной, сузившейся до размера его дивана. — Ты… Ты..! — сорвался голос, хриплый, дрожащий, проросший из самой глубины, где живёт первобытный ужас. — Ты..!! Он не шелохнулся. Просто прикрыл глаза, но по напряжению в его скулах, по ровности дыхания было ясно — не спит. Вид у него был отрешённый, будто его сознание зависло где-то между яростью и забытьём. Полчетвёртого ночи. Он имел на это право. Почувствовав её судорожное движение, он медленно, с трудом, будто поднимая непосильную тяжесть, приподнял веки. Поморгал, отгоняя с ресниц налипшие обрывки какого-то другого, более спокойного мира, где он не был подушкой для обмякшей дурехи. Взгляд его, мутный от недавней дремы, нашел её. И прежде чем она успела завалиться назад, его рука — твёрдая, быстрая, с рефлексом, отточенным в бесчисленных схватках, — легла ей на талию, прижимая к себе. Не хватало только, чтобы она тут же и сознание потеряла опять. Летала в другом смысле. – Ну я, — произнёс он голосом, хриплым от долгого молчания и ночного воздуха. В нём не было привычной едкой кислоты, только плоская, безразличная констатация. — Что ты тут вообще..? — выдохнула она, пытаясь вдохнуть в свой шёпот шипение, угрозу, но получился лишь сдавленный, беззащитный звук. Он фыркнул, и в этом звуке сквозь раздражение пробивалась усталость, настолько глубокая, что граничила с опустошением. Он провёл ладонью по лицу, сметая с него оцепенение, и нахмурился. Брови сошлись, превратив взгляд из-под них в острый, колючий щуп. Но в глубине этих каменных, алых глаз теплилось что-то ещё — чистое, неотёсанное недоумение. – Что делаю? Да я вообще стоял курил, пока ты тут на меня не свалилась, как мешок с цементом. Но они оба, с отчаянным, почти героическим упрямством, делали вид, что не замечают очевидного. Она сидела на нём. Не рядом, не около — на нём. Десятки точек соприкосновения: её бёдра, примятые его ногами; её спина, едва касающаяся его груди; его рука, всё ещё лежащая на её плече. Тепло её кожи прожигало тонкую ткань его майки, её запах — слабый, ночной, дрожащий — смешивался с его, резким и узнаваемым. Они были слепы. Слепы ко всему, кроме тихой, личной катастрофы, свершившейся в пространстве между их телами. И вот, в этой густой, наэлектризованной тишине, она решилась поднять глаза. Не на его подбородок, не на воротник — прямо в глаза. В эти алые угли, тлеющие в пепле его усталости. Опасные. Пленяющие. И вдруг, как внезапный удар под дых, её накрыло понимание — она соскучилась. Не умом, не памятью, а каждой клеткой, каждым нервом. По низкому, раскатистому тембру его голоса, способного обжечь. По их яростным перепалкам, где каждое слово било наотмашь. По тому странному, необъяснимому теплу, которое оставалось в груди после их встреч — горькому, как послевкусие крепкого кофе. Это не было любовью. Это было чем-то глубже привычки и сложнее вражды. Привязанностью. Непреодолимой, как тяга к краю обрыва, где дует самый яростный, самый живой ветер. Он закатил глаза, всем видом демонстрируя, что эта ночь — чья-то злая шутка над ним. Смотрел на неё, пока она молчала, изучающе, будто пытался разгадать код на её лице. – Че? Зависла? Где там у тебя кнопка пуска? — грубо врезался он в тишину, которая сгущалась между ними, как сладкий, удушливый мёд. Наклонился чуть ближе, и его палец, шершавый от тренировок, коротко и по-деловому ткнул её в лоб. Жест был резким, но само прикосновение — на удивление легким, почти нежным. Не удар, а тычок. Проверка. В воздухе висело невысказанное. Все правила были отменены, все границы — стерты одним нелепым падением. Теперь им предстояло решить, что строить на этом опустошённом, странно-прекрасном пятачке реальности. Вместо стен — только взгляд. Вместо слов — только общий, учащённый пульс, стучащий в такт в точках соприкосновения. Весь мир сузился до пространства между его ладонью и её кожей. И эта история, похоже, только начинала свою самую непредсказуемую главу. — Я... Кхм... прости... я сама не поняла, почему я отключилась... — выдавила она, и слова повисли в воздухе хрупкими, ненадёжными пушинками. Она покраснела ещё неистовее, будто изнутри её освещали рубиновым светом, и отвела взгляд, найдя спасение в потёртом узоре его футболки. – Что-что? Не врут ли мне уши? — его голос внезапно ожил, в нём вспыхнула знакомая, едкая искра. — Ты извинилась? И самое главное — перед кем? Перед «самым невыносимым человеком, кого ты только знаешь». И я напомню, это цитата. Он смотрел с вызовом, с тем самым нахальным, вызывающим выражением верховного судьи. Но в алых угольках его глаз плескалось что-то озорное, почти торжествующее. Эту фразу, вырвавшуюся у неё когда-то сгоряча, он хранил, как трофей. И сейчас, в этот абсурдный момент, он вручил её ей обратно — отточенным, беспощадным клинком. — Не трогай лоб! Дурак... — хмыкнула она, пытаясь вернуть крупицу достоинства. И в отместку, движимая внезапной дерзостью, тыкнула ему пальцем в щёку. И замерла. Его щека оказалась... мягкой. Совсем не такой, каким был его