Парфюмер

Страх. Он был спутником Майка. Холодный, липкий, парализующий страх перед отцом. Он не просто заставлял подчиняться - он вплавлял волю в осколки, заставлял собственными руками совершать грязные, мерзкие поступки, предавая себя с каждым разом. Ненависть. Она жила в нём всегда. Тлела где-то в самой глубине, под толстым слоем ледяного ужаса. Не смела показаться, не находила выхода. Она была тихим, ядовитым подземным источником, разъедающим почву изнутри. И однажды чаша переполнилась. Ненависть вытеснила страх. Не просто заняла его место - она взорвалась, превратившись в чистое, обжигающее топливо. В единственный смысл и двигатель. Несправедливость. Её Майк ощущал особо остро. Мир был извращенно, чудовищно несправедлив. Почему он должен был жить в аду, ежедневно умирая от унижения и боли, пока его отец и те жестокие твари, что его окружали, купались в деньгах, похоти и безнаказанной власти? Почему его светлая, добрая мать была стёрта с лица земли, а эти ублюдки продолжали дышать, наслаждаясь жизнью? Они что, и вправду мнили себя богами? Думали, что им всё дозволено? Что такие, как Майк, - всего лишь расходный материал, безгласная плоть для их утех? Лишь потому, что он слабее? Лишь потому, что не смел? .... Дверь распахнулась без стука. — Щенок, — голос отца резал воздух, как лезвие. Он вошёл. Руки, как всегда, заложены за спину, подбородок высокомерно вздёрнут. Его взгляд скользнул по Майку - бесстрастный, оценивающий взгляд на вещь. Мерзко. До тошноты. Майк медленно поднялся с кровати. В его движениях не было привычной дрожи, не было потупленного взгляда затравленного зверька. Была странная, зловещая плавность. Он подошёл вплотную и из кармана достал маленький флакон, протягивая отцу. В глазах Тома вспыхнуло брезгливое отвращение. Он не взял флакон - он резко, с силой выбил его из пальцев сына. Стеклянный пузырёк со лязгом отлетел в стену, разбившись вдребезги. Майк медленно перевёл взгляд с отца на блестящие осколки, а затем обратно. Его глаза были пусты, как заброшенный колодец. В них не осталось ни страха, ни надежды. Только холодная, бездонная тишина. — Я тебя предупреждал, не позорь себя этой дрянью. Недостойное занятие, — Том брезгливо отряхнул ладонь и уже собирался развернуться, чтобы уйти. Но тихий, ровный голос остановил его, вонзившись в спину ледяной иглой. — А то, чем занимаешься ты, отец, - достойно? Ты считаешь это праведным делом? Том замер, а затем медленно повернулся к нему. В его глазах закипала ярость, знакомая, всесокрушающая. Он нервным жестом зачесал волосы и в два шага сократил расстояние, впиваясь мощными пальцами в грубую ткань футболки Майка, сдёргивая его с места. — Что ты...? — прошипел он, и его дыхание, пахнущее дорогим виски и сигарами, обожгло лицо Майка. Они замерли в немом противостоянии. Отец ждал привычного отступления, трепета, мольбы в глазах. Но не дождался. В глазах сына он увидел лишь своё отражение, искажённое безграничным презрением. — Тебе нечего ответить, — констатировал Майк, и его голос не дрогнул. — Тебе и всему вашему гнилому миру нет оправдания. Я вас всех ненавижу. Резкий, короткий удар. Том даже не успел понять. Не ожидал. Он лишь почувствовал странный, глухой толчок в животе, а затем - жгучую, разрывающую всё внутри боль. Майк всадил ему нож под рёбра. До упора. Он крепко, обеими руками держался за рукоятку, глядя прямо в глаза отца. Том попытался перехватить его запястья, пальцы скользили, силы стремительно утекали вместе с теплотой, растекавшейся по рубашке. Майк с хрустом вывернул нож и ударил снова. Тяжело, методично. Отца вырвало кровью. Глухое кряхтение, хриплый кашель, алые брызги на паркете. — Мне так жаль, что я твой сын, — прошептал Майк, и в его голосе впервые прорвалась трещина. — И бесконечно жаль, что моя мама… что она когда-то полюбила тебя. При мысли о ней, о её доброй улыбке, которую стёр с лица этот