Рентгеновские двойные

      Что произошло двадцать восьмого сентября тысяча восемьсот шестьдесят четвёртого года? О, позвольте! На эту тему я готова разговаривать часами — очень уж она меня увлекает. В тот день в Лондоне была учреждена первая массовая международная организация рабочего класса, названная конгрессом Соединённых штатов труда. Участие в его создании приняли около двух тысяч человек. Конечно же, я тоже была там: слишком доверчивая, хрупкая и неокрепшая. Стал бы кто винить меня в этой неопытности? В мир я пришла лишь немногим ранее: двадцать третьего мая тысяча восемьсот шестьдесят третьего года.       Уверяю вас, во мне нет ни малейшего желания объяснять, как же так получилось. К тому же, вы ведь не думаете, что младенца взяли бы на столь важное для единственного верного в мире учения событие? Вот только отмечу, не скрывая при этом сожаления: свою нелепую наивность мне удавалось сохранять на протяжении непростительно долгого времени. Сейчас я понимаю, что должна быть благодарна судьбе. Она предпочла открыть мне глаза на настоящее положение дел, не дожидаясь моей готовности к этому.       С двадцать пятого по двадцать девятое сентября тысяча восемьсот шестьдесят пятого года длилась Лондонская конференция. Именно тогда отец моей сути — Карл Маркс — предложил более благозвучное название организации. Так появился он — Первый Интернационал.       Я должна прояснить ситуацию? Причину, по которой отцом моей сути назван Карл Маркс? Конечно же, я существую благодаря существованию марксизма. Отцом же моим настоящим по праву считается Фердинанд Иоганн Готлиб Лассаль. Именно от него я получила фамилию и физическую оболочку. Моё второе имя — Софи — даровали мне в честь его знакомой графини. Основным же именем я обзавелась без видимых на то причин: сравнение с цветком показалось кому-то приемлемым, вот и всё.       В любом случае, политическая карьера моего создателя была трагически прервана, когда ему не исполнилось и сорока лет. Столь короткий срок — песчинка в неумолимом течении времени, прозванном историей человечества. Погиб он почти сразу же после основания меня.       Хотели бы вы узнать, как умер мой настоящий отец? Даже если нет, я всё равно расскажу об этом. Фердинанд Лассаль нашёл свою погибель в любви. Он был убит в дуэли после спора о молодой женщине, на которой хотел жениться. Смертельное ранение в живот ублажило его тремя днями нахождения в страшной агонии. После этого он канул в небытие. Отдать должное за его заслуги перед отечеством удалось благодаря прощальному подарку — прелестному местечку в земле кладбища Бреслау.       Кажется, вы подумали, что участь столь важного человека могла бы заставить меня сторониться любви? К счастью, любовь и так не была предусловлена нам природой. С самого начала в моём чёрством сердце было место лишь для Германии и её народа.       Пожалуй, я немного отошла от темы. Мы остановились на Лондонской конференции? Чудно. Первоначальной моей целью был рассказ о крайне забавных событиях, свидетельницей которых мне довелось стать. Но ведь не могла я не углубиться в историю своей партии, верно?              Ещё совсем недавно в нашем разговоре всплыла тема любви. Она, разумеется, и стала главным катализатором всего произошедшего. Знаете ли, олицетворения стран, в отличие от нас, всё ещё уязвимы перед проклятием столь опрометчивого порыва души.       Зачем же мне нужно было упоминать Первый Интернационал? Дело в том, что именно из-за его деятельности я и оказалась не в том месте и не в то время.       В октябре тысяча восемьсот шестьдесят пятого года, сразу после Лондонской конференции… Эта история и получила своё начало.

***

      Небо, закопченное дымом фабричных труб, сливалось с окружающей серостью улиц. Густой смог привычно снижал видимость. Солнце начинало садиться, и остаток осеннего дневного тепла исчезал вслед за ним. Я взглянула на часы. Семи ещё нет. Без четверти.       Славно, ведь я всё ещё не опаздывала на встречу. Незаметно оттягивать неизбежное мне удавалось профессионально. Жаль, что умение это порождало лишь спешку и ничего более.       И зачем я могла понадобиться олицетворению последователей Прудона? Он не наговорился за время конференции? В это едва ли верилось. Забавно, но факт: Интернационал, только-только сформированный и не успевший ещё провести ни одного конгресса, уже разрывался от внутренних противоречий. И вовсе не секрет, что мои интересы шли вразрез с интересами этого француза. Перспективы предстоящей беседы не радовали.       Я застыла, осматривая заведение, адрес которого был указан в злосчастном приглашении. Тихо рассмеялась, прежде чем зайти внутрь; вывеска гласила: «Rules». Иронично.              Интерьер, на первый взгляд, ничем не отличался от интерьера любых других английских заведений этого времени. Разве что все поверхности блестели от чистоты — удивительное состояние для устричного бара.       Других посетителей не было.       — Мисс Лассаль? — Из ниоткуда возник кельнер. — Пройдёмте. Молодой господин присоединится к вам позже.       Я села за столик, отгороженный от основного пространства небольшой причудливой перегородкой. Никаких практических функций она не выполняла: легко можно было видеть, что происходит на другой стороне. Большое «окно» без стекла лишь играло роль дополнительной поверхности для мраморной статуи. Очерк ампирной моды оказался несколько внезапным.       Кельнер принёс вино. Не встретив возражения, он разлил его по бокалам. После этого протянул записку и поспешил удалиться.       Придвинула бумагу к себе, развернула. Читаю.

