dirt in my own veins, okay

Надписи на стенах комнаты для курения переливаются красным, бросая отблески на черный глянец. Все здесь выглядит грязно и богато, и на фоне сияющих надписей из Библии Чон Юнхо смотрится особенно роскошно и неправильно. На нем — удлиненный пиджак из чистого шелка, под которым ничего нет, и пуговица смыкается ровно под изящной впадиной по центру его груди, бледной и блестящей. Расклешенные штаны, начинающиеся от талии, в которых его ноги выглядят еще длиннее. Столько драгоценностей из белого золота, что вся квартира Хонджуна в одном из лучших районов Лос-Анджелеса, скорее всего, стоит меньше. Чон Юнхо сидит, откинувшись на спинку кожаного дивана, с таким видом, как будто все здесь, до последней пылинки, застывшей в воздухе, принадлежит ему, или может принадлежать, если он этого хотя бы на секунду захочет. Он выдыхает клубы пара, не отводя от лица изящно согнутой ладони с вейпом, даже не обращая внимания, что в комнату зашел еще кто-то. Черные глаза, подведенные снизу, как будто подернуты туманом, и, судя по тому, что Хонджун чувствует в воздухе запах каннабиса, вряд ли жидкость в его вейпе отравлена одним лишь никотином. Чон Юнхо может позволить себе и большее, и это для него — невинные забавы. Хонджуну тошно от всего, что представляет из себя Чон Юнхо, но его сердце все равно замирает, когда тот бросает на него взгляд, изнеженный и ленивый, снова затягиваясь. Хонджун его, наверное, даже почти ненавидит, но не может не вспоминать о том, как выглядели эти пухлые, розовые губы, растянутые вокруг члена его лучшего друга. Не может не думать о том, как они выглядели бы на его члене, и он представлял это достаточно много раз, чтобы картинка возникла перед его глазами слишком быстро, чтобы от нее можно было просто отмахнуться. Чону Юнхо, с его ростом, пришлось бы сильно согнуться. Он смотрел бы на него из-под этой своей вечно слишком длинной челки с той же ленностью и скукой, упершись между раздвинутых ног ладонью. Его язык, умелый и опытный, скользил бы от основания до головки медленно и дразняще, пока его рука в расслабленном темпе двигалась бы вверх и вниз, недостаточно быстро, чтобы от этого можно было кончить, но от одного вида этих пальцев на его члене уже и обещания ада было бы недостаточно, чтобы не сойти с ума от возбуждения. Чон Юнхо наклоняет голову к плечу и дергает уголком губы, как будто все мысли Хонджуна для него — открытая книга. А потом запрокидывает голову, подставляя шею под красный свет, липнущий к его блестящей не то от пота, не то лосьона коже, выдыхая вверх пар, подсвеченный алым, и больше не обращает на него никакого внимания. *** Хонджуну девять, и он не то чтобы задумывается над тем, что ему в этой жизни нужно делать. Он, вроде как, душа компании, любимчик класса, и ему нужно этому соответствовать, вымучивая из себя веселье и шутки, даже когда ему совсем не до этого. Дома у него чаще тихо, чем громко, он ужинает один, разогревая готовую еду в микроволновке, и уже знает, что рассказывать об этом не стоит, если не хочешь, чтобы на тебя смотрели с жалостью, а не обожанием. Вечерами он включает реалити-шоу про детей знаменитостей, и они все ему, как родные, но особенно — Юнхо. Ему восемь, и он шутит и смеется так знакомо, что Хонджун как будто смотрит на себя в зеркало. Ему было бы проще, будь рядом с ним в школе кто-то, так на него похожий, но Юнхо составляет ему компанию за ужином, и это уже помогает Хонджуну чувствовать себя не таким одиноким. Он еще не до конца понимает концепцию денег и воспитания, а Юнхо так заразительно улыбается, что не имеет значения, что одна его комната размером со всю квартиру Хонджуна. У Юнхо печальные глаза, и Хонджуну хочется сказать ему, что все будет в порядке, но как бы много он ни разговаривал с экраном телевизора, Юнхо все равно его не слышит. Хонджуну одиннадцать, и жизнь уже чаще серая, чем понятная. Он многое хочет, но получает лишь крошки, и ему приходится стать еще смешнее и приятнее, чтобы люди вокруг не замечали, что он ходит в обносках. Теперь он понимает, почему плакала мама, когда он падал и рвал новенькие штаны, и это было вовсе не из-за крови, алым бисером собиравшейся под его коленкой. Тело — заживет, а вот новая одежда, даже уже кем-то ношенная, обойдется ей в несколько дней переработок, и когда она смотрит на сына, то все чаще чувствует не любовь, а отчаяние. Хонджуну никто не собирает завтраки и обеды в ланчбокс приторно детского цвета, не целует в лоб на ночь, не доводит за руку до школьного автобуса. Иногда теперь мама плачет, даже если знает, что он ее видит, и Хонджун не хочет ей показывать, что понимает, что ей нужно, чтобы он снял с нее часть ответственности. Телевизор он включает уже больше по привычке, от скуки, но Юнхо все так же притягивает к себе его внимание. Его никто не заставляет взрослеть, и Хонджун не замечает, что это потому, что даже в свои десять Юнхо — уже взрослый. Он видит его чистенькие брендовые вещи, всегда в пастельных оттенках, видит его гладкие, наманикюренные пальцы, видит ложь за каждой его улыбкой. Юнхо разъезжает весь год с гастролями с бродвейской труппой, ведь у него такой сладкий чистый голос, и на экране появляется не часто. В Рождество Хонджун впервые чувствует к нему неприязнь, потому что он встречает Рождество один, а Юнхо распаковывает свои подарки, окруженный громкой, любящей семьей, и даже не находит в себе совести сделать вид, что радуется. Его глаза теперь напоминают черные пуговицы на тряпичных куклах — мертвые и равнодушные, хотя у него есть все, и это кажется удивительно нечестным. Хонджун хочет все, что есть у Юнхо, он был бы этому благодарен, но его дом пустой и бедный, и никому он не нужен, особенно грустному мальчику, не понимающему в своем пресыщении, как многое дано ему просто так. Хонджуну тринадцать, и гормональный взрыв в его организме сбивает его с траектории, делая злым, агрессивным и резким. С ним не должно было этого случиться, потому что его родители — беты, и шанс был близок к нулю, особенно с тем, как он был с детства сложен. Он не становится выше, не раздается в плечах от того, что проявился, как альфа — остается таким же щуплым, неловким и нелепым, и люди смотрят на него, как на недоразумение, почти что с жалостью, и от этого он злится еще больше. Он созревает поздно, не вписывается в школьную иерархию, и ему приходится каждый день сбивать в кровь кулаки и пачкать зубы, чтобы его воспринимать всерьез начали. Его маму заставляют отправить его на три месяца в коррекционный лагерь, потому что, конечно, она одна с ним не справляется, а кому нужны невоспитанные альфы, разгуливающие рядом с детьми? Хонджун никогда