Сторожа своим братьям

Он тонет, тонет, тонет. Чёрная вода захлёстывает его, не давая выплыть, не давая вырваться на поверхность, забираясь в рот, в нос, заливая глаза чернотой. Ему нельзя тонуть — он должен выплыть, он обязан — но чёрнота всё сильнее, а поверхность всё дальше, а сил всё меньше. А потом чьи-то руки его хватают и тянут вверх, туда, где можно дышать и жить. Не чьи-то. Он знает эти руки, хотя никогда их не видел, хотя они никогда его не касались. Знает с тех пор, как проснулся не мальчишкой с дикого мира, а юным Экзорцистом, готовым к своему главному испытанию. И знает, что одно их прикосновение делает его осквернённым. И всё равно схватился за них, веря и надеясь, что они его вытащат, потому что не мог не схватиться. И лицо это он тоже — знает. Те, кому оно доставалось, не жили дольше первого дня в неофитах — таков был суровый закон ордена, пошедший от самого Трисмегиста. И всё равно линия губ была как у либрария Гетимиана, уголки глаз — как у покойного Сазена, а нос он чуть морщил, вглядываясь, совсем как Даррион Раут. Даже тик в углу глаза напоминал — тоже покойного — Виренеса. Не лицо, а мозаика из тысяч кусочков, тысяч чужих лиц, навсегда оставшихся в памяти. — Отец, — сказал он прежде, чем подумал, — у тебя тик в левом глазу. Мы Виренеса дразнили, что не пристало такое настоящим Астартес, а это, значит, наследственное. Золотой демон — совсем как Виренес — прижал к углу глаза два пальца, недовольный. Неловко улыбнулся улыбкой Сабазия: — Да, поймал где-то в юности, с тех пор как устану — так он тут как тут. — Тик нельзя поймать, он не вирус, — ответил Аймир. — Приобрёл? — Да, так точнее. Он не выглядел демоном, их отец. Скорее наоборот — его легко можно было представить на имперской иконе. Хотя недоставало, конечно, украшений и пышности. Тёмно-серый гиматий, светло-серая туника — слишком просто для святого, даже если его кожа покрыта золотыми письменами, волосы вьются тёмно-синими локонами, а на запястьях звенят серебряные браслеты, и крылья нервно шевелятся за спиной. Серые крылья. Должно быть, отец любил серый цвет: трава здесь была тоже серебристая, и цветы были серые, и листва у деревьев. Только небо над головой было ярко-синим, и золотом виднелась за краем рощи пустыня. — Что это за место? — спросил он. Надо было читать Литанию Защиты, но веры у магистра Аймира не хватило бы против Уризена, да и тот, кажется, не был враждебен — пока что. Лучше занять врага разговором и, набравшись решимости, атаковать его, вырваться и вернуться к живым. — Один из моих садов. Воспоминание о моей родине, — грустно улыбнулся отец. — Я часто хожу сюда помолиться. — Кому? Понятно — кому, но разговор надо было продолжать. — Не знаю, — ответил Уризен, и это было в самом деле неожиданно. — Как можно не знать, кому молишься? — Мне кажется, это бывает чаще, чем ты думаешь. Многие ли в Империи знают, кому они молятся, например? Или им просто наклеили картинку с золотым троном и черепом поверх привычного бога грома, плодородия или войны? — Не пытайся сбить меня в ересь. — Не всё то ересь, что правда, хотя в это сложно поверить, глядя на Империум, — хмыкнул Уризен. — Но я правда не знаю, кому молился. Пока что я называю его Неведомым Богом. Полагаю, это создатель всего сущего… кто-то должен был всё это создать, доказательства, выдвинутые молодым Мануэлем Аквином достаточно убедительны… — Кто это такой? — Студент, — ответил Уризен. — Учится в университете там, внизу. Самый обычный юноша, но какой острый ум, какая сила мысли! Я читаю его работы и не могу оторваться. В этот момент Аймиру захотелось попросить почитать эти работы, но он давно боролся с изъяном проклятого геносемени, поэтому промолчал. Спросил: — Почему ты не молишься им? Ты ведь ради них предал Императора и человечество. Уризен опустил взгляд. Как будто стыдился того предательства. — Я предал своего брата ради них, — тихо сказал он. — Но я стал умнее. Нельзя