Парфюмер

Тишина после исповеди была невыносимой. Она висела в комнате тяжёлым, ядовитым туманом, проникая в лёгкие, отравляя кровь. Уилл сидел, уставившись в одну точку на стене, но видел не бордовые обои, а кадры киноплёнки ужаса, которые теперь были его прошлым. Элиза. Майк. Отец. Друзья. Все жертвы. Все палачи. Он был и тем, и другим. Его разум метался, пытаясь сложить из осколков целостную картину, но картина взрывалась, оставляя только боль и хаос. My way - Limp Bizkit — Убей меня, — его голос прозвучал неожиданно чётко, нарушив тишину. Он повернулся к Майку. В его глазах не было мольбы, только холодная, исчерпывающая ясность. Майк, всё ещё сидевший на краю кровати, вздрогнул, будто от удара током. Он медленно поднял на Уилла взгляд, полный усталой боли. — Нет. — Убей меня, — повторил Уилл, и в его голосе появилась сталь. — Ты же для этого всё и затеял, верно? Месть. Доведи дело до конца. Сделай то, ради чего ты стал Парфюмером. Убей Уилла Байерса. — Ты уже мёртв. Тот, кого я хотел убить, умер три года назад в автокатастрофе. Я три года ходил вокруг могилы, в которой лежал призрак. А на могиле вырос… цветок. Ядовитый, уродливый, но живой. И я не могу вырвать его. Я пытался. Я истязал тебя, душил, унижал… Но это было как резать ножом тень. Тот Уилл не чувствовал бы страха. А ты… ты боялся. Ты плакал. Ты смотрел на меня как на чудовище, а не как на равного. — Равного? — Уилл фыркнул, и звук вышел горьким, сдавленным. — Ты хочешь сказать, что мы с тобой равны? Это какая-то извращённая шутка? Ты сломал меня! Ты запер, пытал, заставил убить невинную девушку, сделал из меня такого же чудовища, как ты сам! И теперь говоришь о любви?! Какая любовь может быть между палачом и его творением?! — Я уже говорил… — начал Майк, но Уилл резко вскочил с кровати, шатаясь от слабости, наплевав на боль в ноге и всем теле. Глаза его горели лихорадочным блеском. — Говорил что?! Что полюбил меня?! Ты сам то понимаешь, какой это бред?! — Уилл захохотал, и этот смех был горьким, истеричным, похожим на сдавленный плач. — Я НЕ ХОТЕЛ ТЕБЯ ЛЮБИТЬ! — Майк тоже поднялся, его лицо исказила судорога ярости. В нём снова проснулся тот самый дикий зверь, которого Уилл когда то боялся. — Ты думаешь, это было частью плана? Заставить себя испытывать… это… к тебе? Это болезнь! Я знаю!! Каждый раз, глядя на тебя, я видел её! Видел Элизу! Видел, как ты касаешься её волос, как ты смеёшься, пока она плачет! И в то же время… я видел тебя сейчас. Запуганного, потерянного, ищущего хоть каплю тепла в этом аду, который я для тебя создал. И мой мозг разрывался пополам! Одна половина кричала: «Убей его! Разорви!» А другая… другая шептала: «Спаси его. Пригрей. Он тоже сломлен». — О, Боже, — Уилл закатил глаза с таким отвращением, что его стошнило. Он сглотнул желчь. — Какая трогательная история. Маньяк с раздвоением личности. Мне должно быть жаль тебя? После того как ты зашил рот живому человеку на моих глазах? После того как ты заставил МЕНЯ стать твоими руками? Ты превратил меня в убийцу, Майк! Ты втоптал меня в своё дерьмо, чтобы я был таким же, как ты! — ТЫ УЖЕ БЫЛ УБИЙЦЕЙ! Ты был монстром, который развлекался, насилуя и убивая ребёнка! Ты заслуживал всего, что получил! Я лишь....Я лишь напомнил тебе, кто ты есть на самом деле! Под слоем амнезии, под маской «хорошего парня» всегда сидела эта тварь! Тот, кто получает удовольствие от чужой боли! Ты думаешь, я не видел, как ты смотрел на того парня на столе? В твоих глазах был не только ужас, Уилл. Был интерес. Было любопытство. Было… понимание. — он запнулся, пытаясь найти слова. — Это ты вселил это в меня! Ты заразил меня своим безумием! Я презираю тебя! И презираю себя за то, что начал тебя понимать! За то, что мне стало жаль тебя! Жаль тебя, чудовище! Ты ничем не лучше меня, ясно?! Такое же отродье! — ЗАТКНИСЬ! Весь этот ужас, вся эта жестокость - она твоя, родная! Ты просто благополучно забыл о ней! А я… я стал напоминанием. Живым, дышащим зеркалом твоего собственного отражения, которое ты так боишься увидеть!