concept of "love"

Ты была бы рада мыслям в духе «я хочу домой» и «отпустите меня обратно», вот только таких не приходит на ум.  Когда ты сидишь в мрачном тёмном помещении все, о чем ты можешь думать – как неприятно ощущаются кандалы на твоей хрупкой тонкой шее и как запястья ноют от невозможности шевелить ими так, как тебе хочется; невозможность распрямится прямо сейчас и сделать пару упражнений вызывает просто невыносимый зуд где-то в глубине сознания и по всему затекшему телу.  Просто небольшое, временное неудобство.  Поэтому спустя время ты вообще забываешь о функции «умолять цирковую труппу о освобождении» и лишь настойчиво требуешь снять хотя бы эти мерзкие вещи, ограничивающие твою подвижность. Твой обостренный, но лишённый критического мышления разум смутно осознает, что в действительности все не так страшно и плохо, что на шее вовсе не неподъёмный ошейник, а запястья не обёрнуты в десять слоев чугунной цепью – что и говорить, такие меры против тощей и хрупкой тебя были бы излишни -  но твой поломанный разум не привык к такому резкому скачку напряжения, обостряя каждое малейшее ощущение в разы.  Нервная дрожь от открывающейся двери фургона ощущается табуном муравьев на спине, вызывая навязчивое желание содрать с себя всю кожу и выстирать в десяти разных средствах; или и вовсе выкинуть и найти что-то менее чувствительное.  Ты пытаешься не выглядеть взволнованно, когда приподнимаешься с не слишком мягкой кровати навстречу высокой фигуре. Тонкие ажурные цепочки позвякивают на твоих запястьях, когда ты перебираешь пальцами складки ткани под собой и наблюдаешь, как Пьеро изящным движением проплывает небольшое расстояние от двери и, поставив рядом поднос с едой, сразу сосредотачивается на тебе.  Даже если этот человек (действительно ли?) и является прямым виновником твоего неудобного положения, ты вынуждена признать, что навыки готовки у него на высоте. На пару мгновений все недовольство и дискомфорт отодвигаются на второй план ароматом выпечки и чего-то теплого на дне тарелки.  Ты с горечью думаешь, что тебя очень легко подкупить. Но человеческий мозг такой удивительный орган, просто невероятной слаженности механизм – так легко адаптируется; ты просто заставляешь себя привыкать и игнорировать, полагаясь на единственное живое и теплое существо в этом полутемном мире. С самого первого момента встречи, как только ты помогла ему в передряге, ты всегда испытывала к Пьеро симпатию – ведь вас так объединяет стремление людей отгородиться от вас, изгнать подальше и никогда не принимать; может быть насмехаться или издеваться, или проявлять физическое насилие. Ты не могла пройти мимо тогда, и не смогла бы еще сотню раз, если бы вернулась в прошлое; даже зная истинную природу человека, в чьих объятиях находишься, ты не можешь не цепляться за это убаюкивающее тепло.  В этом месте тебе больше не на кого полагаться, что может быть плохого в том, чтобы искать немного утешения и тепла? Даже если его источник и является причиной, по которой тебе нужно утешение.  Пьеро, твой постоянный спутник и единственный собеседник – ты не близка с остальными – относится к тебе с предельной заботой и вниманием. Почти все часы в сутках Пьеро проводит свое время рядом с тобой, его драгоценной маленькой звездой, такой хрупкой и нуждающейся в его укрывающих объятиях; на самом деле ты никогда не была против. Словно ты все ещё стоишь за барной стойкой, ведя дружескую беседу, а он просто мимоходом протягивает свои острые когти ближе к твоей руке, и ты молча принимаешь это.  В этом есть что-то извращённо-мазохистское, думается тебе, когда Пьеро так крепко сжимает руки вокруг твоей талии и спины, что ты почти не можешь вдохнуть полной грудью, а острые перчатки грозятся вот-вот оставить следы на тонкой бледной коже; но Пьеро не допустил бы такого, ты знаешь; вместе с уходящим из легких воздухом где-то в животе возникает чувство, которое ты предпочитаешь игнорировать, ведь страшно назвать его и, следовательно, признать даже мысленно.  Ты решаешь, что так выглядит успокоение от физического контакта – совершенно логично, просто людская физиология.  Поэтому ты стараешься не думать слишком много о мягких серых прядях, спадающих тебе на ключицы и щекочущих шею, когда Пьеро ласково потирается своей щекой о твою, бормоча что-то неразличимо-сладкое, но ты итак прекрасно знаешь содержание; ты можешь заставить себя не думать о чем-то, но ничего не можешь поделать с разгорающемся на лице жаром – не достигло твое совершенство того уровня, на котором можно было бы управлять естественными реакциями. Ты лишь спокойно прикрываешь глаза, может быть, надеясь каким-то образом отделить свой разум от своих телесных ощущений; однако чего ты не учитываешь, так это что в еще большей темноте ощущения обостряются до крайности – мягкое тепло где-то под линией челюсти выбивает воздух из легких, заставляет неосознанно приподнять голову, открывая тем самым мягкое и пульсирующее горло. Ты не можешь видеть горящий взгляд во тьме, хищный и пожирающий, но одновременно такой нежный, когда эти золотые глаза смотрят прямо на тебя; выжигают нечто на подкорке сознания. Внутри что-то извивается и мечется от ощущения чего-то влажного и очень горячего вдоль подбородка, неосознанно ты вздрагиваешь, а руки лишь отчаяннее блуждают вверх по чужим плечам, в конце концов останавливаясь где-то среди пушистых волос. Мягкий и скользкий язык сползает с твоей челюсти ниже, оставляя полоску влажной прохлады, и твое горло хрипит рваным вдохом, когда бритвенные клыки начинают слабо царапать нежный участок кожи где-то над ключицами.  Пьеро просто кусает тебя за шею, оставляя на коже небольшой след, а на твоих щеках горящий румянец. Ты уже сбилась со счета, сколько раз это происходило, и тебе неведомо, сколько отметин своей любви он оставил на прочих участках твоего тела. Может быть, этот человек просто тайно желает поглотить тебя целиком, а может, это просто извращенное выражение привязанности; ты никогда не знаешь.  В любом случае, ты принимаешь эту привязанность, даже навязчивую и болезненную, ведь «любить» – это так просто. Пьеро всегда так открыт в своих чувствах, прямо выражает все то страстное и одержимое, что пожирает его сердце и разум; ты не знаешь, можно ли считать «любовью» нездоровую одержимость объектом своей привязанности, или считается ли «любовью» желание сожрать, слиться в единое целое и навсегда оставить рядом с собой. Что люди называют «любовью»? Как люди переживают «любовь»? Когда ты «любишь» - ты задыхаешься? Раньше ты никогда не задумывалась об этих деликатных вопросах, была слишком невежественна, чтобы думать о возвышенном понятии «любви», слишком далека от понимания людских чувств; прямо сейчас твой воспаленный разум разлагается и растекается так беспощадно, что отличить одно от другого становится невозможным. Может быть, у людей снаружи ответы на эти вопросы отличны от твоих. Возможно, там это считается мерзким и неправильным, чем-то нездоровым и отвратительным; ты больше не «человек снаружи». Ты по горло погрязла в окружающей тьме, удушающе теплой и влажной, такой уютной в своей безобразности.  Когда из тихих вдохов внизу складываются новые, ласковые звуки, сливающиеся в бесконечное «люблю», ты решаешь перестать размышлять, сдаться и поверить, что это так и называется. Любовь.