Сторожа своим братьям

Рана на груди наконец затянулась, оставляя только тонкий шрам. Значит, в Материуме им осталось недолго. Значит, пора уходить навстречу бою, в котором нельзя не победить. Но пока что… Губы Коракса целуют свежий шрам, такие горячие, такие желанные. Так сильно их не хватало — Лоргар мог не соскучиться за годы порознь, но всё это время они были здесь, вместе, рядом, и только дурацкие раны мешали быть по-настоящему вместе. Теперь — можно. Можно обнимать в десять рук, можно говорить, как сильно хочешь его близости, как всё тело горит огнём от того, что он рядом. И Коракс не выдерживает, он ведь тоже так соскучился — растворяется жидкой тьмой, охватывает всего Лоргара, ласкает всем собой, выпускает щупальца-тени, которые шарят по телу, дразнят соски, ищут, где лучше, где приятнее. Лоргару этого мало. Каждому щупальцу навстречу он открывает отверстие в своём теле, принимая их жадно и охотно, и в глазах темнеет от острого, слишком острого наслаждения — такого, которое не перенести одному, и он опускает щиты и делится им с Кораксом, так что в какой-то момент теряется осознание, у кого из них щупальца-тени и перья, а у кого десять рук и множество жадных влагалищ. «Сахасрайони», — вспоминает он титул древнего бога с тысячей глаз-вагин и смеётся, потому что это звучит слишком абсурдно, он потом непременно расскажет Кораксу, но сейчас ему слишком хорошо, слишком жарко, и Коракс тоже смеётся — может быть потому, что они единое целое и смех Лоргара — его смех? Наслаждение достигает своего пика и взрывается сверхновой где-то в глубинах Имматериума — боги любят не так, как люди, но что с того, если любят всё равно? Лоргар смотрит, как медленно угасает в темноте его семя — золотое и светящееся — и думает, что не помнит, что Коракс тоже пустил его в себя, всё было слишком… слишком. Его собственное тело поверх клинописных надписей исчертили новые узоры, чёрно-серебряные, и он рассеянно зачёрпывает семя возлюбленного пальцами и слизывает. Хорошо. — Я не умру, — обещает он, глядя Кораксу прямо в глаза. — Ты не умрёшь, — обещает тот в ответ. — Я люблю тебя. — Я люблю тебя. *** Легко обещать, когда обнимаешь и целуешь. Попробуй выполнить обещание. — ТЫ НЕ МОЖЕШЬ ВМЕШАТЬСЯ, — говорят голоса за спиной. Целый хор голосов. Не это ли он имел в виду, когда говорил, что Корвус не выдержит правды, не выдержит Отца настоящим? — ЕСЛИ ТЫ ВМЕШАЕШЬСЯ, ТЫ СТАНЕШЬ ОДНИМ ИЗ НИХ. Одним из кого? Из предателей? Из бунтовщиков? — ЕСЛИ ТЫ ВМЕШАЕШЬСЯ, ТЫ ВЫСТУПИШЬ ПРОТИВ СВОИХ БРАТЬЕВ. А за кого — за чужих людей, что ли? Тут по обе стороны — братья. Лоргар, его Лоргар, который держит вход в Обитель и ещё пытается удержать в живых Хоруса, подлечить Ангрона, поддержать Фулгрима, не пустить Кёрза убиться. Хорус, которого он так ненавидел когда-то и который готов умереть, но вернуть рассудок Сангвинию. Ангрон, щитом загородивший Лоргара, хотя тёмно-алый ихор из его ран уже запятнал весь двор. Кёрз, готовый убиться, но не дать ранить Фулгрима, и Фулгрим, защищающий Кёрза прежде всего. Сангвиний, рыдающий над возлюбленным. Русс, сражающийся без радости и веселья. Робаут, из чувства долга пытающийся прорваться через Ангрона. И где-то наверняка смеются сейчас Четыре Ублюдка, потому что сыновья ненавистного им Анафемы так успешно уничтожают сами себя и друг друга, и даже не надо напрягаться. А ещё ведь есть люди. Там, за спиной Лоргара, где последним заслоном замерли его демоны, его дети и дети Хоруса. Миллиарды душ-огоньков, летающих под потолком высоких залов и перемигивающихся в кронах деревьев в садах. Которые пусть не знают блаженства, но вкушают покой. Безопасность. Отсутствие тварей, готовых их сожрать, присутствие близких рядом. Души как-то общались между собой, Лоргар объяснял, но Корвус не понял до конца — да кажется, и сам Лоргар понимал только очень приблизительно, постоянно вздыхал, что