монстр, по щекам Майка покатились горячие слёзы. Они смешивались с холодным потом на его лице. Отец отобрал у него всё. Всё. С последним усилием он выдернул нож. Том рухнул на пол, захлёбываясь, держась за вспоротый живот. Но даже сейчас, на пороге небытия, в его замутняющемся взгляде не было ничего, кроме лютой злобы и омерзения к собственному отпрыску. — Ты… кхе-кх… никто… — прохрипел он, пуская пузыри кровавой пены. — От… Лилит… Я… никогда не хотел…Тебя… Жалкая дура… — Его тело скрючилось от спазма. — Вырос… чтобы… сдохнуть… Майк не дал ему договорить. Последний удар был быстрым и точным - в горло, чтобы навсегда остановить этот голос, эти слова, этот яд. Хриплый звук, последний судорожный вздох - и смерть застыла в отцовских глазах, замораживая в них вечную злобу. Майк разжал пальцы. Нож с глухим стуком упал на пол рядом с бездыханным телом. Ему не было жалко. Не было страха. Не было даже торжества. Было лишь огромное, всепоглощающее облегчение. Тишина. Впервые в жизни - полная, оглушительная тишина, в которой не звучал голос страха. Клетка рухнула. .... Дверь приоткрылась, и Сэм вышел, тихо прикрыв её за собой. Его лицо было уставшим и сосредоточенным. Майк, сидевший на корточках у стены, резко вскочил. Он подлетел к Сэму, едва не потеряв равновесие. Ноги подкашивались, заплетаясь, руки мелко и беспорядочно дрожали. Глаза были выплаканы, они были красными от лопнувших капилляров — Он… жив? — вырвалось у него шёпотом, хриплым и сорванным. В ответ лишь тягостное молчание. Сэм смотрел на него своим проницательным, аналитическим взглядом. Он видел всё: заплаканные, опухшие глаза, взлохмаченные волосы, блестящую мокрую дорожку на щеке, до крови закушенные, потрескавшиеся губы. Даже ресницы Майка мелко вздрагивали, выдавая неконтролируемую дрожь, идущую изнутри. Сэм медленно снял очки и устало, с огромным напряжением протёр переносицу. Это движение, полное безысходной усталости, было страшнее любого крика. Терпение Майка лопнуло. Всё, что копилось в нём - страх, отчаяние, безумная, невозможная надежда - вырвалось наружу в одном срывающемся, хриплом вопле. — Он жив?! — в этих двух словах были и мольба, и отчаянная надежда, и ужас перед ответом, который он уже читал на лице Сэма. — Я поражаюсь везучести этого парня, — Сэм произнёс это тихо, больше себе, чем Майку. — Сколько раз он уже уходил от смерти? — Он покачал головой, и на его губах мелькнула усталая, горькая улыбка. Затем он посмотрел прямо на Майка, и его взгляд стал твёрже. — Но я вот что не могу понять… Почему ты жалеешь того, кто окончательно сломал тебя? Майк, не будь глупцом… — Он хлопнул его по плечу, жест был одновременно и грубым, и странно сочувствующим. Не сказав больше ни слова, Сэм развернулся и скрылся за дверью, тихо щёлкнув замком. Майк остался стоять в пустом коридоре, уставившись на захлопнувшуюся дверь. Слова Сэма, брошенные как приговор, не утешили, а вскрыли новую, ещё более гнойную рану. Волна боли и острого, тошнотворного отвращения накатила на него, заставив согнуться. Почему? Почему он жалеет? Почему он любит? Почему в его изуродованной душе до сих пор теплится эта ядовитая искра к тому, кто разрушил его жизнь? Почему она вообще зародилась в нем? К тому, кто сделал его таким - монстром. Почему он боится его смерти, когда сам годами вынашивал эти мечты, лелеял их как единственное спасение? Жизнь снова сыграла с ним злую шутку. Она отняла у него даже право на чистое, однозначное освобождение. Она заставила его страдать до самого конца .... Сэм перенес Уилла в свою комнату. Лицо его было бледным. Он потерял не мало крови, поэтому пришлось делать переливание. Благо, была его группа крови. На самом деле Сэм думал о том, что бы убить его. Он мог ничего не делать, Уилл бы умер. Но имел ли он на это право? Нет. Майк бы не вынес этого, он был покончил с собой. Сэм был в этом уверен. Ему было глубоко жаль своего