не начинал драки первым, но кого это интересует. Юнхо двенадцать, и он самый приличный и трогательный омега во всей стране, любимчик нации. Журналы с ним на обложке лежат на прилавке каждого супермаркета, и все делают вид, что то, что у него слишком короткие шорты, съехавшая к плечу рубашка и влажные, распахнутые губы — это нормально, это невинно, и вовсе не сексуализированно. На одном снимке он лежит на диване, забросив ноги на спинку, повернув голову к камере. На другом — смотрит снизу вверх, закусив кончик пальца. Хонджун держит этот журнал под своей кроватью, но не из-за скрытого подтекста — его завораживают глаза Юнхо, за эти годы не потерявшие, а только прибавившие в печали. Раньше ему было жаль Юнхо, а сейчас он видит в нем человека, который одновременно с ним ломается под натиском чужого мнения, и он опять чувствует с ним странную общность. В пятнадцать Хонджун учится кричать так сильно, чтобы его за пределами этого изолированного места услышали. Социальный капитал из провинциальных подростков ничего не значит, поэтому он окончательно перестает пытаться быть хорошим и дружелюбным в школе, сосредотачивается на развитии своей медийной персоны. Для людей извне он — интригующая диковина, ошибка в замысле природы, альфа, которого можно в карман спрятать и унести домой. У него милое лицо, милая одежда, милые ужимки, но когда он о чем-то говорит, то делает это с такой мягкой, но бескомпромиссной уверенностью, что хочется только открыть рот и подчиниться. Хонджун снимает видео про историю моды, про необычных дизайнеров, про то, как одежда может поддерживать стереотипы, а может их рушить. Он делает это достаточно хорошо, чтобы привлечь к себе чужое внимание, и не стесняется пользоваться грязными приемами, чтобы его канал рос и набирал фанбазу. Ему все чаще попадаются в соцсетях фото и видео Юнхо, облепившего руку своего коллеги по сериалу Сон Минги, гуляющего с ним в парке, сидящего с ним в церкви. Смотреть на это ему не очень нравится, потому что Юнхо он знает половину своей жизни, и он никогда не был ни мягким, ни податливым, и это только вопрос времени, когда этот фасад рухнет. Сон Минги — идеальный альфа, высокий, холодный, широкоплечий. Он упрямо говорит в интервью, что Юнхо — его друг, а не что-то большее, но они смотрятся вместе так хорошо, что миру на его слова откровенно без разницы. Хонджун снимает видео о том, как живут сейчас непо-бейби, прославившиеся с детства, мстительно добавляя сегмент о том, что он думает, будет с ними в дальнейшем, потому что индустрия шоу-бизнеса и большие деньги не стимулируют людей расти психически уравновешенными. Ролик стреляет куда сильнее, чем те, которые он делает с любовью, и все благодаря снятому на телефон отрывку с чьей-то вечеринки, разлетевшемуся по сети через неделю. Юнхо — милый, порядочный мальчик — трется о своего чудесного друга, обхватив его бедра своими длинными худыми ногами. Они целуются грязно, и хоть видно плохо, все равно понятно, что рука Сона Минги лезет в его штаны, и делают они все это на публике, не то пьяные, не то просто глупые. Хонджун сжимает зубы, прячет свою гордость и думает — ладно, и меняет направление своего контента на обзор жизни знаменитостей. И если Юнхо попадает в его ролики чаще других, то лишь потому, что, сорвавшись с общественного обожания, начинает давать слишком много поводов для обсуждения. *** Хонджун дописывает эссе, спрятавшись под барной стойкой, и спал он последний раз часа три, а может, и того меньше. Приближается конец семестра, и ему нужно сделать все, чтобы хотя бы в первой десятке на потоке удержаться. Видео приносят ему деньги, но даже близко недостаточно, чтобы позволить себе жизнь в таком дорогом городе, ту жизнь, которая от него ожидается. Поэтому он учится, он работает, и получается у него и то, и то спустя полгода так себе. Хонджун не может заснуть от перенапряжения, просто до утра ворочаясь в кровати, теряет перспективу, забывает, зачем он это все делает. Его зовут на вечеринки, и он соглашается, потому что если ты не участвуешь здесь в общественной жизни, то тебя, считай, не существует. Ему приходится покупать себе брендовую одежду, и ему приходится держать в порядке свою кожу, свои волосы, свои ногти. Он не может себе этого позволить, но должен, иначе ничего из всего, что он делал, не будет иметь никакого смысла. Чон Юнхо уезжает в первый рехаб после того, как фото с ним, торчащим из окна наполовину, спиной перевалившимся через подоконник головой вниз с сигаретой в зубах, абсолютно голым, с чужими руками, держащими его за талию, разлетаются по интернету. Это не худшие его фото, но на его шее, помимо синяков от чужих пальцев, красуется чья-то временная метка, а на утро после он врезается на своей машине в столб, пьяный и обкуренный, и в его крови такая мешанина из веществ, что даже продажные копы разводят руками, когда семья Чон пытается хотя бы остановить публичное обнародование экспертизы. Все смотрят на то, как летит бывший любимчик нации в пропасть, широко улыбаясь, под вспышками фотокамер. Хонджун долго разглядывает его магшот и не понимает, чему все удивляются — Чон Юнхо и в восемь лет смотрел точно такими же глазами. Сон Минги на той вечеринке с ним не был, и он дает комментарии, окруженный своей порядочной, аккуратной семьей, стоя в солнечных очках на крыльце своего огромного дома. — Никогда не надо бояться просить помощи, — говорит Сон Минги. Хонджун уверен, что если он приспустит свои очки чуть ниже, то станет понятно, что он и сам сейчас под кайфом. — Юнхо — очень хороший, очень чувствительный человек, и я надеюсь, что в клинике его поставят на ноги. Сон Минги в рехаб не попадает, потому что, когда он на мотоцикле сбивает соседскую собаку, ломая ей ногу, он всего лишь пьян, а это лечится просто деньгами. Хонджун и знает-то об этом только потому, что близко общается с несколькими стингерами, делящимися с ним материалами для видео за процент от монетизации. Эти кадры он не пускает в эфир, хотя сенсация была бы огромная, но ему кажется, что на юристов он потратит больше, чем заработает, а для шантажа его аудитория еще слишком маленькая. Но он их сохраняет в отдельной папке, потому что ждать он умеет. Хонджун злится на Сона Минги, потому что он — весь такой правильный, настоящий альфа, а даже не может позаботиться о своей омеге. Потому что Юнхо заслуживает лучшего, и точно не того, чтобы его каждый день полоскали в медиа. — Транслируя чужие грехи онлайн, мы не делаем никому лучше, только еще глубже погружаем наших героев в спираль из ненависти к себе и попыток забыться, — рассуждает Хонджун в своем ролике, но, конечно, делает видео о том, как поживает Чон