— рёв Майка сотряс комнату. Он схватил Уилла за плечи, с силой встряхнул. — Ты не имеешь права меня жалеть! Ты не имеешь права меня ненавидеть! Я стал таким из-за тебя! Ты убил её! Ты убил Элизу! Ты убил ту часть меня, что ещё могла быть человеком! Я… я живу этой ненавистью! Она - всё, что у меня осталось! А ты… ты отнял и её у меня! Уилл затих, тяжело дыша. Слова Майка, как раскалённые иглы, входили в самое сердце его страха. Он боялся не только Майка. Он боялся пробуждения того, что дремало внутри. И в ярости Майка была жуткая, извращённая правда. — Ты стал таким из-за самого себя, потому ты - чертов слабак! Не смог спасти мамашу из лап отца, не смог спасти себя, не смог спасти Элизу! Ты виноват во всех своих бедах! Ты дал всему этому случится! Да, я, наверное, всегда был ебанутым. Но ты знаешь, в чём разница между нами, Майк? Я БОРОЛСЯ С ЭТИМ. Я старался быть лучше. А ты… ты обнял своё чудовище. Ты сделал его своим богом. Ты построил ему храм из трупов и назвал это справедливостью. Ты не мститель. Ты просто ещё один ублюдок, который нашёл себе красивое оправдание. Уилл не знал, что он говорил. Не понимал, зачем он это говорит, если считает иначе. Другая часть него выходила наружу, хотела поиздеваться над Майком, причинить ему боль своими словами, заставить мучаться. Майк застыл. На его лице смешалось боль, злость и разочарование. Пощёчина пришлась так сильно, что Уилл увидел звёзды. Он отлетел к тумбочке. Из пазухи Майк достаёт нож. Он готовился. Он знал, что все произойдет примерно так. Он знает, что будет дальше. Уилл замечает нож в руках Майка. — Не смей… — его голос дрожал, он медленно наступал к Уиллу. — Не смей сравнивать меня с ними. С теми тварями. Я убивал только тех, кто этого заслуживал. Кто причинял боль беззащитным. Кто считал, что им всё дозволено. Я был судом и палачом в одном лице! А ты… ты был просто шавкой, которая рвала слабых, потому что это доставляло кайф! — Заслуживал? — Уилл выпрямился. Его голос стал тише, но в нём появилась опасная, ядовитая поволока. — А девушка, которую я зарезал по твоему приказу? Она что, тоже заслуживала? Она была монстром? Майк замер. На его лице промелькнула тень сомнения, тут же задавленная волей. — Она была пешкой. Расходным материалом. Чтобы показать тебе, кто ты есть. Что бы показать, какой ты есть. — Так убей же меня и возьми свою ненависть обратно! — закричал Уилл, слезы текли по его лицу. — Убей и будь счастлив в своём аду! Стань, наконец, тем мстителем, каким задумывал! Парфюмер, убивающий последнюю жертву! Последнюю цель, ради которой он жил ненавистью годами! — Я не могу! — Майк кричал в отчаянии, в его голосе слышались надрывы и хрипы. Он бил себя кулаком в грудь. — Я не могу, потому что ненавижу того Уилла! А этот… этот сломанный, испуганный парень, который плачет сейчас передо мной… Я… я… Неожиданно Майк якобы "случайно" роняет нож из своих дрожащих рук, не собираясь поднимать его. — Ты что? — шипел Уилл, медленно выпрямляясь. Его рука медленно потянулась к ножу, пальцы нащупали холодную, металлическую ручку. Внутри него всё застыло. Хаос мыслей внезапно кристаллизовался в одну простую, леденящую истину. — Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! — выдохнул Майк, и это прозвучало как признание в самом страшном преступлении. В его глазах была мука, неподдельная, сокрушительная. — Я ненавижу себя за это! Я презираю эту слабость! Но я не могу её вырвать! Она съедает меня изнутри! Уилл медленно встает с пола, крепко сжимая нож в руке. — Знаешь что?..