Сторожа своим братьям

Цветлана давно уже не молилась ни Императору, ни его Трону, никому. Она устала молиться. Никто не пошлёт ей чудо, никто не ответит, никто не спасёт. Здесь, на барже Сынов Монархии — то есть, теперь Когтей Монархии — молитвы были бесполезны. Разве что молитвы алому демону резни, но они возносились не словами, а кровью и болью. Цветлану забрали с её мирного мира ещё Сыны, не Когти. Их апотекарий погиб, и им был нужен кто-то, кто будет их лечить; то, что простой деревенской фельдшерице едва ли справиться с такой задачей, их мало интересовало. Их вообще мало интересовало что бы то ни было, кроме того, где будет следующая битва. Неудивительно, что они стали слугами Лорда в Алом, удивительно, что не сразу. Неудивительно, что от их сервов времён до падения в живых оставалась одна Цветлана, удивительно, что хотя бы она. Теперь сервов у ордена — банды — не было. Только рабы, нахватанные где попало и большей частью не говорившие даже на низком готике, только на своей варварской бормоталке. Нескольких разных бормоталках, и ни одну Цветлана не понимала. Скорее всего, дикари просили воды или пищи, или молились своим дикарским богам, если ещё не поняли, что молитвы здесь бесполезны. Воды и пищи им, впрочем, дадут — хозяева не так давно осознали, что без рабов некому будет чистить их оружие и кормить их самих, поэтому периодически они вбрасывали сюда мешок армейских рационных батончиков и ставили бочку воды. Как мешок и бочку разделить на три сотни человек — было не хозяйское дело. Три сотни — это теперь, сначала было больше. Намного больше. Но хозяевам надо кого-то резать от скуки, хозяева очень не сразу вспомнили, что рабам нужна пища, а недавно хозяева вбили в себе в голову, что смогут размножиться, как обычные люди — как видно, вещи, которые все нормальные дети учат в школе, например, что Ангелы Императора так не получаются, нужны сложные процедуры под надзором специальных специалистов, вылетели у них из голов вместе с текстами литаний и последними тормозами. Впрочем, для «размножения» они выбирали дикарок, а Цветлану не трогали. Дикарок было не очень жалко. Вряд ли им на их диком мире светило бы что-то намного лучше группового насилия от команды берсерков. В школе преподавали, что пока Мир Императора не пришёл в Империю, дикари очень часто насиловали женщин своих противников в рамках кампаний запугивания и просто чтобы оскорбить и унизить. Впрочем, конечно, дикарские воины были бы поменьше размером и весили меньше, тоже верно, но об этом Цветлана старалась не думать. Если позволить себе начать жалеть хоть кого-то — не остановишься и утонешь в этой жалости, утратишь волю к жизни и угаснешь, как один из дикарей, который просто перестал есть и пить. Поэтому она просто штопала тех, кого ещё можно было заштопать и не думала об остальных. Просто раздавала пайки, пытаясь их разделить хоть как-то поровну. Просто не задавалась вопросом: а зачем вообще выживать, если нет никакой надежды, что хоть что-то изменится? Но когда в проёме двери показалась фигура воина в чёрном доспехе, она его сразу узнала и пала ниц, сокрушаясь о своём неверии, стыдясь своей слабости. Разве не говорили ей, что Ворон всегда приходит, даже туда, куда не достигает свет Императора? Разве не учили в него верить, как в последнее милосердие, как в последнюю справедливость для тех, кто утратил путь, кто потерялся, кто был потерян? И Ворон рек ей: — Поднимись, пожалуйста. Не люблю, когда передо мной кидаются на колени. *** Быстрым, сердитым шагом Фулгрим шёл к навигационной рубке. Конечно, на барже не могло не оказаться пленников. Собственно, он об этом и не подумал-то просто потому, что… что привык не считать их за людей, этих несчастных, вынужденных исполнять капризы своих полубезумных и просто безумных хозяев. Так, элементы декора — наравне с крысами, трупами и грубо нарисованными символами Четверых. А они — даже те, кто на готике знают только два слова: «дань» и «пощадите» — люди. Одни из тех, ради кого существуют примархи, тех, кого собрались защищать братья, отвернувшись от Хаоса, тех, кому они собирались нести надежду. Вот, надо, значит, нести. И для начала — отогнать баржу к Обители, хорошо бы её расчистить и предоставить этим самым людям как жильё — тем, кто не готов будет влиться