Юнхо спустя неделю после того, как выходит из рехаба. Его таскают по выставкам и премиям так, как будто у него не случился нервный срыв в прямом эфире всего пару месяцев назад. Чон Юнхо неизменно красив, изящен, улыбается сдержанно, и, кажется, только Хонджун видит, что у него дрожат кончики пальцев, когда он поворачивает голову, наблюдая за идущими по подиуму моделями. Лицо Юнхо даже бледнее обычного, а губы пересохшие, но он все равно выглядит шикарнее, чем любой человек с ним рядом. Хонджун заканчивает семестр с отличием, налаживает связи, сдает аттестацию на повышенную ставку на работе. Ему приходится иногда перебирать со своими препаратами от СДВГ, но если об этом никто не знает, то и значения это никакого не имеет. Юнхо на два месяца скрывается из медиапространства, прячась на частном острове своей семьи, и возвращается уже гораздо более злой и румяный. Сон Минги, купивший себе карьеру в музыке, из милого диснеевского увальня превращается в настоящего гангстера, и Хонджуну приходится признать, что его низкий хриплый голос и правда цепляет, а все эти цепи и рваные шмотки идут ему, как влитому. Чон Юнхо снова прилипает к Сону Минги, крепко вцепляется в его руку, сам меняет свой стиль из пастельных кружевных пушистых шмоток на что-то темное и тревожное. Публика вновь их обожает, и Хонджуну просто придется с этим смириться. Под конец учебного года он получает стажировку в одном из лучших модных журналов, и тогда впервые видит Чона Юнхо совсем рядом, после чего уже никогда с теплотой к нему относится не может. *** В редакции тихо, как в змеином гнезде — со всех сторон разносится шепот, не складывающийся в понятные фразы, и Хонджун привычно засовывает в уши наушники. Его мозг плохо справляется со сплетнями после того, что он пережил в средней школе, и каждое слово до сих пор кажется ему направленным именно на него, хотя это, конечно, не так. Сегодня повод для обсуждения есть гораздо более горячий, и он смотрит на него с каждого второго поста в твиттере, когда Хонджун листает ленту. Он не смотрел видео, хотя еще не спал, когда интернет разорвался от громких заголовков и скриншотов, передаваемых по цепочке теми, кто успел скачать файл, пока его не удалили. Это был не первый слитый секстейп знаменитостей даже в этом месяце, но не на каждом увидишь некогда приличного мальчика, а ныне сорвавшегося с цепи Чона Юнхо, отсасывающего своему лучшему другу, с которым у него, конечно, ничего не было. Хонджун видео не смотрел, но благодаря своей обширной сети подписок был в курсе, что член у Сона Минги был такой большой, что даже не помещался в рот Чона Юнхо полностью. Что на Юнхо ничего не было, кроме черной комбинации, едва доходящей до бедер, и широкого чокера, за который Сон Минги его дергал, насаживая на свой член, пока Юнхо не начинал давиться. Что Юнхо стонал, как последняя шлюха, запустив руку между своих ног, пока его лучший друг называл его тупой, жадной до секса сукой, шлепал по щекам и трахал пальцами. Со скриншотов на него смотрит размытое лицо Чона Юнхо, подернутое удовольствием, с влажными губами и блестящим подбородком, но глаза у него, как всегда, мертвые. Хонджун знает, что ему придется это комментировать, и из-за этого ему самому от себя становится тошно. Ну, Чон Юнхо трахается с Соном Минги. Об этом не знал только слепой, но, может, люди представляли себе белоснежную кровать и миссионерскую позу, а вовсе не тот коктейль из кинков и грязи, который получили. Хонджун думает, что, вероятно, для этих двоих это — еще невинная прелюдия, потому что если он что и понял о Чоне Юнхо за те годы, что наблюдал за ним, так это то, что Чон Юнхо не умеет вовремя останавливаться. Если он что-то делал, то шел до конца, и его скорее нашли бы умершим от передоза или асфиксии во время секса, чем от старости в своей постели. Количество его рехабов дошло уже до трех, а количество бывших парней, как других омег, так и альф, и бет, исчислялось десятками. Он носил их так же гордо, как свои брендовые шмотки, и избавлялся от них не менее безжалостно, когда они ему надоедали. Но от такого скандала отмыться будет сложнее, чем от вождения в нетрезвом виде. Куда сложнее, чем от очередного обиженного экс-бойфренда, поливающего его грязью. Просто потому, что Чон Юнхо нарушил главное правило порядочного и правильного омеги — занялся сексом и получил от него удовольствие. Быть шлюхой — гораздо более порицаемо, чем быть заблудшей овцой, утонувшей в выпивке и наркотиках. В конце концов, последнее лечится. Ну или вроде того. Хонджун уже начинает в голове набрасывать меткие, острые фразы для видео, чтобы одновременно ткнуть в общество его лицемерием, но и описать все достаточно вкусно, чтобы у видео все равно капали просмотры. Он владеет этим в совершенстве, и в этом феномен его канала, отличающий его от других сплетников — он никогда не осуждает, напротив, всегда дает глубокий контекст, и люди, досмотрев до конца, чувствуют себя не копающимися в чужом белье извращенцами, а исследователями человеческой природы, и так им живется проще. Он тянется за телефоном, чтобы записать особо удачные формулировки, когда в нос вдруг ударяет густой, терпкий запах парфюма, смешанный с чем-то еще, что он сразу распознать не может. Хонджун задевает локтем кружку с кофе, роняя ее на пол, смотрит вверх, вытаскивая один наушник, и встречается взглядом с пронзительными черными глазами Чона Юнхо, замершего у его стола с непроницаемым выражением лица. Хонджун бросает взгляд вниз, замечая, что до колена идеально белоснежная штанина комбинезона Чона Юнхо покрыта теперь темными каплями, и цепенеет, снова поднимая голову. Чон Юнхо и правда очень высокий, а учитывая, что Хонджун сидит, и вовсе кажется, что его глаза, темные и уставшие, спрятанные за спавшими ниже переносицы солнечными очками, застыли где-то на высоте птичьего полета. Пахнет от него, как теперь понимает Хонджун, похмельем и сексом, а парфюм лишь для того, чтобы замаскировать эти запахи. Его кожа выглядит гладкой, мягкой, как на всех фото, хоть от края ключицы к груди спускаются россыпью синяки и укусы. Его губы опять потрескавшиеся и сухие, со следами от красного вина, въевшимися после бурной ночи. У Чона Юнхо широкие плечи, узкая талия, и он совсем не так деликатен и изящен, каким кажется на видео. Поверх дорогущего комбинезона от Валентино на нем — шелковый халат, спадающий с плеч до середины бедер. Волосы спутанными волнами обрамляют бесцветное лицо. Чон Юнхо выглядит как икона декаданса, раздраженный, уставший, затраханный. Хонджун замечает это все за доли секунды, жадно запоминая каждую деталь, даже не успевая осознать, что он и правда видит его вживую, и