Сторожа своим братьям

— Знаешь, в Осаду у нас была присказка. Как пароль и отзыв, — Лоргар осторожно втирает мыло в длинные седые волосы. Омовение — первая часть исцеления. А ещё Отец попросту грязный, как Конрад. Возможно, это что-то семейное, как тяга себя во всём обвинять и наказывать. — Каждый день, когда мы просыпались собой — а это было далеко не каждый день, иногда просыпаешься в фазе кого-то из богов и ты просто сосуд с чужой волей, потрясающие ощущения, надо сказать, живёшь как будто со стороны, тело двигается само, само действует, а ты не можешь ничего с этим сделать и только смотришь изнутри самого себя, что за дичь ты творишь… помню, Хорус в фазе Кхорна как-то меня два часа бил ногами, потом извинялся, как пришёл в себя, жаль, не помню, на коленях и шёпотом или нет — было довольно больно, не до того… Так вот, каждый день, когда мы просыпались собой, мы говорили друг другу: «Мы умрём» — и отвечали: «Но не сегодня». Как пароль и отзыв, понимаешь? День за днём, отвоёванные у всего: у Тебя, у Хаоса, у отчаяния… Лоргар касается воды, уже серой от грязи, и та снова становится чистой. — Мы тогда уже ни во что не верили. Вначале, дураки такие, правда верили в Четверых. Ну, я верил. Что у них правда есть план, что они правда показали нам Истину… потом, конечно, убедились, что мы их интересуем исключительно как сытный завтрак, обед и ужин, вот только было уже поздно. Мы вообще тогда понимали очень много всего подряд, знаешь? Что воевать, как ты нас учил — без оглядки на потери, без правил, ради победы любой ценой — это как-то неправильно. Что у войны вообще, наверное, должны быть какие-то правила, какие-то ограничения, что-то, чего нельзя делать даже ради победы. Потому что мы пугались зеркал, из которых на нас смотрели чужие истощённые лица — и тени убитых, много, много теней, Отец… Почти готово. Скоро можно будет достать Отца из ванны, завернуть в простыню и нести лечить дальше — чертить на нём чёрной кистью узоры, как когда-то на брате Лемане, нашёптывать заклинания. Пока можно договорить. — Не знаю, зачем я тебе это всё рассказываю. Наверное, чтобы ты понял? Что мы не просто хотели отдать всё Хаосу, мы уже не хотели, когда всё полетело к чертям, мы просто хотели… быть. Знаешь что? Больше всего я тогда задавался вопросом: зачем ты меня создал? Такого нелепого, бесполезного, неловкого. Дефективного. Каждый из моих братьев в чём-то лучший, а я не гожусь ни на что. Хорус… Хорус мне сказал: я капеллан, тот, кто объяснит воину, зачем он сражается — но Хорус, если честно, справлялся с этой задачей куда лучше, чем я. Я не лучший в псайкане, да и ты запечатал мой дар — может, и правильно, на Колхиде он был бы некстати. Я не гожусь в воины, не умею сражаться — застываю, когда меня атакуют. Полководец я тоже паршивый, могу только по картам из штаба что-то там чертить. У меня нет таланта, который оправдывал бы моё существование. Нет, сейчас я привык, я живу вот таким, какой есть, но Отец, зачем ты меня создал? Зачем я вообще тебе нужен? Золотые глаза открываются на краткий миг, и худая рука неожиданно крепко сжимает Лоргару запястье: — Ты мой сын. *** Сангвиний сидит, уронив голову в ладони, и пытается не заплакать. Хорус лежит рядом. Бледный, обескровленный. Сердца его бьются еле-еле — удар в минуту, не чаще. А где-то там спит Отец — настоящий Отец, Сангвиний просто знает, что это Он — Тот, который его любил, Тот, которого так любит Сангвиний. И всё было зря. Потому что если это — Отец, то те