— начинает он шепотом. — У тебя получилось.. — Уилл сделал шаг вперёд. Его глаза были пусты, как два высохших колодца. — Ты выиграл, Майк. Ты доказал, что я не лучше тебя. Что во мне сидит точно такой же зверь. Только мой зверь… он трусливый. Он прятался. А твой - гордо ходит на поводке у твоего высокомерия. Но теперь мой зверь проснулся. И он голоден. И знаешь, чего он хочет?... В этот момент в Уилле что-то окончательно перевернулось. Ярость, отчаяние, омерзение - всё это слилось в единую, чёрную, пульсирующую волну. Голос «того» Уилла, который смеялся над чужой болью, который чувствовал всемогущество, проснулся и заговорил его устами. Это был уже не крик жертвы. Это был спокойный, ледяной, знакомый ему по снам голос хищника. Майк замер, увидев перемену в его глазах. В них исчез страх. Исчезла боль. Осталась только пустота и странная, безмятежная решимость. Он не успел среагировать. Он и не собирался... Mascara - Deftones ( на 2:00) Движение Уилла было стремительным и точным. Он шагнул вперёд и с силой, собранной из последних сил отчаяния, всадил нож Майку в живот, чуть ниже солнечного сплетения. Раздался сдавленный, хриплый выдох. Его руки инстинктивно обхватили руку Уилла, сжимающую рукоятку. Но он не оттолкнул. Не ударил в ответ. Он просто смотрел на Уилла, и в его взгляде не было ни злобы, ни осуждения. Уилл почувствовал, как лезвие прошло сквозь ткань, плоть, встретив внутри мягкое сопротивление. Тёплая влага обожгла его пальцы. Мир сузился до точки. До этого лица перед ним. До этих глаз, в которых угасал свет. Он не выдернул нож. Вместо этого его вторая рука медленно поднялась. Он коснулся ладонью щеки Майка, смахнув слезу большим пальцем. Движение было бесконечно нежным, контрастируя с холодной сталью в его животе. — Вот и всё, — тихо сказал Уилл. Голос «другого» звучал в нём чисто, без примесей. — Всё кончено. Майк смотрел ему в глаза. Боль разливалась по животу, горячая и тягучая, но она была ничто. Пустота, которая годами жила в его груди, вдруг… заполнилась. Не светом. Не покоем. Странным, горьким облегчением. Майк слабо улыбнулся. Из уголка его рта выступила алая нить. Он наклонился вперёд, теряя силы, и Уилл поддержал его, не выпуская рукоятки. Их лбы соприкоснулись. — Я люблю тебя… — прошептал Майк, и его дыхание, согретое кровью, коснулось губ Уилла. — Спасибо… что освободил… Их губы встретились. Это был горький, солёный от слёз и крови поцелуй. Поцелуй прощания, отпущения и невыносимой, отравленной нежности. В нём была вся их история: ненависть, породившая странную близость, боль, переплетённая с пониманием, и любовь, проросшая на выжженной земле их душ, как ядовитый, но единственный цветок. Уилл почувствовал, как тело Майка обмякло, стало тяжелее. Он медленно, осторожно опустил его на пол, а потом подхватил и устроил себе на коленях, как ребёнка. Вытаскивать лезвие он не стал. Он просто обнял его, прижал к своей груди, качая, как когда-то, наверное, качала Майка его мать. И тогда из его груди вырвался звук. Не рыдание, не крик. Это был протяжный, животный, разрывающий горло вой. Вой полной, абсолютной потери. Вой по себе. По Майку. По их невозможной, проклятой любви. Он орал, закинув голову, тряся бездыханное тело в такт своим судорогам, пока в горле не осталось ничего, кроме хрипа и кровавой слюны. А за окном, в полном безмолвии гор, начинался рассвет. .... Сквозь сон он слышал, как его зовут. «Уилл.. Уилл, очнись! Хватит спать». Уилл будто находился глубоко под водой и откуда то сверху, с суши до него пытались докричаться. — Просыпайсяяя, как можно проспать день собственной свадьбы? — Уиль распахивает глаза и видит... Майка. Но не того Майка, не Парфюмера. Этот был... другим. Мягким. Лучи утреннего солнца играли в его каштановых кудрях, его тёмные глаза смотрели с такой нежностью и заботой, что у Уилла перехватило дыхание. На его лице не было ни шрамов от драк, ни следов маниакального напряжения. Только лёгкие морщинки у глаз от улыбки. Уилл в испуге уползает к изголовью кровати. Он скидывает с себя одеяло, нервно рассматривает ногу. Ничего. Он щупает его, проверяя на боль. Тоже ничего. Запястья в порядке. Физически он чувствует себя хорошо. Он переводит свой бешенный взгляд на Майка. Тот в полной растерянности, не понимает, что происходит. — Майк... — прохрипел Уилл, отказываясь верить. — Кто же ещё? — Майк приблизился к нему, усмехнулся и протянул руку, чтобы смахнуть мокрые волосы с его лба. Прикосновение было тёплым, реальным, без тени насилия. — Опять кошмары? Ты ворочался и стонал полчаса. Полчаса?... Уилл озирался, дико хватая ртом воздух. Он был не в бетонной коробке и не в роскошной бордовой спальне. Он был в светлой, уютной комнате с жёлтыми стенами, заваленной книгами и фотографиями в рамках. На тумбочке рядом лежали два обручальных кольца в синей коробочке. На стуле висел белый, идеально отутюженный свадебный костюм. — Что происходит? Где я? Это не может быть реальностью....