что он и правда залил его дорогую одежду своим дешевым кофе. Чон Юнхо закусывает губу, зло хмыкая, проводит ладонью по испачканной штанине, а потом отворачивается и идет вперед, к кабинету главного редактора. За ним по пятам следуют телохранители и юристы, такие аккуратные и чистые, что контраст между ними и их нанимателем кажется фантасмагорическим. Чон Юнхо выходит из кабинета через пятнадцать минут резким и быстрым шагом, набирая кого-то по телефону и затягиваясь вейпом прямо в помещении редакции. Не то чтобы кто-то его останавливает. Хонджун провожает взглядом его худую длинную фигуру, пока она не исчезает за поворотом к лифтам, и не знает, что вообще теперь должен чувствовать. Это глупо, но он представлял себе их встречу иначе. Как будто Юнхо откуда-то должен был узнать, что Хонджун не просто случайный человек, а свидетель, летописец его жизни, способный стать ему ближайшим преданным другом. Что Хонджун знает, какой он настоящий, и все равно уважает его достаточно, чтобы даже не смотреть слитое видео, хотя не то чтобы ему не хотелось. Что Хонджун — не такой, как все остальные, окружающие Чона Юнхо, и заслуживает куда больше брезгливого взгляда. Хонджун много сил потратил, чтобы в Юнхо вглядеться, но тот ему такой роскоши не предоставил, и от этого тошно. Счет за химчистку присылают ему вместе с зарплатным чеком. Хонджун идет домой и не смотрит видео еще примерно двадцать раз со злости и глупой детской обиды, и за это Чона Юнхо он уже не прощает. *** Материал с публичным высказыванием Чона Юнхо по поводу ситуации с видео отдают на гострайтинг Хонджуну, и в этом есть какая-то злая ирония. Все, что у него есть — несколько ключевых тезисов, от которых он должен отталкиваться, и пиарщики Юнхо на постоянной связи с его редактором. После двенадцати этапов правок письмо утверждают, и оно выходит в печать с громким заголовком “Взгляд по ту сторону камеры: в постели с Чоном Юнхо”. Там Юнхо словами Хонджуна рассказывает, как сложно омеге его положения найти человека, которому можно доверять в деликатные времена. Как тяжело ему было расти, учитывая, что у его тела были особые потребности во время течек, а препараты ему были запрещены врачами, потому что из-за них он мог вообще лишиться фертильности, а это убило бы его дорогих родителей. Как ему приходилось расставаться с людьми при малейшем намеке на шантаж, и в итоге положиться он мог только на своего лучшего друга. Чон Юнхо бесконечно расстроен и зол, что кто-то счел уместным слить в сеть материалы настолько личного характера, но ему не стыдно за то, что он справляется со своими природными потребностями тем единственным способом, который ему доступен. Стыдно должно быть тем, кто, зная, что на видео, все равно открыл его и посмотрел, став соучастником вопиющего нарушения конфиденциальности и травли по гендерному признаку. Хонджуну от этого тошно, потому что он помнит запах Юнхо в то утро и прекрасно знает, что никакой течки у него не было. Следующий год семья Чон активно судится с сотрудником, имевшим доступ к личному телефону Юнхо. Сам Юнхо приглушает свой стиль, переходя на нейтральную классику, становится амбассадором нескольких благотворительных фондов, помогающим жертвам кибербуллинга и омегам, пострадавшим от сексуального, физического и психологического насилия. В публичных скандалах его не замечают, но запароленная папочка на компьютере Хонджуна растет и пухнет от снимков и видео с закрытых голливудских вечеринок — как с Юнхо, который просто научился лучше прятаться, так и с Соном Минги, репутации которого такие вещи не вредили, а наоборот помогали. Его последний сингл висел в топе чартов так долго, что Хонджун уже мог выблевать на полу каждую строчку этого трека, хотя специально никогда его не слушал. Он по карьерной лестнице даже не бежит — прыгает, сосредоточившись на том, чтобы оказаться на вершине до того, как ему стукнет двадцать пять. В ход идет все, и если Чону Юнхо не стыдно быть пустой безмозглой куклой, то и Хонджуну иногда — тоже. Он достаточно необычный альфа, чтобы цеплять даже пресыщенных всем людей, решающих, кто займет место на вершине пищевой цепи. Омегам нравится то, какая властность скрывается за его внешней деликатностью, бетам — то, что с ним они могут почувствовать себя по обе стороны спектра, а альфам — что они могут ломать его, особенный кайф от этого получая. Место ассистента главреда Хонджун получает еще до конца третьего курса, нацепив на одну из членов совета директоров ошейник и несколько месяцев натаскивая ее на идеальное послушание кому-то настолько маленькому и незначительному, как он. Когда он заканчивает, ее коленки начинают дрожать по щелчку его пальцев. Своя колонка у него появляется, когда он достаточно времени проводит под столом главного инвестора, и это выигрышная для всех ситуация, потому что рубрика, которую он ведет, становится одной из любимых у читателей. Но Хонджуну мало, он хочет больше, и он полгода трахается со своим любимым дизайнером, давая себя придушивать, пока скачет на его члене. Один раз он теряет сознание, но это его не пугает, а даже немного нравится. Может, потому, что, испугавшись, альфа предлагает ему, наконец, коллаборацию, распахивая Хонджуну дверь в мир моды, под которой он все это время побирался. Его тело перестает быть храмом, но Хонджун пытался делать все правильно, и ничего, кроме плевков в лицо, не получал, и если ценой за исполнение мечты будет его совесть, то он готов платить. Это всяко дешевле денег и долгих лет жизни. Ему не стыдно, потому что он знает, что он хорош. Никто не потеряет ничего от того, что он получит шанс быть услышанным ценой чужого члена в своей глотке. Чон Юнхо учит его, что нет ничего плохого в сделке с дьяволом, если ты сам куда хуже дьявола. В конце показа его первой настоящей, пусть и совместной, коллекции Хонджун выходит на подиум на поклон вместе с человеком, которого он когда-то боготворил, и которому он позволил себя впечатывать в грязь ради этой призрачной возможности. Хонджун улыбается искренне, когда слышит аплодисменты, слышит, как шепот разносит по зрительному залу его имя. Двадцать пять ему исполняется через полгода, и он справляется даже раньше поставленного самому себе дедлайна. Он отвечает на вопросы прессы, милый, яркий, обходительный, благодарный, сжимая руку своего покровителя. — Ты не представляешь, сколько грязи у меня на тебя накопилось, — говорит он ему со смешком, когда тот пытается зажать его в опустевшей гримерке. — Ты больше никогда меня не тронешь, и спать я с тобой буду, только если ты дашь мне сделать с тобой каждую мерзкую вещь, что ты позволил себе сделать со мной за последние полгода. Самое