в общество подданных капеллана и молиться его Богу или богам. А кто-то ведь будет не готов; разбивать лоб в поклонах перед золотым идолом — этому в Империи учили отменно, и еретики, готовые мыслить шире, чем «наш бог во плоти, наш спаситель на Троне, вставить нужное» долго там не жили. Но это следовало капеллану же и оставить; он убеждал фанатиков, что они неправы, ещё во время Восстания. А потом убеждал ещё раз — не всех, немногих, тех, кто готов был увидеть истину о Вселенной, где нет богов, только жрущие души демоны… сам вот, как видно по его вечным поискам, оказался к этой истине не готов, всё ищет, кому бы поверить и довериться. Как будто мало ему братьев и любовника! Впрочем, когда-то старый Иргенд — глава их подпольного профсоюза — объяснил молодому Фулгриму, что есть люди, которые просто рождены с верой в сердце, и есть другие, которые рождены без неё, и им надо просто терпеть друг друга и понимать, что уж так получилось, и не пытаться друг друга ломать об колено. Фулгрим тогда всё пытался просветить свою мамку, что бога нет. Чего только ни вспомнишь, пока идёшь с нижних уровней до навигационной рубки, по дороге гадая заодно, что именно водит эту баржу. В навигатора Фулгрим не особо верил. Такие утырки, как эта банда, просто не могли сохранить навигатора в целости и сохранности. Наверняка или сами убили, или просто не кормили, или ещё как-нибудь ухитрились от него избавиться. Но кто-то баржу водил! Неужели оно смогло выжить в столь бесчеловечных условиях? Псайкеров ведь кхорниты ненавидели, откуда тут взяться псайкеру… Он не подумал — а странно, после тысяч лет службы Голодной Суке — что псайкера можно ненавидеть, пытать и при этом использовать. С мерзкого приспособления — вряд ли сами додумались, наверняка купили или выменяли у кого-то поумнее себя — на Фулгрима смотрело его собственное лицо. Искажённое шрамами, отёками, болью отражение. Распятый на крестовине Астартес не мог быть его сыном. У него не было ни единой мутации, от него не фонило скверной, его душа была чистой, нетронутой — до сих пор чистой и нетронутой. Распятый на крестовине Астартес не мог не быть его сыном. Примархи-демоны потеряли связь со своими детьми при вознесении, она выгорела вместе с их человечностью, а может быть, выгорела тогда, когда дети присягнули Четверым — сам он не знал, да и не интересовался никогда, просто её больше не было, вот и всё. Жалел ли он? Он не знал. Когда-то он любил сыновей, но они умирали снова и снова, и в какой-то момент он устал их любить и стал просто далёким властелином — таким же, каким для него был его Отец. Продолжил эту цепь ошибок, так сказать. Но что он мог сделать, если от тех, с кем он начинал, оставались одни дредноуты, спящие своим мирным сном, чтобы изредка подниматься на битву? — Отец, — конечно, сын не мог не узнать его. Не мог не увидеть своё собственное лицо, не мог не ощутить эту связь, непонятно зачем дарованную Обманщиком. Может быть, чтобы было больнее. Обманщик любил делать больно. — Отец, ты пришёл принять мою душу? — прошептал сын, и Фулгрим отчего-то запротестовал: — Нет, нет! Сейчас я тебя отстегну, мы включим поле Геллера и полетим в хорошее место, там тебя вылечат. Как они полетят без навигатора, он не знал. В крайнем случае можно позвать капеллана перед включением поля, пусть он ведет, он же псайкер. Или вот водит же как-то Коракс корабли? — Отец, — сын его явно не слышал, сердца бились совсем медленно, и надо было срочно снимать его с механизма, укрывать тёплой тканью, потому что в рубке было холодно даже для примарха, а его сыну тем более было холодно. — Не надо, не умирай. У меня так много лет не было сыновей… откуда ты взялся? — растерянно спросил Фулгрим. — Я лексиканий Наят из ордена Орлов Смерти, — ответил тот. — Отец… а почему у тебя такие светлые волосы? На иконах они чёрные… Орлы Смерти были одной из тысяч его легиона — той, что повернулась против братьев и осталась верна Обманщику. Значит, их геносемя сквозь годы дотянулось до сих пор — геносемя предателей, трусов, поставивших верность болвану на Троне выше верности братьям. Неважно. Главное — это было геносемя его детей. — Об этом ты узнаешь потом. А сейчас, будь добр, дыши ровно и не вздумай умирать, хорошо? — Если ты так хочешь, отец, — ответил лексиканий Наят.