я..убил...тебя убил, Майк — на глазах начинают проявляться слезы. Майк обнимает Уилла,прижимая к груди. — Дома, глупыш. В нашей квартире, — Майк успокаивающе гладил его по голове,говорил спокойно,нежно. — Сегодня наша свадьба, помнишь? Или ты так переволновался, что всё стёр из памяти? — он хихикает и целует Уилла в макушку. Свадьба. Слово повисло в воздухе, такое нелепое и невозможное, что Уилл засмеялся. Смех перешёл в истерические рыдания. Он схватил Майка за плечи, вглядываясь в его лицо, ища хоть намёк на ложь, на ту безумную искру. — Это не ты... Ты не настоящий... Ты убивал... Ты... я... мы... — он быстро мотал головой, отказываясь верить в происходящее. — Эй, эй, спокойно, — Майк мягко, но твёрдо обнял его, еще раз прижал к своей груди. Уилл чувствовал ровный стук его сердца через мягкую ткань пижамы. — Это был сон. Просто кошмар. Я здесь. Я с тобой. Я всегда буду с тобой. И Уилл, разбитый, сломанный, позволил себя обнять. Он начал рассказывать. Сбивчиво, путано, рыдая, он вывалил на этого доброго, любящего Майка весь тот ад - подвал, цепь, парня на столе, девушку без языка, Альбуса, смерть отца, Элизу... всё. Майк слушал, изредка поглаживая его спину. Когда Уилл закончил, он тихо рассмеялся. — Боже, какой же бред, солнышко. "Парфюмер"? — Он поцеловал его в макушку. — Я обычный архитектор, который боится пауков и обожает твой яблочный пирог. Я не умею даже курицу разделывать,а тебе приснилось, что я гений кулинарии. А эта бедная девочка Элиза... Это же та девочка, про чьё убийство ты читал в газете пару недель назад, помнишь? Ты тогда очень расстроился. Мозг всё перепутал в кошмаре. Всё кончено. Это не реально. И Уилл захотел поверить. О, как он хотел. Этот мир был так прекрасен. Так правилен. То было просто кошмаром. Все позади. Уилл успокоился. Он вспомнил все, что было раньше. Все, что не было сном. Их первое свидание. Все было в маленьком, шумном итальянском ресторанчике, где пахло чесноком и свежим багетом. Майк волновался, ронял вилку, и у него на щеке прыгал забавный мускул. Он рассказывал не о духах и ненависти, а о том, как в детстве мечтал строить невероятно красивые здания, дома, замки как из средневековья. Такие огромные, величественные,необычные. Они шутили, делись разными историями из жизни. Уилл смеялся до слёз, поперхнувшись тирамису, и Майк, улыбаясь, похлопал его по спине. Его прикосновение тогда не вызвало дрожи отвращения, только тёплую искру где-то под рёбрами. Их переезд. Они красили стены своей первой общей квартиры в жёлтый цвет. «цвет подсолнухов и глупого счастья», как сказал Майк. Он весь перемазался в краске, и Уилл, смеясь, вывел ему кистью смешные усы на щеке. Вечером, уставшие и довольные, они завалились на ещё не распакованные коробки, пили дешёвое вино из пластиковых стаканчиков и строили планы: вот тут будет его чертёжный стол, а тут - книжная полка Уилла. Они спорили, куда поставить кактус, и в итоге поставили его на подоконник, «чтобы ему было солнечно». Их совместую жизнь. Уилл чувствовал шершавую поверхность любимой кружки Майка. Слышал его утреннее бормотание, пока тот искал очки, вечно теряющиеся в одеялах. Помнил запах его шампуня на своей подушке. Знал наизусть каждую родинку на его спине. Майк, который ненавидел, когда Уилл работал по ночам, но всегда молча приносил ему на кухню чашку горячего какао с зефиркой. Майк, который панически боялся грома и во время грозы прижимался к нему, как большой, тёплый и слегка дрожащий щенок. День, когда Майк сделал ему предложение. Это не было, как в фильмах. Они гуляли в том парке, где, по кошмару, он встретил Элизу. Но в его памяти парк был залит золотом осеннего солнца. Листья