смешное — через месяц тот и правда к нему приходит, падает в ноги, умоляет. Но у Хонджуна уже свои связи, свои контракты, и это ему больше не интересно. Он смотрит в зеркало, и его глаза теперь тоже напоминают черные, безжизненные пуговицы. *** Хонджун выходит из курительной комнаты, даже ни одного раза не затянувшись, и, несмотря на то, что ему казалось, внутри него все давно умерло, у него дрожат пальцы. Он столько всего сделал, чтобы оказаться в этом доме, среди этих людей, быть признанным, но даже этого недостаточно, чтобы Чон Юнхо посмотрел на него дольше секунды. Хонджун — звезда мира моды, у него берут интервью, перед ним самим падают на колени, хоть он, мягко улыбаясь, отправляет всех восвояси, его канал — на пике, а коллекции раскупаются на этапе пресейла за секунды. Но этого мало, этого все еще мало, и в коридоре он сталкивается с Соном Минги, который прочерчивает локтем линию по его груди и тоже на него даже не смотрит, заходя в комнату к Юнхо. Хонджун может уйти, а может вернуться, и оба варианта пахнут плохо, и поэтому он выжидает достаточно, а потом опять открывает дверь, заходя в залитое алым светом помещение. Он ждет чего угодно — того, что они уже трахаются, или того, что Юнхо из своей расслабленной позы на диване перетек в расслабленную позу в ногах своего лучшего друга и никогда чего-то больше, подставляясь под прикосновения его ладони. Но они сидят в разных концах комнаты, не смотря друг на друга, и что-то внутри Хонджуна ломается, потому что он изучал их годами, и этого он не ожидает. В этот раз Юнхо смотрит на него с ледяной улыбкой, вставая, потому что он вернулся, хотя не должен был, и проходит мимо него к выходу, обдавая его запахом своих духов и злости. Хонджун выдыхает сквозь зубы, доставая из кармана сигареты, закуривает, занимая место Чона Юнхо, пропитанное его теплом, и пальцы его дрожать не перестают. Теперь Сон Минги не сводит с него глаз, и впервые за все время Хонджун тоже смотрит на него без ненависти, а с каким-то странным пониманием. — Дай сигарету, — просит Сон Минги, поднимаясь на ноги и подходя к нему. Его голос такой же низкий и хриплый, как на его записях. Вейп он прячет в кармане, доставая оттуда бензиновую зажигалку. Он задевает пальцы Хонджуна, когда берет у него сигарету, встает напротив него, закуривая, выпускает дым из лениво распахнутого рта, смотря на него сверху вниз. — Задолбало это синтетическое дерьмо. Спасибо. — Не за что, — отвечает Хонджун, и вблизи Сон Минги совсем другое впечатление производит. От одного его взгляда колени подгибаются, и хочется сделать все, что он захочет, и это смешно, потому что Хонджун уже далеко ушел от молоденьких парней и девушек, с которыми Сон Минги обычно развлекается, и работать на него это не должно. Но Сон Минги протягивает вперед руку, берет его за подбородок, поднимая его голову, говорит: — Я тебя знаю, — он сбрасывает пепел на пол, прижимая его подошвой ботинка. Наклоняется ближе, улыбаясь. — Ты дизайнер, да? Слышал, ты, хоть и альфа, но обожаешь сосать члены. Хонджун дергает головой, но из его хватки вырваться не получается. Красные надписи за спиной Минги слепят, кричат о том, что грязнее, чем сейчас, он все равно уже не будет. Сигарета догорает в его опущенной руке, уже обдавая жаром пальцы, и он бросает ее на пол, накрывая ботинком. — Терпеть не могу, — отвечает Хонджун, и глаза Минги загораются весельем. — Смотрел видео? — спрашивает он, сильнее впиваясь в лицо Хонджуна пальцами. — Какое видео? — удивляется Хонджун, и Сон Минги смеется, отпуская его. Они смотрят друг на друга, и, в отличие от Юнхо, Минги видит его насквозь, и это чувство заставляет Хонджуна окончательно потерять равновесие. Минги не пьян и даже не накурен, это чувствуется в его запахе, а еще он возбужден и не скрывает этого. Хонджун отчетливо осознает, что его мир, так ладно выстроенный, рушится, когда он подается вперед и открывает рот, не отрывая от Сона Минги взгляда. — Так-то лучше, — ласково говорит Сон Минги, расстегивая свои штаны. — Высуни язык, крошка, и открой свой рот пошире, а то не поместится. Его пальцы отдают табаком, когда он просовывает их Хонджуну до горла, обшаривая его глотку бесцеремонно, достает их, влажные и слюной покрытые, удовлетворенно хмыкая. — Люблю альф вроде тебя, — сокровенно делится с ним Сон Минги, едва улыбаясь, облизывает пальцы, прикусывая их. Он тушит свою сигарету мокрыми пальцами с тихим шипением и отбрасывает окурок в сторону, усмехаясь. — Голодных до члена, хоть это и неправильно. Шире, крошка, шире, мы только начали. Хонджун не знает почему, но слушается, завороженный и его взглядом, и его голосом. Что-то внутри него кричит, что он все делает неправильно, но остановиться он не может, принимая член Сона Минги так, как будто ничего до этого в его жизни не имело значения. Хонджун не может отделаться от мысли, что на его языке лежит тот же член, который до этого лежал на языке Юнхо. Что он давится и кашляет, когда Минги толкается слишком глубоко, совсем как Юнхо. Что Минги трахает его рот, как и десятки других до этого, и Хонджуну это нравится, его это возбуждает, впервые за последние несколько лет он от чего-то сексуального получает удовольствие по-настоящему, и это потому, что он там, где был Юнхо. Он старается быть хотя бы его не хуже, расслабляясь, отстраняясь, позволяя использовать себя, как игрушку. Его голова дергается в больших ладонях Минги, и он давно не чувствовал себя так хорошо, как сейчас, с влажными от слез глазами, со спермой, стекающей по его горлу, когда Минги кончает с хриплым стоном, удерживая его на месте, пока Хонджун судорожно сжимается вокруг его пульсирующего члена, пытаясь хоть один вдох сделать. — Хороший мальчик, — говорит Сон Минги, ласково гладит его по щеке, размазывая слезы, когда вытаскивает член из его рта и застегивает брюки, как будто ничего и не было. — Спасибо за сигарету. Он уходит первым, а Хонджун даже встать не может, все еще возбужденный. У него кружится голова, когда он сжимает себя поверх брюк, и он кончает без особой стимуляции, просто представляя, что Чон Юнхо наблюдал за ними все это время из-за приоткрытой двери. Когда он возвращается домой, он понимает две вещи, которые выйдут из этого странного вечера, и это плохие вещи. Первая: его лицо теперь запомнит Сон Минги. Вторая, и куда более страшная: его лицо теперь не забудет Чон Юнхо. Но ему уже все равно. *** Ставки в его игре меняются так незаметно, что он даже не осознает этого, пока не становится слишком поздно. Каждое его видео, каждое интервью, каждый комментарий прессе теперь направлен не на то, чтобы показать себя миру, а на то, чтобы показать себя этим двоим, чтобы