Сторожа своим братьям

Отец проснулся и позвал их к себе, когда Робаут как раз почти позволил себе разнежиться в объятьях Фулгрима. Очень некстати и очень в его духе. Пришлось спешно вставать, одеваться, слушать недовольные вздохи брата-любовника, что некогда как следует причесаться, некогда то, некогда сё… как будто самому Робауту есть когда! Отец казался совсем крохотным, терялся на огромной кровати. На самом деле, конечно, не огромной — просто нормального для примархов размера, просто Отец отчего-то был не гигантом, а обычным, базовым человеком. Старым и измученным, с горькими складками вдоль рта, больше похожим не на себя, а на Сигиллита. Невольно мысли скакнули в сторону: а не умри консул Конор Жиллиман в самом расцвете сил и зрелости — стал бы таким же стариком? Маленьким, беспомощным, бесконечно усталым? Смог бы Робаут любить его таким, а не совершенной картинкой, образом истинного дворянина Макрагге? Робаут ведь и мать не увидел старухой, только крепкой зрелой женщиной — спасибо реювенантам… А Отец смотрел на них молча, на каждого по очереди, и вот глаза были Его — золотые, зоркие, цепкие, ничего не упускающие, видящие насквозь. Видящие, должно быть, что он только что из постели родного брата, но — не осуждающие, не грозящие карой. Просто теперь Отец знал и вот это тоже — что его сыновья, извращенцы такие, спят друг с другом. Или, как брат Вулкан — со своими племянниками. Или, как Магнус — ни с кем, но лучше бы, право, спали. А они все стоят столбами и ждут Его слова, как приговора суда. Магнус, пернатый и в дурацком доспехе, ничуть не изменившийся после смены хозяина. Сангвиний, как всегда безупречный. Фулгрим, притворяющийся человеком, напряжённый и нервный. Корвус, с нежностью глядящий на старика, как будто всегда знал его и только его. Хорус. Лоргар. Русс. Вулкан. Даже Кёрз, и тот был здесь, нервно дёргал края рукавов и царапал себе руки. — Сыновья, — наконец-то изволил сказать Отец. — Мои сыновья… вы все — сыновья. Говорить ему явно было нелегко, несмотря на лечение. — Все… все часть меня. То, кем я был, — он посмотрел на Робаута, Русса, Корвуса. — Кем я мог бы быть, — взгляд переместился на Кёрза, на Хоруса, на Фулгрима. — Кем я не мог бы быть никогда, но мечтал, — Вулкан, Сангвиний, отчего-то Лоргар. — Часть меня. Часть моих близких, дорогих мне друзей. Наши надежды на то, что теперь мы не будем одни в целом мире, навсегда потерянные… — он закашлялся. — Надежда для человечества. Каждый из вас… каждую вашу душу я выносил сам, у своего сердца, каждую изваял из теней прошлого и обещания будущего… Всё это было очень драматично и при этом как-то дёшево. Такие сцены любили плохие драматурги: у одра болезни собираются дети консула или префекта, а тот им рассказывает, как их любит и где зарыл клад, но в последний момент, конечно, не успевает договорить, и дети дальше ищут этот самый клад, параллельно собачась друг с другом и выплёскивая недовольство покойным и жизнью вообще. Мама отчего-то очень любила этого рода пьесы, а Робаут любил маму, поэтому насмотрелся их с лихвой. Спасибо, больше не надо, на всю жизнь хватило. — Берегите друг друга, — вещал Отец, совершенно как пресловутый консул (или префект). — Но главное… берегите Человечество. Вы существуете, чтобы служить людям, вы созданы служить людям, в этом ваша суть… Робаут уже даже не слушал. Другие вот слушали, преисполнялись благоговения и осознания своего долга. Как будто бы им что-то новое сообщили. Да, примархи созданы служить людям, да, их создал Отец, да, они его особый проект… что такого Он говорил, чего не говорил им раньше? Чтоб они берегли друг друга? Ну так должно быть, потеряв половину в войне, случившейся из-за Его же недосмотра и неумения сыновей быть братьями, Он наконец-то задумался, что нужно что-то менять. Аве Император, наверное. Откуда такая злость, Робаут не знал. Может быть, от того, что он помнил тот хор голосов, одним из которых был вот этот старик? Помнил — и не мог верить в Его искренность, мог только горько смеяться, что верят другие. Что они тянутся взять Отца за руку, что Сангвиний глотает слёзы — он всегда был чувствительным, что Вулкан взял Отца на руки. Это всё ведь спектакль, лишь спектакль, попытка сыграть на любви там, где не сработали страх и верность. Но может быть, лучше дать им обмануться? Пока что ничего сверх нормального Он не требует. Только стоять друг за друга и за людей — в сущности, словом, того, что они и так собирались делать. Не требует срочно зарезать хаоситов, не требует кровавых жертв или невозможных свершений… …как давно Робаут стал так циничен в отношении Отца? А Он просил прощения. Тоже обязательный элемент. Мама всегда утирала слезу платочком, когда префект (или консул) прочувствованно говорил, как он виноват перед своими детьми. Этого сына заставил расстаться с гетерой, этой дочери не отдал обещанную лавку с золотыми изделиями, Сангвиния шантажировал сыновьями, Лоргара заставил в себя поверить, не оправдал надежд Корвуса и Вулкана… Как его не простить, такого слабого и несчастного? Как самим не рухнуть на колени, моля о прощении? — Тоже ему не поверил? — спросил Робаут Фулгрима потом, когда они сидели в его комнате на круглой кровати, снова раздетые и вполне довольные друг другом. — Хотел поверить, — ответил брат невесело. — Мне кажется, все мы хотели, и никто не поверил, на самом деле. Слишком уж всё хорошо, слишком красиво: Он просит прощения, мы прощаем, мы просим прощения — Он прощает, воссоединение, радость, красота, аплодисменты, выход на бис по запросу зала. А внутри ничего не меняется, понимаешь? Робаут кивнул. — Внутри, — сказал он, — мы всё ещё ждём подвоха. Вы и мы, в этом мы слишком похожи. Просто вы не готовы с Ним считаться, как с неизбежностью. Мы готовы. Если Он защищает людей — какое мне дело, кто он внутри? — Опасный подход. Вдруг он внутри чудовище, а защищает не людей, а источник пищи от конкурентов? — Доводов в пользу этого пока маловато, — сухо ответил Робаут. — Мне хватает, — качнул головой Фулгрим. — Не хочу я сейчас об этом. Лучше давай обсудим что-то… более интересное и приятное. Например, твою грудь. Почему твоя третья грудь — самая чувствительная, хотя самая маленькая? Фулгрим рассмеялся, притягивая к себе Робаута, и предсказуемо переключился на менее опасную тему.