шуршали под ногами. Майк вдруг остановился, очень серьёзный, достал из кармана не нож и не блоттер с духами, а маленькую бархатную коробочку. Он не стал опускаться на колено, просто взял Уилла за руку, положил коробочку на ладонь и сказал, глядя прямо в глаза: — Я не умею строить замки, которые защитят от всего. Но я могу построить нам дом. Дом, где тебе всегда будет безопасно. И тепло. Уилл тогда не мог вымолвить ни слова, только кивал, а по лицу текли предательски горячие слёзы, и Майк стирал их большими пальцами, смеясь сквозь собственную влажность в глазах. Вчерашний вечер. Они вдвоём на кухне, заваленной продуктами. Готовили торт для свадебного фуршета по рецепту бабушки Майка. Уилл умудрился рассыпать всю муку на пол, Майк, хохоча, вымазал ему нос взбитыми сливками в отместку. Потом, уже убирая, они танцевали под дурацкую поп-песню по радио, прилипшие друг к другу, липкие от сахарной пудры и счастья. Перед сном Майк, уже почти засыпая, обнял его сзади и прошептал ему в спину, губы касаясь кожи: — Завтра ты станешь моим мужем. Я самое счастливое и самое напуганное существо на планете. — Чего ты боишься? — спросил тогда Уилл. — Что проснусь, и окажется, что это сон. "...что это сон. " Слова, как ключ, повернулись в замке памяти. Но Уилл отчаянно оттолкнул эту мысль. НЕТ. Это был НЕ сон. Это было правдой. Жёлтые стены. Пахнущая краской одежда. Вкус того какао. Мурашки от его прикосновений. Дрожь в его голосе во время предложения. Это было слишком подробно, слишком физически ощутимо. Ни один кошмар, даже самый яркий, не мог передать чувство шершавой кружки в руках, запах его кожи после душа, звук его смеха, когда он щекотал его под ребрами. Тот мир был черно-белым и плоским по сравнению с этим сочным, объёмным, пахнущим счастьем и любовью, миром. Уилл с силой, почти с яростью, вцепился взглядом в лицо Майка перед собой. В своего жениха. В человека, с которым он красил стены, боялся грозы и рассыпал муку. Всё его существо кричало: «ЭТО ПРАВДА! ЭТО Я! ЭТО МЫ!» Он был на 100% убеждён. На все двести. Сомнений не осталось. Кошмар был просто игрой больного воображения, спровоцированной стрессом перед свадьбой и старой газетной статьёй. А это - солнечный свет,пробивающийся через тюль, тёплые руки на его теле, запах арбуза и дыни,которым Майк пах из-за своего геля - было единственной и неповторимой реальностью. Майк, заботливый до мелочей, сам завязал Уиллу галстук в их общей спальне, потому что пальцы Уилла от волнения отказывались слушаться. Его большие, тёплые руки были невероятно аккуратны, а взгляд, прикованный к тонкой полоске шёлка, был сосредоточенным и безмерно нежным. — Не дыши так часто, я сбиваюсь, — шутливо ворчал Майк, но уголки его губ дрожали от улыбки. — Ты пахнешь так хорошо, — пробормотал Уилл, уткнувшись носом в его щеку, вдыхая свежий, чистый аромат мыла, той самой дыни с арбузом ,и едва уловимые нотки дорогого, но не вычурного парфюма. — А ты пахнешь счастьем, — ответил Майк, закончив узел и легонько потянув его за концы, чтобы притянуть к себе для короткого, сладкого поцелуя. — И немного потом. Успокойся, всё будет идеально. .... Их свадьба была похожа чудесный сон. На Беседка в саду, усыпанная цветами. Улыбки друзей и их родителей. Тёплый ветерок. И Майк. Его Майк. В безупречном белом костюме, с таким взглядом полного обожания, что у Уилла сжималось сердце от счастья, смешанного с остатками старого, необъяснимого страха. Началась церемония. Рука Майка в его руке была твёрдой и надёжной. Большой палец Майка всё время совершал мелкие, успокаивающие круговые движения по его костяшкам - тихий, тактильный шепот: «Я здесь. Я с тобой. Это правда». Somewhere Only We Know - Keane (2:25) — Ты невероятно красив, — прошептал Майк так, чтобы слышал только Уилл, пока священник говорил о верности и доверии. Его глаза сияли такой искренней, безоговорочной любовью, что Уилл почувствовал, как у него наворачиваются слёзы. Не от страха. От переполнявшей его, почти болезненной нежности. — Перестань, я расплачусь, — сдавленно