Сторожа своим братьям

Догонит ли в воздухе, или шалишь, летучая кошка — летучую мышь, собака летучая — кошку летучую? Эту старую, странную, полубессмысленную песенку часто напевал Фулгрим. Просто нанизанные друг на друга случайные рифмы, никакого высокого содержания, как в стихах глубоко уважаемых Кёрзом Верлена, Шелли или Эдгара По. Хотя последнего он перестал уважать с тех пор, как его, по слухам, полюбила цитировать одна сраная Ворона. И всё равно, когда мысли путались, когда он медленно-медленно выбирался назад к жизни из очередного приступа и очередного сна-без-сновидений, щитом разделявшего его и верную смерть от судорожного статуса, именно она вертелась в памяти: Ну вот! Я и стала летучую тучею, и вот и решаю по этому случаю: догонит ли в воздухе, или шалишь, летучая кошка — летучую мышь? У Фулгрима было много таких песенок, странных песенок ни о чём из потерянных тысячелетий. И очень красивый негромкий голос, которым он их пел. Это называлось «вести на голос»: Фулгрим что-нибудь пел, Кёрз всем существом сосредотачивался на его голосе, на словах и мелодии песенки — и припадок проходил мимо. Один из методов, подсказанных тем шарлатаном, что диагностировал Кёрзу эпилепсию. Кёрз его через несколько лет нашёл и порвал на части — за шарлатанство. Поэтому, когда Кёрз приходил в себя после приступа, к нему приходили бессмысленные старые песенки. Потом он начинал размышлять. Например: в самом деле, догонит ли летучая собака — летучую кошку? Летучих собак он видал. Поразительно бесполезные существа, способные только жрать фрукты и разносить всякую дрянь. Летучих кошек не существовало, только несчастные мутанты, у которых лишняя пара ног имитировала подобие крыльев. Хотя в варпе, наверное, можно было заставить такую кошку летать? Можно было предложить кому-нибудь из колдунов сделать для Фулгрима летучую кошку — белую, с лиловыми глазами и очень, очень наглым осуждающим видом, чтобы всем было ясно с первого взгляда, чья это мерзкая тварь. Фулгрим будет рад и повяжет твари бантик на шею. И конечно, эта тварь догонит любую летучую собаку, просто потому, что это личная тварь Фулгрима, а значит, тоже немного склонна к совершенству во всём. Конрад хмыкнул, открывая глаза. Он очнулся. Всё вокруг было затянуто мерзкой розовой дымкой. Он лежал на хвосте у брата под клетчатым пледом, но брат тоже лежал — прямо на полу, вытянувшись во всю длину. Живой, но совершенно не реагирующий ни на что — ни на окрик, ни даже на пинок. Рядом ничком лежал Магнус. Пахло зуйкой: похоже, тот упал с высоты самого себя и разбил свой надменный длинный нос. Магнуса тоже оказалось бесполезно пинать, звать и трясти. На лицах обоих братьев блуждала улыбка, как будто они накидались какой-то дряни и уехали в долгий приятный трип. Наверняка проделки Недоёбанной Сучки, потому что если от Магнуса можно было всего ожидать в его тяге к познанию чего попало, то брат Фулгрим был в завязке. Перевернув их обоих на бок, Кёрз вышел из лаборатории. Мерзкий туман был повсюду. Библиотеки, кельи, скриптории, комнаты, зал военного совета — всё было им затянуто, всё пропахло смесью роз, тухлятины и дешёвого одеколона, утверждающего, что он пахнет яблоком. И везде кто-нибудь лежал в блаженной отключке, улыбаясь во всю рожу, как будто им было в самом деле неплохо и их не ебали в астральную жопу астральной раскалённой кочергой демоны Сучки, ну или что там происходит с теми, кто попадает в её ловушку. Кёрз устал переворачивать их всех на бок. Он сомневался, не оставить ли Коракса валяться ничком в луже разлитого чая, но решил, что тому было бы куда обиднее знать, что Кёрз видел его в таком жалком состоянии — и помог. Надо было помаленьку продвигаться