племянника. Он страдал все детство. Страдает сейчас. Ничто не могло утешить его боль, с которой он жил изо дня в день. Его лишили двух самых близких людей. Двух путеводных звёзд, что не давали ему заблудиться в самом себе. Только они удерживали его от тьмы, не давали ненависти захватить его разум. Но у него их забрали. Майк погряз в своём безумии. А сейчас, на этой кровати лежит причина того, из-за чего Майк больше не жил. Существовал. Существовал ради одной чудовищной цели. Сэм во многом винил себя. Если бы он тогда не был трусом, не испугался брата - все было бы иначе. Лилит была бы жива. Майк бы был нормальным человеком. Своей трусостью он сгубил двоих человек. Он никогда не сможет искупить своей вины перед Майком. .... «Отпустите меня, пожалуйста!» - кричала девочка, пытаясь вырваться из цепких рук парня. Голос был пронзительный, полный животного ужаса, и он вонзился в мозг, как заноза. Уилл распахнул глаза, задыхаясь. Сердце колотилось о ребра, словно пытаясь вырваться наружу. Что это было? Не сон… Это было похоже на воспоминание. Яркое, обрывочное, но от этого еще более пугающее. Его руки инстинктивно сжались в кулаки, и острая боль в запястьях вернула его к реальности. Он медленно осмотрелся. Все та же комната. Бордовые стены, давящие, как запекшаяся кровь. Белый, слишком чистый потолок. Хрустальная люстра. Его взгляд упал на руки. Запястья были аккуратно забинтованы. Белые бинты - символ его поражения, его плена. Его успели спасти. Майк даже так не отпустил его. Отчаяние, густое и липкое, как смола, разлилось по груди, сжало горло. Он не смог уйти. Он остался жить. Теперь Майк никогда не спустит с него глаз. Закроет все окна, спрячет все острые предметы, превратит его существование в тщательно охраняемую клетку. Мысль об этом была невыносима. Из угла комнаты, из сгустившейся там тени, вышла фигура. Уилл резко дернулся, отшатнувшись к изголовью, но тут же узнал силуэт. Майк. Он все время был здесь? Наблюдал? Сторожил? Возле кровати стоял стул. Майк медленно опустился на него, сгорбившись, уперся локтями в колени и спрятал лицо в ладонях. Потом поднял голову. Они смотрели друг на друга молча, и тишина между ними гудела, как натянутая струна. Каждый носил в себе бурлящий ад, но состав этого ада был разным. Тишину, наконец, прервал Уилл. Голос его был хриплым, слабым, лишенным всякой энергии. — Почему?.. — прошептал он. — Зачем ты спас меня? Я так хотел… Я так хотел закончить это… Майк напряг челюсть, сухожилия на шее выступили. Он сцепил руки так крепко, что костяшки побелели. Дышал он тяжело, с присвистом. — Потому что я… — голос Майка сорвался, он сглотнул ком в горле. — Потому что я люблю тебя. Слово «люблю» ударило Уилла, как пощечина. Он зажмурился, будто от физической боли, и резко, с судорожным всхлипом, вдохнул. Потом уставился в потолок и слова полились из него потоком, который уже было не остановить. — Чем больше я здесь находился, тем сильнее во мне просыпалось что-то… темное. Какая-то чужая сторона. Как будто что-то давно забытое, похороненное на самой глубине, начало шевелиться. — Майк слушал, не двигаясь, но его взгляд постепенно каменел, наполняясь старой, запекшейся ненавистью. Уилл не видел этого. — Чем больше я был рядом с тобой, тем больше я начинал… понимать тебя. Жалеть тебя. Проникаться к тебе… — он замолчал, нервно закусив внутреннюю сторону щеки до боли. — Я понял, что… что начинаю любить тебя. Я понял, что становлюсь таким же. Но я не хотел! Не хотел становиться монстром! Не хотел любить монстра! Я решил, что лучше умру, чем позволю этим чувствам вырасти. Лучше умру, чем признаю, что мы… одно и то же. Radiohead - Exit Music (For a Film) Наконец он перевел взгляд на Майка. Тот, все так же сцепив руки, смотрел в пол, лицо было искажено внутренней борьбой. Уилл отвернулся. Он не ждал ответа. Ему уже было все равно. Пустота внутри была надежней любой стены. — Мой