пробормотал Уилл в ответ, но сам не мог оторвать от него взгляда. — Плачь. Я потом вытру платочком. — пошутил Майк, и в его глазах заплясали весёлые искорки. Он был таким живым, таким настоящим. Его присутствие было твёрдой землёй под ногами, опровергающей каждый ужас того кошмара. Перед тем как обменяться клятвами, Майк вытянул свободную руку и смахнул непослушную прядь волос со лба Уилла. Жест был настолько интимным, таким привычно-супружеским, что кто-то из гостей тихо ахнул от умиления. Когда наступил момент обмена кольцами, их пальцы слегка дрожали, но не от страха, а от переизбытка чувств. Майк надевал кольцо на палец Уилла медленно, торжественно, словно совершал самый важный ритуал в своей жизни. Он задержал его руку в своих ладонях на секунду дольше необходимого, прижал к губам и поцеловал тыльную сторону ладони прямо над свежим золотым ободком. Это было обещание. Обещание защиты, тепла и бесконечного дома. И Уилл, наконец, отпустил последние щупальца кошмара. Он смотрел в глаза своему жениху, своего настоящего Майка - архитектора, который боялся пауков, смеялся над глупыми шутками и чьё самое страшное преступление - это пересолить суп. Он чувствовал, как его сердце расправляет крылья. Это была его реальность. Единственная и настоящая. Straight to Fall Именно в этот момент абсолютного, хрустального счастья, когда их души, казалось, уже сплелись воедино под ласковым солнцем, голос священника изменился. — ...перед лицом закона и вашей собственной совести, — прогремел голос, эхом ударивший по тишине. — Сознаётесь ли вы, Уилл Байерс, в том, что жестоко и предумышленно лишили жизни 12-летнюю Элизу Майлз? Улыбка замерла на губах Уилла. Звук стрекочущих кузнечиков, смех гостей, шелест листьев - всё растворилось в оглушительной, звенящей тишине. Он медленно, с трудом перевёл взгляд на Майка. — Майк?.. — его голос прозвучал крошечно, потерянно. — Что он сказал?.. Но Майк больше не улыбался. Он стоял неподвижно, всё так же глядя на Уилла, но взгляд его стал... стеклянным. Далеким. В тех самых, любимых глазах цвета тёплого шоколада что-то угасло, уступив место пустоте, которую Уилл видел только в кошмаре. На безупречно-белой, дорогой шерсти его свадебного пиджака, ровно в том месте, куда в кошмаре входил нож, появилось пятно. Сначала это была просто точка, влажное тёмное пятнышко. Но оно пульсировало и расползалось с пугающей, живой скоростью, впитываясь в ткань, превращаясь в багровый, безобразный цветок. — ...и 22-летнего Майкла Уилера? — голос был безжалостным молотом, забивающим гвоздь в крышку грома. — Майк! — закричал Уилл, хватая его за руки. Они были холодными. — Что происходит?! Ответь мне! Майк медленно, с трудом, как будто против чудовищной тяжести, поднял на него взгляд. В его зрачках Уилл увидел не ужас, а... глубокую, неизбывную грусть. И признание. — Ты уже всё сделал, любимый, — прошептал Майк, и его голос был эхом, доносящимся со дна колодца. — Ты уже освободил меня. А Теперь... проснись. И мир их совершенной, нежной свадьбы - беседка, цветы, застывшие гости - задрожал и пошёл трещинами, как зеркало, в которое бросили камень, обнажая за собой непроглядную, холодную тьму. .... Он лежал на спине, глядя в решётчатый потолок. Отблеск флуоресцентной лампы плясал в его мокрых глазах. Шум в ушах медленно стихал, уступая место другим звукам: приглушённым шагам за дверью, далёкому радио, собственному хриплому дыханию. — Он опять впал в транс, доктор, — прозвучал чей-то спокойный, профессиональный голос. Не бархатный, не любящий. Безличный. — Орал, что ему нужно на свадьбу, искал кого-то по имени Майк. Пытался вырваться. Уилл медленно повернул голову. В проёме двери, защищённой толстым стеклом с решёткой, стояли две фигуры в белых халатах. Одна - пожилая женщина с седыми волосами, собранными в строгий пучок, и умными, усталыми глазами за очками. Доктор. — Минут двадцать. Выкрикивал ещё… «Элиза», «прости», «нож». Обычный набор. Нож. Слово пронзило его, как электрический разряд. Уилл дёрнулся, пытаясь встать, но тело не