голос. Тёплой, живой, податливой. Она смотрела на свой палец, будто совершила фундаментальное открытие. - А то чё? — буркнул он, уже готовясь дать ей лёгкий, предупредительный щелбан. Но не успел. Тишина натянулась снова, но теперь она была другой — звонкой, наэлектризованной, полной смутных обещаний и вопросов. Они смотрели друг на друга. Он — с притворным, уже дающим трещины раздражением. Она — с остатками паники, затаённой обидой и новым, осторожным любопытством. - Ты че это...? — начал он, но не договорил. Потому что она, всё ещё сидя у него на коленях, словно в трансе, медленно подняла руку. Кончики её пальцев, холодные от ночи, коснулись его виска. Потом провели по нахмуренной складке между бровей, сглаживая её, будто стирая неудачный рисунок с грифельной доски. Он замолк. Застыл. Вся его напускная грубость повисла в воздухе и испарилась. Он перестал дышать. А она смотрела на него широко открытыми глазами, в которых теперь отражались не только блики фонаря, но и его собственное, застигнутое врасплох лицо. – Просто проверяю, — прошептала она, и голос почти не дрожал. — Не мираж ли ты. После такого... всего. Он лишь сглотнул, и его горло сработало с сухим щелчком. А рука, всё ещё лежавшая у неё на плече, непроизвольно сжала ткань её кофты. Не чтобы оттолкнуть. А чтобы... удержать. Здесь. В этом моменте, где всё пошло наперекосяк, но стало на удивление... правильно. Он выдержал долгую паузу, глядя на её пылающее лицо. Маска раздражения сползла, обнажив усталость и глубокую, растерянную сосредоточенность. · Дура. — произнёс он, и в этом слове не было ни капли прежней едкости, только хриплая, обезоруженная усталость. Он даже не отстранился, позволив её пальцам исследовать его лицо, будто это был странный, но необходимый обоим ритуал перемирия. – Опять издеваешься?! Хмурый дурак.. Опять спорить захотел?! · И не издеваюсь я. Это у меня... — он замялся, искажая слова её пальцами, — ...так, лицо такое. Вечно недовольное. Самому надоело. Он прищурился, и алые глаза, обычно такие колючие, сквозь полуприкрытые ресницы казались просто утомлёнными, почти человечными. - Спорить? Да не, в этот раз пас. Голова и у меня трещит, как будто по мне тот воробей проехался. — Он наконец осторожно прикрыл её ладонь своей, не убирая её, а просто зафиксировав. — Успокой уже свои амбиции... или что у тебя там. Ты... цела? Ничего не болит? Серьёзно. И, будто чтобы скрыть эту внезапную, неловкую заботу, он потянул её за щёку. – Нормально всё.. Хей! Отпусти! Дебил! Он замер, и в его взгляде, только что смягчённом, снова вспыхнула знакомая, едкая искра. Его терпение лопнуло, уступая место привычной, удобной вражде. - Сама дура, закрываешь глаза и страдаешь. Хах. Она вспыхнула: «А я сейчас вспомню, как ты страдал!» Он лишь фыркнул, смотря на неё сверху вниз — благо, поза позволяла это делать со всем возможным снисхождением. - Ну вспомни, вспомни. Наверное же на это мозгов только и хватает? — он покачал головой с преувеличенным сожалением. — Как я общаюсь с такой дурой? - Потому что ты мазохист! Фраза вырвалась колкая, но в его интонации не было настоящей злобы. Это был вызов, но другого рода. Откровение. «Вот я какой. Принимай таким или вали». - Я предпочитаю быть садистом, — он ухмыльнулся, оскалив зубы в короткой, почти хищной усмешке. Но когда она с новым рвением набросилась на его щёки, игривость испарилась. Брови резко слетели вниз. - Че ты делаешь? Убери культяпки свои! Он резко мотнул головой, сбрасывая её руки, и схватил её за запястья. Хватка была быстрой, твёрдой, решающей. Он отвел её руки в сторону, но не отпустил сразу. Задержал. Его большой палец невольно лег на тонкую кожу у основания её ладони, и в этой внезапной тишине они оба ощутили бешеный, частый стук пульса. Чей — её от ярости, его от этого выматывающего противостояния — было уже не важно. Это был единый ритм катастрофы, в которую они рухнули вместе. - Хватит уже лепить из меня тесто, — проворчал он, наконец разжимая пальцы и отводя её руки на её же колени. Его взгляд стал пристальным, почти аналитическим. — Ты.. Успокойся уже. Ведёшь себя как ребёнок. Да не, влюблённой дурой до этого была. — Давай без твоих нравоучений, а? — её голос звучал не дерзко, а устало-спокойно. Она даже слабо ухмыльнулась. — Мне и так хватает в жизни дерьма, вот ещё одно в кандидаты напрашивается? А? Она нахмурилась, и упрямые пальцы снова потянулись к его лицу, растягивая щёки. — Чего?.. Какой к чёрту садист?.. — он ухмыльнулся снова, заставляя её смущённо отвести взгляд. — Нееет, ты точно мазохист… Её глаза забегали, но потом снова нашли его. Взгляд был уже не паническим, а растерянно-вопрошающим. — Хей! Это у тебя культяпки, идиот! — выпалила она, защищаясь последним, что пришло в голову. И всё равно — руки её не отпускали его щёк. Не больно. Просто крепко. В этом жесте не было ни злобы, ни мщения. Было упрямое, смущённое, безнадёжно тёплое прикосновение. Якорь, брошенный в бурлящее море этой странной ночи, чтобы их не разнесло в разные стороны окончательно.