к выходу. Вряд ли туман был случайностью. Наверняка какая-нибудь злобная сука сейчас собиралась разнести не Обитель, так планету, над которой Обитель висела и на которую она не пускала… собственно, всяких злобных сук. Как учил Ульрих? Потянись в будущее и возьми в ладонь. Не заглядывай далеко. Не проваливайся глубоко. Не позволяй себе раствориться в возможностях. Не живи чужой жизнью. Просто смотри со стороны, как на видью или на картины в музее. Картины были Кёрзу ближе. Он помнил личный музей Фулгрима — хорошее, тихое место, где из полумрака выступали холсты, а на холстах всегда происходило что-нибудь интересное. То кого-то расстреливали, то распинали, то кто-то играл в карты, то гроза собиралась над долиной, то на утлый плот, затерявшийся в бурном море, грозила обрушиться огромная волна… Будущее можно было смотреть точно так же: со стороны, из темноты, сидя на уютном сиденье. Видьи слишком кричали, слишком мелькали и от них иногда начинались припадки. Как и следовало ожидать, ничего хорошего картины не показывали. Войну, разорение, гибель. Нужно было задать им новые переменные — например то, что Кёрз вообще-то был здесь и мог оторвать большинство особо наглых голов. Это была хорошая переменная, но всё равно недостаточная, говорили картины. Он, конечно, много что кому оторвать успеет, но потом с неба свалятся блудные дети Магнуса и всё станет очень плохо. Раньше Кёрз бы принял это как данность, смирился бы и отправился отрывать всякое, чтобы не совсем уж позорно слиться. Но Ульрих учил другому. Не нравится результат? Задавай другие вопросы, меняй переменные. Подойди с совсем другого угла, если и это не помогает. Ульрих удерживал Окклюдус столько лет, что почти совсем окаменел, он точно что-то понимал. Значит, надо менять угол зрения. Например: при каких условиях будет развеян туман? При каких условиях кто-то ещё проснётся? При каких условиях Кёрз не будет один против всех? И при этом нельзя позволять картинам мелькать. Если они замелькают, Кёрз провалится, потеряет сознание и даже не оторвёт пару птичьих голов тварям Тзинча. Картины должны проступать неспешно, постепенно набирая чёткость. Без Шариакса рядом заставить их вести себя хорошо было сложнее, но опять же — если не заставить, то будет полный позор и настолько днище, что смерть от руки базовой дуры с полиморфином вместо мозгов за победу покажется. — Ульрих! — потянулся он через всю бесконечность пространства, через стеклянный трон, с которым связал себя доброй волей и своей кровью. — Ульрих, как ускорить течение времени? — Хрономантия считается запретной областью псайканы, между прочим, — в голосе Мегира Кёрзу почудилась лёгкая улыбка. — Я нахожусь на демоническом мире, так что мне всё равно, — напомнил он. — А ты почти как Магнус: даже если чего-то сам не знаешь, объяснить и научить всё равно можешь, я тебя знаю. — Считать ли сравнение с Алым Царём комплиментом или оскорблением? — хмыкнул Мегир. — Теоретически, ускорение времени не должно отличаться от любого другого изменения свойства объекта или зоны? — ответил он по существу. — Меняешь параметр, просто не размер или, скажем, освещённость, а скорость течения по вектору времени? — Я не умею менять параметры. — Значит, будешь учиться. После нудного и очень сложного псайкерского ритуала отрывать головы тварям Тзинча было одно удовольствие. Другое удовольствие было смотреть, как под ласковым взглядом Магнуса тихо трепещет пойманный Ариман. А вот услышать из уст того же Магнуса «Великолепный образчик хрономантии, Конрад, я знал, что ты не безнадёжен!» удовольствием не было вообще. Потому что по странным причинам запрос «как сбежать от уроков псайканы» к ответу не вёл никогда.