они не решили, что им можно попользоваться и выбросить. Хонджун одержим и, вероятно, несчастен, даже на своей одинокой вершине, и, как и в детстве, он не может придумать ничего лучше, чем разговаривать с тем, в кого он привык смотреться как в зеркало. Разница только в том, что в этот раз Чон Юнхо его слышит. — Эта коллекция для меня очень важна, — рассказывает Хонджун, сидя на маленьком диванчике в оборудованной для съемок в соцсети студии. Он не притворяется и не врет, когда отводит глаза от камеры и становится пронзительно печальным. — Когда я был ребенком, у моей семьи не было денег на красивые вещи, но мама все равно всегда старалась найти мне что-то яркое, приятное, пусть и кем-то ношенное. Я рано начал задумываться о значении одежды, о том, что это куда больше, чем просто что-то, во что мы заворачиваемся, чтобы согреться. Я не мог носить то, что хотел, и я повзрослел раньше, чем хотел, и для этого показа я специально попросил детей-моделей выбрать себе образы самим. Потому что ребенок должен быть ребенком. Потому что любой ребенок имеет право получать то, что хочет, быть тем, кем хочет. Даже если у меня, у нас, такого права не было. Все вырученные деньги от показа он отдает в благотворительный фонд защиты детства, и на мгновение чувствует себя немного лучше. Сон Минги спустя неделю тоже делает крупное пожертвование, но ощущается это скорее как сложный танец хищника вокруг добычи, чем искренний жест доброй воли. Через месяц Сон Минги запускает линейку собственного мерча, и, когда Хонджуна спрашивают, что он об этом думает, он говорит: — Я просто надеюсь, что в этих вещах от него самого есть хотя бы десять процентов, а не как это обычно бывает — за бесценок покупают чужую работу, а потом вешают на нее свое лого. Сон Минги кажется мне порядочным артистом, так что я верю, что тут совершенно иная ситуация. Сон Минги в отместку выпускает короткометражную документалку обо всех этапах производства, и Хонджун делает вид, что не удивляется тому, что он и правда серьезно и основательно приложил ко всему руку. В титрах Сон Минги указывает имена всех, причастных к коллекции, до последней швеи, и Хонджун чувствует удовлетворение и немного — восхищение тем, что Минги не боится идти против правил индустрии. Ему как будто не хватало повода, и Хонджуну нравится тешить себя иллюзией, что он на него повлиял прямо или косвенно. Ну или Минги просто так хочет трахнуть Хонджуна еще раз, что ведется на его провокации и становится лучшим человеком. Это тоже приятная мысль. — Я сюда приехал вообще без сбережений, — делится Хонджун с приятной милой альфой-ютуберкой. — У меня не было роскоши выбирать между тем, что выложено для меня на красивых блюдечках, крутить носом, отказываться от данных мне по праву рождения возможностей, просто потому что у меня их никаких не было, знаешь? Я не говорю, что жизнь под софитами проще, чем жизнь в безвестности, но у меня просто другая оптика. Я сражался за каждый кусок земли под солнцем, выгрызал свое место зубами, поэтому и благодарности во мне, наверное, чуть больше. Хонджун врет, потому что в нем нет и капли благодарности. В том, что он принял правила игры, нет никакой чести, но что мешает ему притвориться? Чон Юнхо молчит, в отличие от своего лучшего друга, никак не показывает, что знает о его существовании, и это будит в Хонджуне азарт, за которым он вообще забывает, что Минги, как и он, был из бедной семьи, просто его мать с двух лет таскала его по кастингам, и на Юнхо он похож только тем, что получил доступ к деньгам и славе, когда еще даже не был подростком, и с детства жил и дышал нравами шоу-бизнеса. Он забывает, но Сон Минги напоминает ему об этом, выпуская стильное и эстетичное видео-исповедь, вновь увлекая Хонджуна куда сильнее, чем изначальный объект его одержимости. И вот это Юнхо достаточно не нравится, чтобы вылезти из своей апатичной раковины и сделать хоть что-нибудь. Его фотосессия, где он в точности повторяет свои образы и позы из той нашумевшей детской, производит эффект такой сильный, вместе с его едкой подписью в инстаграме под ней: «все еще никакого подтекста?», что его дед чуть не лишает его наследства. На своих не нападают, но Юнхо, как будто бы, все равно, когда он с насмешкой отвечает на интервью, что ничего так не ненавидел в детстве, как сниматься, и что отвратительных людей вокруг него-ребенка было слишком много, чтобы повзрослеть незапачканным. — Но мы не говорим об этом, правда? — улыбается Чон Юнхо, глядя на Хонджуна прямо через камеру. — Во мне нет ничего, кроме благодарности. Хонджун пересматривает это видео не меньше десяти раз, не осознавая до конца, что у него правда получилось добиться от Юнхо публичной и злой рефлексии. Это пьянящее чувство, и оно смешивается с его новой влюбленностью в Сона Минги так ладно, что разделить их не получается. Это все, чего он хотел, даже если убедил себя в другом, но ему все еще хочется больше. *** Хонджун — восходящая звезда мира моды, амбассадор новой искренности, маленький человек, не боящийся задавать неудобные вопросы этому большому страшному миру. Ему отсыпают все эти титулы с такой радостью, как будто дождаться не могут, когда он оступится. Он бросает работу в журнале совсем, а канал на ютубе возвращает к старому, первоначальному формату с разговорами о моде, лишь раз в месяц выпуская большой ролик о произошедшем в индустрии за месяц вместе с его размышлениями на эту тему. Жизнь выглядит прекрасно, каждую неделю он отсылает маме чеки, но не берет телефон, когда она пытается до него дозвониться. Что она ему скажет? Он вывернет душу наизнанку, не поморщившись, зацепив и ее в процессе, если потребуется, и ему не хочется знать, что она думает по этому поводу. Может, она скажет: я не знаю, кто ты, но точно не мой сын. А Хонджун засмеется и ответит: а когда ты знала? Ему было девять, и всем, чего ему хотелось, был теплый ужин, приготовленный ее руками, хотя бы раз в месяц. Ему было десять, и он засиживался до полуночи, отгоняя сон, пытаясь ее дождаться, а она приходила уставшая и даже не давала себя обнять, потому что ей было стыдно, что пахнет от нее вином и сигаретами, а не домом и уютом. Ему было одиннадцать, и ему приходилось самому зашивать свою одежду, потому что у нее начинали дрожать глаза каждый раз, когда она узнавала, что у него опять что-то протерлось или порвалось. Ему было двенадцать, когда ему пришлось ждать месяц, чтобы она сходила с ним на прием к психиатру, к которому нельзя было без родителя или опекуна, чтобы получить новый рецепт на аддерал, без которого у него уже начала сильно страдать учеба. Знала ли она его в тринадцать, когда из-за проснувшихся гормонов