слушалось. Его запястья и лодыжки были зафиксированы мягкими, но неразрывными ремнями. Он зашипел, заворочался, чувствуя, как паника, липкая и знакомая, снова поднимается к горлу. — МАЙК! — его крик сорвался, хриплый и разбитый. — ГДЕ ОН?! ОТПУСТИТЕ! МЫ ОПОЗДАЕМ! У НАС… У НАС СВАДЬБА! Слёзы хлынули градом. Он не плакал от боли. Он рыдал от потери. От того, что у него отняли самое светлое, самое настоящее. Его жениха. Его дом. Его жёлтые стены. Его спасение от кошмара. — Успокойтесь, мистер Байерс, — голос доктора был ровным и холодныи. — Вам ввели седативное. Сейчас станет легче. Легче не становилось. Становилось пусто. Лекарство текло по вене холодной змеёй, парализуя панику, но оставляя сознание на плаву - прозрачное, хрупкое, беззащитное перед воспоминаниями. Его перестали держать. Кто-то в халате осторожно ослабил ремни. Уилл не двигался. Он позволил медбратьям усадить себя на койку, прислонить к холодной стене. Он сидел, обхватив колени, и смотрел в одну точку на выщербленном полу. И тогда память, больше не сдерживаемая ни сном, ни лекарством, ни красивой сказкой, хлынула на него во всей своей неприкрытой чудовищности. Он почувствовал липкую землю того парка под коленями. Услышал свой собственный смех - наглый, пьяный, полный жестокого веселья. Увидел не лицо Элизы из сна, а её настоящие глаза - широко раскрытые от ужаса, полные слёз, умоляющие. Он почувствовал сопротивление её худенького тела, хруст ткани, а потом… а потом ничего, кроме глухой, всепоглощающей пустоты и липкой теплоты на руках. Потом следовали другие лица. Более размытые, но не менее реальные. Тот самый Майк Уилер - не Парфюмер, а обычный парень, которого он выследил в приступе паранойи, после того как начали исчезать его друзья. Обычный парень, которого он держал в своей квартире почти месяц неделю. Обычный парень, над которым он жестоко издевался,а тот в него влюбился. Уилл убил его. Он был не жертвой Парфюмера. Он был им. А потом… а потом начался настоящий ад. Ад одиночества, паранойи, безумия. Полиция, допросы, улики, которые он панически заметал. Давление. Страх. Голоса. Он начал видеть его - своего собственного, сконструированного демона. Парфюмера. Мстителя за Элизу, за всех, кого он уничтожил. Сначала это были просто тени, шепот из темноты. Потом - голос в голове. Потом - целые сценарии, сны наяву, такие яркие, что он начал путать их с реальностью. Он поверил в свою легенду о жертве. Его психика, чтобы не сломаться окончательно, создала целый параллельный мир плена и насилия, где он был не палачом, а страдальцем. И венцом этого безумия стал финальный, спасительный бред - Майк. Их свадьба. Любовь. Счастье. Никаких убийств. Первая мелодия из ТГК: viniliss Он сидел на койке, и слёз больше не было. Было только осознание. Холодное, безжалостное, тотальное. Он вспомнил всё. И все реальности наложились друг на друга, сплавились в одну чудовищную картину. Он - Уилл Байерс. Убийца девочки. Убийца парня по имени Майк. Он - Уилл Байерс. Пленник Парфюмера, который мстил ему и всем за причененную когда то боль. Уилл байерс, которого полюбил Парфюмер. Уилл Байерс, который который сам полюбил Парфюмера. И сам же лишил его жизни. Освободил. Он - Уилл Байерс. Жених Майка, архитектора, который боялся грозы. Все три - правда. И все три - ложь. За стеклом доктор и мед брата тихо о чем переговаривались. — И всё из-за этой девочки? Элизы? — тихо спросил медбрат, не отрывая взгляда. — Из-за чувства вины так сломаться... жутко. Доктор медленно подняла голову. Её взгляд, умный и выгоревший от тридцати лет работы в отделении для особо опасных пациентов с психическими расстройствами, скользнул по профилю Уилла, а затем устремился куда-то в пространство. — Чувство вины, дорогой мой— её голос был низким, без интонации, — подразумевает способность к раскаянию. Способность отличить добро от зла и сожалеть о содеянном. — Она сделала паузу, давая словам осесть. — Уилл Байерс убил 12-летнюю Элизу Майлз не в порыве гнева, не по неосторожности и не потому, что был сбит с толку. Он сделал