хотел бы изучить души получше, да нет времени, вот однажды… Там, среди этих душ — Настури, его сестра и товарищ. А внизу — люди. Жалкие миллионы людей, живущие тихо и безмятежно, веря, что их Золотой Князь их защитит и укроет. В том ли они виноваты, что верят в другого бога? В Князя, а не Императора? Они не кормят Четверых, не служат им, они просто живут, как живётся, стараясь быть счастливыми и помогать друг другу. Но верят не в Императора, да. Неужели за это можно приговорить их к смерти и посмертию хуже всякой пытки? Неужели Отец может так считать? — ЖЕРТВЫ ДОЛЖНЫ БЫТЬ ПРИНЕСЕНЫ, — безмятежно говорят голоса. Настолько безмятежно, насколько можно говорить, задыхаясь от боли, конечно. Ему как будто всё равно, что его сыновья погибают — одни телом, другие душой? Что Сангвиний едва не утонул в Чёрной Ярости своих сыновей? Не об этих ли жертвах они и говорят — не эти ли жертвы им угодны? Но идол, которому угодны такие жертвы — не отец Корвуса. Не тот, усталый, измученный и готовый на всё ради людей. Не мудрец, начертивший им карту пути к спасению. Не отец, который ругал его за растравленные раны — эти голоса, должно быть, наоборот бы радовались. Кровь и боль — ценная жертва, и та, которую легче всего добыть, говорил как-то Лоргар. Радость и счастье питают лучше, но требуют много труда, а трудиться боги не любят. Отец трудиться умел и любил, Корвус это отлично помнил. — СКОРО ВСЁ ЗАКОНЧИТСЯ, — говорят голоса, и по-прежнему держат, не пускают, не позволяют вмешаться, не веря, что Корвус удержит себя сам. Но он и не хочет уже идти. Его бой будет здесь, не там. Из глубины себя, из самой тёмной тьмы, он достаёт Атам и поворачивается в золотой свет: — Отдай моего отца. У него есть секунды. Махина из множества голосов неповоротлива, она не сразу осознаёт, что случилось. Корвус наносит удар за ударом, рассекая Атамом свет, пока не находит то, что искал, среди множества образов — златокудрого воина на коне, полководца в серой шинели, идола в золотом доспехе, богочеловека в алой тоге. Старика. Человека размером с человека, в длинном хитоне из небеленного полотна. С возрастными пятнами на руках и щеках. Усталого. Плачущего. Корвус берёт его на руки и, расправляя крылья, летит домой. Останавливается у входа, прося разрешения, чтобы не нарушить заклятье, которое его Лоргар держит с таким трудом. Проходит по коридору, послушно виляющему от входа прямо к его комнатам, где нет ничего лишнего — ни ковров на полу, ни картин на стенах. Только полка с книгами, вперемешку биология и политология, половина так и не прочитаны, старенький визор с любимыми симами и тахта, на которой можно посидеть или даже вздремнуть, когда хочется немного побыть в одиночестве. Его комната, его дом, его место, его гнездо. Лоргар редко сюда приходит, уважая чужую территорию, и на этой кровати они были вместе всего пару раз. Едва ли отца потревожит чужая аура. Хотя потом надо будет потревожить — отец выглядит очень больным, пусть Лоргар займётся его лечением. Заодно и помоет, грязным отец тоже выглядит. Но пока что Корвус опускает его на тахту и садится с ним рядом, держа его за руку. — Глупый, — бормочет отец, — какой же ты глупый… Ну да, рисковал собой и опять рискует, а что же — оставить родного отца голодным голосам? Никогда. Бой снаружи стихает, и только сейчас Корвус осознаёт, что кажется, добыл братьям-демонам ценного заложника. Сам принёс, прямо в клювике. Что братья ненавидят Отца, что сможет ли Лоргар убедить их его не трогать, пока Корвус соображает, куда лучше его перенести… — Здесь, — выдыхает отец. Значит, не переносить. Значит, он согласен быть заложником, лишь бы сыновья не убивали друг друга? — Так лучше. Я виноват, — говорит тот, короткими выдохами, совсем как Ангрон. А потом отец закрывает глаза и засыпает, заливая всю комнату неровным золотистым светом, так похожим на свет от душ-огоньков.