у него появились серьезные проблемы с концентрацией и самоконтролем? Знала ли она его, когда подписывала бумаги, соглашаясь с необходимостью коррекционного лечения для своего ребенка, единственной ошибкой которого было отвечать, когда его били, а не прятаться в углу, поджав хвост? Знала ли она, чем для него стали эти три месяца? Может, стоило рассказать ей все, когда он вернулся, но ему казалось, что его торчащие кости, синяки и порезы на коже, следы на висках, оставшиеся после электрошоковой терапии, загнанный взгляд — без слов были достаточно красноречивы. Его там не исправили, а только научили кусаться так, чтобы этого никто не видел, а еще тому, что доверять нельзя даже себе, и эти уроки он на всю жизнь запомнил. Ей он улыбался, но больше ни разу не посмотрел ни с теплом, ни с пониманием, так что, наверное, хоть что-то она все же знала. Может, поэтому в его четырнадцать она даже не спрашивала, где он пропадает вечерами, когда он пытался заработать на оборудование для съемок. Может, поэтому в его пятнадцать она не смотрела ему в глаза, когда он с ней разговаривал, ничего не отвечала, когда он на нее ругался. В шестнадцать маму он ненавидел и сам избегал ее, в семнадцать — жалел, но недостаточно сильно, чтобы в восемнадцать с ней в этом болоте остаться. Хонджун распрощался с ней еще тогда, и сейчас шлет ей деньги только из мелочной мстительности, возвращая ей сторицей каждый цент, который она, навзрыд рыдая, на него потратила. Хонджун знает, что с ним из-за этого теперь навсегда что-то будет сильно не в порядке, и он не оказался бы здесь, если бы она его окружала любовью, а не своим пронзительным несчастьем. Но он не может простить ее, не может простить себя, в нем вообще ни к кому прощения нет, и он до сих пор слишком зол на мир, чтобы полюбить в нем хоть кого-то. Влюбленность в Юнхо, глупая и детская, остается тем, что он помнил еще до того, как понял, что ничего на самом деле не стоит даже для собственной матери, и, наверное, поэтому он так до сих пор за нее держится. Может, узнав Юнхо, полюбив Юнхо, он сможет полюбить и себя. А может, в его бездонных мертвых глазах он наконец разглядит повод не продолжать ничего из этого и успокоится. Его уже так тошнит от себя, что второй исход даже кажется предпочтительнее. *** Можно было бы подумать, что он обезумел и везде, где не надо, ищет знаки, что им на него не все равно. Юнхо бы понравилось, если бы он решил, что он обезумел, но тогда ему нужно было бы сильнее контролировать свои тяжелые пристальные взгляды, на которые Хонджун натыкается на каждом мероприятии, на котором они оказываются вместе. Он сидит у подиума, скрестив ноги, красивый и аккуратный, а напротив него, слившись в одно целое, Минги и Юнхо — величественные, недоступные, прекрасные. И они не смотрят на моделей, а смотрят на Хонджуна и до показа, и во время, и после. Ивент проводят на заброшенном складе, и на фоне серых, вздымающихся вверх стен из поцарапанного металла, свисают с потолочных балок изысканные нити из хрусталя и огромные полотна сверкающей, неприлично длинной прозрачной ткани. Свет скользит по помещению узкими лучами, выцепляя лица и детали одежды на моделях, но Хонджун чаще, чем реже, отвлекается на высокий ворот блузы Юнхо, обхватывающий его шею до подбородка, на его пальцы, аккуратно лежащие на затылке Минги, постукивая по его коже. На каждый выдох, слетающий с его едва разомкнутых губ. На вырез на его брюках от коленей, в который видно его обнаженные ноги, синяки на голенях, смахивающие на след от веревок. Его глаза кажутся расфокусированными, подернутыми привычной дымкой, а глаза Минги за солнечными очками — наоборот, ясными и смешливыми. Хонджуну кажется, когда он смотрит в ответ, что он соглашается на что-то, чего сам до сих пор не понимает. Продолжение показа без прессы проводится в соседнем здании, и там все украшено не менее шикарно, но хрусталь черный, а прожектора окрашивают все алым светом. Юнхо стоит, прижавшись к стене, в дальнем углу зала, курит свой вейп, даже не убирая его, когда Минги подходит к нему, что-то шепчет на ухо, наклонившись. Их лица пропадают в облаке пара, а когда проявляются снова, Хонджун видит, что взгляд Минги направлен теперь прямо на него, тяжелый и цепкий, почти заинтересованный. Минги поворачивается, чтобы подойти к Хонджуну, но Юнхо ловит его за запястье так, что это даже выглядит болезненно, а потом целует его резко и зло, не отпуская. Хонджун не должен смотреть на это, но он заворожен — тем, как плавится в руках Юнхо Минги, как подается ему навстречу, чуть ли не падая перед ним на колени, как истинно верующий перед единственным известным ему богом. А потом он и правда падает, и Юнхо жмет его лицо к своему паху, позволяет расстегнуть брюки. Его блуза оказывается длинной, и голова Минги исчезает под ней, но и без того, чтобы видеть, Хонджун прекрасно понимает, чему становится свидетелем, и не знает, что делать с этим пониманием. Юнхо не смотрит на Минги, Юнхо смотрит на Хонджуна, снова затягиваясь, кривит губы в улыбке. Минги разводит ему в стороны колени, зарывается между его ног полностью. Юнхо закатывает глаза и дрожит, кончая, не обращая внимания на толпы людей, танцующие на периферии их зрения. Красный прожектор скользит вниз по его телу, выхватывая все детали самым странным и извращенным способом. Хонджун никогда не видел ничего прекраснее, и ему сводит под ребрами от того, что он тоже является частью этого, что ему позволили. Юнхо не разрушается, когда его трогают — он обретает власть, и у Хонджуна на кончиках пальцев собирается желание забрать ее у него, сделать своей. Желание никуда не уходит, только разрастается дальше, и вот спустя месяц он уже весь — напряженный, изнывающий комок нервов, которому необходимо получить больше. Он ловит Минги в коридоре закрытого клуба, и оказывается прижатым к стене, с заведенными за спину руками, пока Минги кусает его шею, впивается зубами в торчащее из-под свободной майки плечо, метит его укусами, покрывает его своим запахом так, как будто он омега, и Хонджуна трясет, когда он застегивает пиджак, оборачивается, а Юнхо так и стоит напротив, скрестив руки, как стоял и когда они это все начали. Юнхо выходит в свет в его кастомном свитшоте, выпущенном в единственном экземпляре, который Хонджун изготовил своими руками полностью. Минги пишет новый трек, и в нем есть строчки о том, какими грязными бывают самые невинно выглядящие люди, и как сладко ощущаются их губы, подернутые алым светом. Юнхо ни с кем не встречается уже несколько месяцев. Минги ни с кем не ловят папарацци, даже лучшие, примерно столько же. Юнхо целует Хонджуна, толкая его к барной стойке, запирает