отец торговал мной, — голос Майка прозвучал тихо, мертво-ровно, и от этих слов внутренности Уилла сковал лед. Он замер, перестав дышать. — С пяти лет. Меня подкладывали под разных ублюдков, заставляли делать… отвратительные вещи. Мама ничего не знала. Мне запретили говорить, потому что… — Майк резко, с дрожью, вдохнул. — Потому что тогда ее убьют. Но она узнала. Как-то раз, я сидел у себя в комнате… отец продал меня сразу четверым. Я просто лежал, плакал, было очень больно. Я чувствовал, как меня тошнит от собственного тела. Даже когда они уходили, я все еще чувствовал их прикосновения, их запах… — он с силой провел руками по лицу, словно пытаясь стереть память. Уилл не понимал, что он чувствует. Это была не просто жалость. Это было что-то глубже, страшнее - мучительное, болезненное со-причастие чужой агонии. К своему ужасу, он начинал понимать Майка все сильнее. Каждый его излом, каждую жестокость - он видел теперь не причину, а исток. — Маму убили на моих глазах. Отец заставлял смотреть, как трое животных насилуют ее, а потом душат. Даже когда она умерла, они не остановились… Потом принялись за меня. — Глаза Майка стали стеклянными, он смотрел куда-то сквозь стены. — Через две недели я убил отца. Просто взял кухонный нож. В тот день, когда умерла мама, во мне что-то щелкнуло. Весь страх исчез. Осталась только ненависть,а после неё - пустота. С каждым словом внутри Уилла словно рвалась какая-то тетива. Его собственная боль, его отчаяние - все это вдруг показалось мелким, ничтожным на фоне этой многолетней тьмы. Ему дико, безумно захотелось обнять Майка. Не как жертва - как соучастник, как тот, кто случайно прикоснулся к краю его бездны и ощутил ее холод. — Мне было двенадцать. После этого Сэм оформил опеку. Четыре года я был призраком. Внутри - черная дыра. Пока я не встретил Элизу. — При этом имени голос Майка на мгновение смягчился, в нем мелькнуло что-то хрупкое, почти теплое. — Она стала мне сестрой. Я снова начал что-то чувствовать. Хотел оформить над ней опеку, но нужно было лишить прав ее пьяных родичей. Процесс затягивался. А встретил я ее случайно. На площадке сидела девочка, плакала. Я не мог пройти мимо, видя слезы ребенка. Одного, ночью. Я подошел к ней, — продолжал Майк, его голос дрожал от воспоминаний. — Она выглядела такой потерянной, такой одинокой. Я не знал, что сказать, но просто сел рядом и стал молчать. И вдруг она посмотрела на меня своими большими глазами, полными слез. В тот момент я понял, что не могу позволить ей страдать так же, как страдал я. Я хотел защитить её, дать ей то, чего мне не хватало. Я начал заботиться о ней. Я делал всё возможное, чтобы она была в безопасности. Но с каждым днем страх возвращался. Я боялся, что когда-нибудь её тоже заберут у меня. Я не хотел повторения своего прошлого. Ее родителям было плевать на неё. Вечно срались из-за всякой чуши, забывали что у них есть дочь. Я заботился о ней, как старший брат. Старался по максимуму уберечь. Подарил ей щенка, Альдена. Он был, как частичка тепла, которое я мог ей дать. Но... Даже её у меня отняли. Повисло молчание, густое и тягучее. Потом Майк медленно поднял на Уилла глаза. И эти глаза были нечеловечески холодны. В них не осталось ничего, кроме ледяной, выверенной ненависти. — Ты ведь не помнишь свою жизнь до семнадцати, так? — спросил Майк, и его голос прозвучал как скрежет металла. От этого вопроса по спине Уилла пробежали мурашки. В мозгу, словно откликаясь на что-то, заныла тупая боль. Стали всплывать обрывки: дикий смех, чей-то крик, чувство всемогущества, от которого теперь тошнило… — Откуда ты знаешь… — начал Уилл, но Майк перебил его тяжелым, сдавленным ревом. — ЗАТКНИСЬ! — По его щекам, вопреки ледяному тону, потекли слезы. В его взгляде бушевала буря: ненависть к Уиллу, кипевшая годами, и яростная, сжигающая ненависть к самому себе - за предательство, за слабость. — Ночью 