голоса, обещавшие ему сыновей — просто очередной ложный бог, враг, террорист, с которыми не ведут переговоров, обманщик, который поманил самым желанным и теперь Сангвиний заслуженно остался без всего: без брата, который умирает — и без сыновей, которые в бездне. Чем бы бездна не была. — Простите, не могли бы вы поднять ноги? Вопрос настолько неуместен, что вырывает Сангвиния из его горя. Над ним стоит странное создание с виброшваброй в руках. Оно похоже на тварей Слаанеш — сквозь тонкую ткань калазира у него видны несколько рядов пышных грудей и, внизу — нечто, с ними совсем не сочетающееся, оно всё увешано драгоценностями даже сейчас, когда моет пол. Но твари Слаанеш, во-первых, другого цвета, а во-вторых, они более… броски, вульгарны. В этом существе была некая тонкость, Сангвиний даже, пожалуй, его бы нарисовал — в другой день, когда он не будет так задавлен своим горем и своими ошибками. — Так поднимете или нет? — Да, конечно… — оно моет пол, неправильно ему мешать. — Что ты такое? — Глирхуин, дворецкий и библиотекарь Обители, — если бы это что-то объясняло, но это ничего не объясняет. — Вам грустно, лорд Сангвиний. Подать вам чаю с лимоном? — Чаю с лимоном? — Да. Чёрного, — отвечает дворецкий и библиотекарь Обители Глирхуин. — Мой господин всегда предлагает чаю тем, кому грустно. — Твой господин… Лоргар? — Да, это одно из его имён, — кивает создание. — Так вы будете чаю? Сангвиний качает головой: — Я сегодня убил брата ради того, чтобы мне вернули моих детей, вырвав из глубин Ада, а оказалось, что детей мне не вернут, и я убил брата просто так, потому что… — Это случается со всеми нами, — говорит создание. — Мой господин так всегда говорит. Когда-то у них было Восстание, где всё было примерно так же. Но простите за дерзость, вы всё-таки не убили брата, если речь о лорде Вармастере. — Он умирает, — горько отвечает Сангвиний. — Если бы он умирал, мой господин бы сейчас не заботился об осколке Анафемы. В этом есть правда. Лоргар обожал Хоруса, он бы не оставил его умирать ради ненавистного ему Отца. Вообще-то, очевидная правда, но горе такая штука — оно застит глаза, не давая увидеть всё ясно и просто. Например то, что Хорус просто восстанавливается, медленно, но самостоятельно, и скоро будет цел и здоров. Что Сангвиний избежал ужасной ошибки, обрёл Отца, с которым можно будет говорить, а не только его слушать. Не стал орудием уничтожения невинных людей, не обрёк вон те души, что светят таким ровным, тёплым светом, на бездну, где страдают его сыновья. — А ты прямо вестник надежды, Глирхуин. — Я надежда на отдых, — отвечает тот невозмутимо. — Это моя новая сущность, и мне она очень нравится. — Надежда на отдых… — Сангвиний усмехается. — Мне нужнее надежда на спасение. Мои дети страдают в какой-то бездне, и я не знаю, как им помочь. Не знаю даже, правда ли они там страдают, на самом деле, или просто мне об этом сказали, чтобы заставить меня сражаться. Есть здесь надежда на спасение, а? — Дети… души ваших детей? — уточняет Глирхуин. — Да, конечно. — Тогда вам надо обратиться к господину. Анафема сейчас ранен и ослаблен, а мой господин ещё не слишком устал, и он любит вытаскивать души из всякой бездны. Вы, конечно, не его дорогой супруг-Ворон, но думаю, он не откажется добыть ваших сыновей. А если один не справится, скоро прибудет лорд Магнус, вдвоём-то они точно всё сделают. Это прозвучало… абсурдно. Абсурдно просто. — А ноги всё-таки поднимите, надо под кроватью помыть. Не люблю, когда пыль под кроватью.