это хладнокровно, с друзьями, для развлечения. Снял это на телефон. Когда его задержали в первый раз, он улыбался. Она перевела ледяной взгляд на медбрата. — Потом он убил Майкла Уилера. Парня, который просто проходил мимо в неподходящее время. Уилл поймал его, держал взапрети почти месяц,подвергал жестоким пыткам,а после убил. Не для того, чтобы замести следы. Он погряз в своей паранойи. В своём безумстве. В палате Уилл едва заметно вздрогнул, словно от далёкого эха. Его пальцы вцепились в ткань больничной пижамы. В памяти мелькнуло лицо - не девочки, а молодого парня с добрыми, ничего не подозревающими глазами, которые внезапно округлились от ужаса. Майк. Настоящий Майк. — У него не было тяжёлого детства, — продолжала доктор. — Не было насилия, зависимых родителей, травли. Средняя, небогатая, но вполне благополучная семья. Он хорошо учился. У него были друзья. — Она снова посмотрела на Уилла, и в её взгляде не было ни капли сострадания, только клиническое наблюдение. — Он просто... родился с пустотой там, где у других людей есть совесть. Некоторые рождаются без руки. Он родился без способности к эмпатии. Не психопат в классическом, аффективном смысле. Не социопат, выращенный средой. Это... чистая, беспримесная злая воля. Зло во плоти, которому для совершения ужаса не нужен ни мотив, ни цель. Ему достаточно было возможности и осознания своей безнаказанности. Медбрат невольно отступил на шаг от стекла, будто от исходящего от того диагноза холода. Уилл в палате медленно покачал головой, бормоча что-то неслышное себе под нос. Он спорил с голосом в своей голове? Или с голосом доктора? Доктор вздохнула, и этот выдох был полон профессиональной усталости. — А потом его психика, столкнувшись с давлением расследования, страхом разоблачения и, возможно, с первыми проблесками того, что его конструкция мира рушится - сама сломалась. Мозг, не выдержав противоречия между его внутренней пустотой и требованием общества иметь причины, создал эту... сложную шизоаффективную конструкцию. — Она постучала ручкой по планшету с диагнозом. — шизоаффективное расстройство на фоне глубокой психологической травмы и чувства вины. Бред преследования, переходящий в сложные конфабуляции со вторичной идентификацией с образом агрессора. Проще говоря, он создал себе внутреннего дьявола-мстителя, потому что его собственная, настоятельная злодейственность была для него самого слишком чудовищна, чтобы в неё поверить. Ему проще быть жертвой монстра, чем признать, что монстр — это он. Она замолчала, дав медбрату переварить. Тот смотрел на Уилла уже по-другому - не как на бедного безумца, а как на опасный, непонятный экспонат. — Так... каков прогноз? — наконец спросил медбрат. — Прогноз? — Доктор сняла очки и устало протёрла переносицу. — Он навсегда останется здесь. Не потому, что мы не можем вылечить бред. Мы можем приглушить голоса, подавить агрессию. Но мы не можем вставить туда совесть. Мы не можем заполнить ту пустоту, с которой он родился. Его тюрьма - не эти стены. Его тюрьма - это он сам. И выйти из неё невозможно. Уилл не слушал. Он смотрел в свою пустоту. Внутри него теперь не было ни зверя Парфюмера, ни испуганного пленника, ни счастливого жениха. Была тишина. Та самая тишина, которую он искал, вонзая воображаемый нож в воображаемого жениха. Тишина полного, окончательного одиночества. Он был заперт. Не в подвале с цепями. Не в доме с решётками на окнах. Он был заперт здесь. В этой белой комнате с мягкими стенами, которая навсегда станет его миром. Заперт в лабиринте собственного сознания, где каждый коридор ведёт к новой версии кошмара, а единственный выход - в объятия парня...призрака, которого он сам и создал, и уничтожил. Он медленно опустил голову на колени. Снаружи щёлкнул замок. Шаги затихли. Его оставили наедине. Наедине с призраком девочки, с тенью убитого парня, с эхом смеха жениха и с холодным, безмолвным знанием: сбежать отсюда невозможно. Потому что тюрьма - это он сам. И его зверь, и его надзиратель, и его единственный сокамерник - навсегда.