служить тем, кто тебя ест, сын мой Аймир. — Так или иначе, едят все, — пожал Аймир плечами. — Но можно выбрать, кого кормить: величайшего из защитников человечества — или его страшных врагов. — Мне кажется, кормить не надо никого, надо найти того, кто не съест. — Но такого ты сам не знаешь, — заметил Аймир. — Поэтому в качестве временной меры я стал богом для людей. — И не ешь их? — Нет. — Глупо. Не есть души — означает лишать себя сил. — Это правда, но есть тех, кто в тебя верит — это попросту… подло, нет? — Кому, как не тебе, знать о подлости. Уризен пожал плечами. Крылья забавно дёрнулись, прираспахнувшись. — Главное — не умирай, хорошо? — сказал он Аймиру. — Почему тебе это важно? Я — раб Императора. — Ты мой сын. Ты устал и боишься, ты не можешь не верить демону, который когда-то смешал для тебя ложь и правду в ядовитое зелье и вылил его тебе в ухо. — Как Клавдий своему брату. Только я выжил, — горько хмыкнул Аймир. — Если я твой сын, может скажешь, где там ложь? Сотни лет я гадаю и всё не могу догадаться. Куда ни взгляну — вроде то сбывается, это всегда так было… — Ложь в том, что дорога ведёт лишь к погибели, а выбор — только между тем, кто тебя съест в финале, — ответил отец. — В сущности, ты бы должен и сам это понимать, это ведь демон Семикратного, демон отчаяния и безысходности. Какую ещё ложь он будет тебе продавать, если не ту, что ведёт в глубины отчаяния? — Но этого он мне не говорил. Это выводы, что сделал я сам. — Потому что он демон, на тысячи лет тебя старше. Зачем прямо говорить, если можно так организовать все факты, что выводы станут мнимо очевидны? Если ты читал, был один неразумный наместник… — Я читал. Отец снова протянул ему руку, и Аймир её принял — худую, жилистую, с цепочками татуировок, он смотрел на неё, желая её запомнить. Руку отца, которого проклинает его Империя. Руку отца, который просит его жить дальше. — Что мне делать с тобой, отец? Ведь ты же не скажешь, что Он на Троне — твой бог и владыка, я знаю. Ты упрям, как мы все. — Не скажу. Он Обманщик, который сожрёт ваши души и даже спасибо вам не скажет. — Но Человечество будет жить дальше. Разве не это главное? — Разве можно подобной ценой купить себе что-то хорошее? Что за жизнью будет жить человечество — и насколько скоро возопит, что она хуже смерти? — Любишь поспорить? — Не люблю, но приходится. Аймир горько усмехнулся: опять окатило эхом множества человек — знакомых, любимых, раздражающих, мёртвых, живых. — А как можно, чтобы — не жрали? — Империум Нигилус вне пятна Его света, — ответил отец. — Но здесь есть Ангел. Есть Ворон. — Они верны человечеству и Ему, — удивился Аймир. — Да. Верны. Но они не сожрут тебя, понимаешь? Может быть, принесут твою душу сюда, она будет вкушать свой покой. Может быть, ты захочешь стать их служителем, вместе с ними нести вечный дозор, охраняя сердца и тела людей. Только сейчас он заметил множество огоньков, мерцавших в кронах деревьев. Он принял их за светлячков, но сейчас понимал их природу куда лучше. — Ты собираешь души? Зачем, если ты их не ешь? — Чтобы дать им покой. Жизнь нелёгкая штука, и блаженства я даровать не могу, но покой? Это вполне в моих силах. — И когда я умру, ты тоже дашь мне покой? — Если ты захочешь покоя. — Ты отпустишь меня служить твоим братьям? Братьям, с которыми ты воевал? — Прошли тысячи лет, сынок. Многое изменилось. — Я хочу с ними поговорить. С любым из них, тех, кто остался верен Императору. Если… если они подтвердят, что ты мне не лжёшь… Если они подтвердят, что отец не солгал — можно будет перестать стыдиться его лица. Можно будет перестать убивать тех, кто с ним переродился. Потому что если отец не в ссоре со своими братьями, то наверное, это угодно Ему на Троне, и отец — снова часть Его плана. Иначе лояльные Трону братья непременно уничтожили бы Уризена, а не отдавали бы души ему для коллекции, которую он даже не хочет есть! — Конечно. Прямо сейчас?