19 апреля 2022 года Элизу нашли мертвой. Четверо подростков изнасиловали ее, перерезали ей горло, отрезали волосы. Все снимали на телефон. Эндрю Янг, Джеймс Бейкер, Филип Тернер… Уилл Байерс. Ты был главным. Ты все это придумал. — Что за бред?! — выдохнул Уилл, отшатываясь. Его мир рушился, перемалываясь в мелкую крошку. — Я… я бы никогда… Это неправда! Но где-то в самых потаенных глубинах, за барьером амнезии, что-то зловещее и знакомое отозвалось. Чувство власти. Презрение к чужой боли. Он почувствовал приступ тошноты. Майк, не слушая, продолжал, и каждое слово было как удар ножом: — Всех, кого я убивал, были гнилью. Все они были монстрами куда хуже меня. Но вы… вы были детьми. И вы сделали это. Я сделал так, чтобы вас не посадили. Я хотел убить вас сам. Каждого из твоих друзей нашли с такими ранами, что даже патологоанатомы смотрели на них в ужасе. Я заставил их почувствовать то, что чувствовала она. Но главной целью был ты. Ты - вожак. Ты превратился в параноика, боялся собственной тени. Знал, что тебя ждет тоже самое, что и твоих дружков. Я уже почти добрался до тебя, но произошел несчастный случай. Твое такси попало в ужасную автокатастрофу. Водитель умер. Ты выжил, но полностью потерял память. Тебе было семнадцать. — Майк горько усмехнулся. — Я отложил месть. Решил, что будет интереснее, если ты заново полюбишь жизнь… чтобы потом отнять ее. Три года я наблюдал за тобой. За эти три года я убил много других ублюдков. Порой я спрашивал себя - имею ли я право? Да. У меня не было права. Но его не было и у них. Для каждой жертвы - свой аромат. Первым был Джеймс, один из твоих друзей. На вид чудесный, добрый парень, но каков он был внутри...? Основа - гниющие фрукты, нота грязи и… жженого сахара. Сладость, маскирующая гниль. Пока не поднесешь нос близко. Прямо как он. — Нет… — Уилл мотал головой, словно пытаясь отогнать голос, нашептывающий страшную правду. — Нет, нет, нет… — Он сжал голову руками, будто боялся, что она сейчас разорвется. Внутри все кричало. Образ невинной девочки, плачущий ребенок из его сна. Элиза? Это была она? Искаженные ужасом лица - все смешалось с его собственным лицом, улыбающимся, жестоким. Он увидел себя со стороны - монстра, насильника, убийцу. И это видение было невыносимо. Сдавленный стон вырвался из его груди, перешедший в истерические, захлебывающиеся рыдания. Он плакал о той девочке. О Майке. О себе - том, прежнем, и том, нынешнем. Он был и жертвой, и палачом в одном лице. Майк, выговорив все, сидел, уставившись в одну точку, и по его лицу беззвучно текли слезы. Правда, наконец, вышла на свет. И она сожгла их обоих. Тихо, беззвучно ступая, Майк пересел со стула на край кровати. Он медленно, почти робко, протянул руку и накрыл своей ладонью сжатую в кулак, дрожащую кисть Уилла. — Уилл, — его голос был измотан до дна, хриплый от слез. — Мы оба монстры. Но меня… меня создал ты. Я ненавижу себя. Ненавижу за каждый миг, когда смотрел на тебя и видел не того ублюдка из прошлого, а испуганного, сломанного парня, который искал хоть каплю тепла. Я ненавижу себя за то, что полюбил твое притворство, а потом полюбил и ту пустоту, что осталась после него. Полюбил человека, к которому годами копилась ненависть. Это невозможно принять. Ни тебе. Ни мне. Уилл не отдернул руки. Его рыдания постепенно стихли, сменившись глухой, всепоглощающей внутренней дрожью. Он поднял опухшие, покрасневшие глаза на Майка. В них не было ни оправданий, ни страха перед наказанием. Только бесконечная, вселенская усталость и осознание неразрешимой муки. Они были связаны теперь не только цепью насильника и жертвы. Они были связаны кровью невинной девочки, болью, которую невозможно искупить, и невозможной, отравленной любовью, проросшей на этой выжженной земле. Они были друг для друга и тюрьмой, и единственным прибежищем. И выхода из этой комнаты, из этой правды, для них не существовало.