своим телом, но теряет всю твердость, когда Хонджун просовывает между его ног колено и сдавливает его шею ладонью, пальцами надавливая под ухом, на сонную артерию. Хонджун тянет его ниже, кусает его губы, прежде чем оттянуть его голову и прошептать: — Ты меня не знаешь, но я тебя сломаю, — чувствуя, как идет от его слов по Юнхо адреналин мелкой дрожью. Хонджун хочет сделать больше, все его нутро кричит, что он должен сделать больше, но он только царапает его кожу, а потом аккуратно толкает в грудь, заставляя сделать шаг назад. Хонджун смотрит в глаза Юнхо, сегодня — чистые, блестящие в полумраке, и роняет с себя все притворство, показывая ему ненадолго себя настоящего. Он не удивлен, что Юнхо не отводит взгляда — наоборот, в его широко открытых глазах под аккуратно подкрашенными ресницами расцветает какой-то отчаянный, пронзительный голод. Такие вещи Юнхо не пугают, они его привлекают, как нравится мотылькам лететь на пламя, но Хонджун не хочет быть пламенем, и у него опять сжимается сердце, потому что он слишком долго ждал, и теперь, когда это происходит, не знает, куда деть всю свою глупую нужду, поэтому прячет ее как может глубже и просто уходит. Хонджун так близок к тому, чтобы получить все, чего он когда-либо желал, что ему хочется умереть до того, как это случится. *** Дело в том, что он знает, как Юнхо смеется — не от обиды, а по-настоящему, над глупой, нелепой шуткой, которая даже ребенку показалась бы идиотской. Этот смех тихий, но заразительный, тает в ямочках рядом с его губами, и в другой жизни Юнхо мог бы быть очень светлым, искренним человеком. Все, что он в себе носит, он взял не потому, что хотел — каждую травму, каждую капельку яда, заменившего ему кровь, в него впихнули насильно, зажав рот открытым грязными пальцами. Юнхо не был ни плохим, ни пропащим, он просто слишком рано сдался и начал жить по их правилам. Хонджун хранит фото и видео не только с компроматом — с экрана на него смотрит невыспавшийся, взъерошенный Юнхо, сидящий на крохотном балконе квартирного дома в Париже, с кружкой кофе в руках, по-домашнему уютный и спокойный. Его лицо без макияжа выглядит юным и трогательным, и нравится Хонджуну куда больше, чем когда его делают точеным и идеальным. Может, потому, что когда Юнхо думает, что на него никто не смотрит, его губы не подернуты злой, жесткой усмешкой. Может, потому, что так он куда больше похож на того ребенка, в которого Хонджун когда-то давно влюбился. Дело в том, что он знает, что Минги только притворяется равнодушным повесой. В его ноутбуке сохранены десятки историй, как Минги выручал людей, с которыми его ничего больше одной ночи не связывало. Оплатил аренду девчонке, у которой украли деньги за день до платежа, хотя видел ее раз в жизни. Договорился о приеме у своего семейного доктора для бабушки парня, у которого даже страховки не было, возместил все расходы на ее лечение. Открыто ругался с ассистентом режиссера на съемочной площадке сериала, который сделал его популярным, потому что тот слишком распускал язык и руки по отношению к несовершеннолетним актерам. Это могло стоить ему карьеры, но ему было все равно, и рассказывать об этом начали только совсем недавно, когда быть жертвой домогательств стало достойным публичной поддержки, а не осуждения. Минги стоит на этом же балконе в Париже, в дурацкой огромной толстовке, в натянутой до бровей шапке, накидывая на плечи Юнхо плед. Минги щурится спросонья, глядя вперед на встающее солнце, и выглядит совсем ребенком без всех своих кричащих аксессуаров и вызывающей одежды. Вот он садится на стул рядом с Юнхо, раскидывая в стороны ноги, вот улыбается ему украдкой, пихая его коленом. Вот они держатся за руки, в один момент умиротворенные, а в другой — Юнхо вгрызается в его запястье, пока Минги хохочет, запрокинув голову. Эти снимки кажутся гораздо более интимными, чем те, на которых они трахаются, и Хонджун чувствует себя некомфортно от того, что не может перестать их разглядывать. Есть и другие — смазанный кадр, снятый на максимальном зуме, где Юнхо стоит на крыльце дома Минги и плачет, уткнувшись ему в плечо. Его глаза заметно блестят, и он вообще не пытается выглядеть красивым, пальцами судорожно в предплечья Минги вцепившись. Видео, вытащенное из старого профиля Минги в инстаграме, где Юнхо в домашней футболке и растянутых спортивках пытается готовить ужин, напевая себе под нос какую-то простецкую мелодию, которая звучит так искренне и мягко, завораживает каждый раз настолько, что Хонджун постоянно забывает, что в конце видео у него в руках загорится сковородка, и ролик оборвется, когда Минги бросит телефон, подбегая к нему с воплями. Подборка кадров с различных шоу и мероприятий, где они сидят рядом, скрытно держась друг за друга мизинцами. Хонджуну смешно, когда он слышит теории, что на самом деле они не друзья, а все их публичные появления всегда были только ради пиара, хотя было время, когда из мелочной обиды он и сам так думал. То, что связывает Юнхо и Минги, ощущается таким фатальным и настоящим, что Хонджун не понимает, почему он решил, что ему там найдется место. Они сплетены так тесно, сколько бы раз ни пытались разбежаться, что никто другой рядом с ними просто не поместится. Они — друзья, и ничего больше, потому что больше уже просто некуда, но почему-то Юнхо не дает Минги себя метить, почему-то Минги не называет его своим, хотя таких прав на Юнхо ни у кого, кроме него, и нет. Им бы сойтись, наконец, стать счастливыми, но они этого не делают, вместо этого, как охотничьи собаки, ходят вокруг Хонджуна, с каждым днем все больше сужая расстояние, и он не может понять, почему, и это выбивает его из равновесия, когда он по-настоящему дает себе об этом задуматься. Дело в том, что Хонджун теперь слишком хорошо знает, что они — обычные люди, нормальные люди, приятные люди, а вот Хонджун человеком давно перестал быть, отдав свою душу, чтобы ближе к ним подобраться, в процессе растеряв все то, за что в нем можно было бы искренне зацепиться. Там, где они трепетно прячут моменты с собой настоящими, у него ничего, кроме пустоты и боли, и, может, в этом всегда и была его проблема. Может, человека в нем никогда и не было, и от этого видеть людей за треснутыми фасадами ему особенно неуютно. Разве захочет его кто-то, когда поймет, из чего на самом деле он слеплен? Разве имеет он право лезть своими грязными руками в это их светлое и искреннее? Лучше бы он ничего не знал, не видел, так было бы проще. Но он ничего не удаляет, только все больше расширяет свою коллекцию, не выходит из дома почти две недели, разглядывая их на своем экране, как одержимый, и что-то внутри у него снова ломается.