Настоятельно рекомендую насладиться благородным напитком моей Родины. Мне действительно жаль, что я не смогу присоединиться к тебе сегодня. Это представление предназначено для одного зрителя. Впрочем, не удивляйся, если придётся стать его непосредственным участником. Хорошего вечера, дорогая «единомышленница». Надеюсь, он станет для тебя последним.

Искренне не твой коллега Прудон;

«К критике политической экономии» — бред сумасшедшего.

      Застыла с поднесённым к губам вином.       Двери заведения вновь открылись. От ауры одного из вошедших перехватило дыхание. Глаза начали слезиться.       Что в столь затхлом месте забыл олицетворение. Чёртовой. Империи!       Неосознанно вжалась в кресло, пытаясь спрятаться за ничем не помогающей перегородкой. Казалось, что сердце пыталось вырваться из грудной клетки.       Из-за стоящего в ушах звона я даже не сразу заметила, что мне посчастливилось остаться незамеченной. Зажала себе рот, чтобы не выдать ненароком шумного вздоха. В другой руке дрожал бокал.       Сквозь отступающее оцепенение послышался ожесточённый спор.       — Вы, папаша, с отвратительной точностью выбираете те места, от которых воротит всё моё существо.       — Если тебя от чего и воротит, то только от количества опиума в желудке. Порождение дьявола! Казалось, что капля европейской крови должна была сделать тебя умнее той бесполезной желтокожей. А ведёшься на ту же отраву.       — Конечно, во всём виноват опиум, а не отвратительная компания... — Прозвучал раздражённый смешок.       Раздался скрип стульев. Пришедшие расположились за столиком, что стоял вплотную к никчёмной перегородке. Донёсся смолянистый, сладковато-цветочный аромат. Уникальный запах наркотика тяжело было спутать с чем-то другим...       — Я всё же надеюсь услышать объяснения. По какой причине мы встретились в этом захолустье? Думал, что ты проявишь хоть каплю уважения к моим предпочтениям.       — Семья хозяина этого заведения поболее века владеет на редкость восхитительными охотничьими угодьями.       — О, как я мог забыть о традиционных развлечениях британской аристократии... И что же, «Ваше Императорское Высочество», вы действительно каждый раз снисходите к месту, где трапезничают бедняки? — Говорящий так громко и так внезапно рассмеялся, что я вздрогнула всем телом.              Вино выплеснулось из бокала. Мне оставалось лишь наблюдать за тем, как оно расплывается по одежде красным пятном. Отчего-то стало мерзко.       Смех прекратился. Причём так же неожиданно, как и начался. Учитывая, что именно от этой персоны разило опиумом, резкую смену настроения легко было трактовать. Пришедшая на смену веселью меланхолия ничуть не успокаивала и, судя по всему, ситуацию в разговоре не меняла.       Я осмелилась повернуть голову. Всё же, если сегодняшний вечер был мне последним, хотелось хотя бы видеть происходящее. Двое мужчин продолжали спор. Один из имел вид крайне неопрятный и измученный.       — Семейство Рулов удостаивается подобной чести не часто.       — Чести? Ты сейчас всерьёз? До сих пор считаешь, что можешь влиять хоть на что-то в этом мире? Что на самом деле значит твой титул среди людей, а не среди таких же, как ты?       — Роберт.       — О, так мы теперь обращаемся друг к другу по именам? Замечательно, Артур. Где же твой Круглый стол и верные рыцари?       — Забываешь своё место, Франклин. Уж не тебе шутить над британским эпосом.       — Я давно уже не твоя колония. Кроме того, тебе, бедняжке, отшибло память ещё после Первой Войны за Независимость. Так грустно, что ты теперь не имеешь никаких проверенных методов воздействия на меня... Я прямо-таки готов расплакаться.       Отвратительно. И как только этот француз смог придумать столь изощрённую пытку? Сколько ещё придётся тешить себя надеждой на волшебное спасение? Подслушанное не было предназначено для чужих ушей. К скольким же международным скандалам это могло привести...       Однако мне всё же пришлось продолжить непреднамеренный шпионаж. Тяжело не услышать то, что было сказано на расстоянии вытянутой от тебя руки.       — Ладно, «разговоры о погоде» наскучили нам обоим. Ты ведь позвал меня, чтобы обсудить что-то важное касательно твоего недавнего позора. Если упадёшь на колени и станешь молить о прощении — обещаю, что подумаю над тем, чтобы тебя простить... — С этими словами молодой человек встал... И перепрыгнул через барную стойку, после чего принялся шариться в поисках чего-то.       — Не было никакого «позора». Бога ради, чем ты занят?       — Говоришь, что позора не было? — Названный «Робертом» повертелся, что позволило рассмотреть его внимательнее. Тёмный костюм ему не подходил, а бордовый пиджак вовсе ощущался инородно. Светлые волосы были в полнейшем беспорядке и, очевидно, нуждались в стрижке: подобная длина среди представителей его пола уже считалась вульгарной. — А как же ошибочная позиция в Гражданской Войне? — Он продолжал ощупывать полки. — Готов поспорить, что тебя перекривило после новости о поражении Конфедерации.       — Британская империя сохраняла официальный нейтралитет... — Дальнейшее высказывание было прервано громким возгласом.       — Нашёл, ну наконец-то! — Мужчина потряс бутылкой виски. — Всё же есть в этом месте своя прелесть... Будь добр, помолчи. И без того голова разболелась. — Он припал губами к алкоголю, не стесняясь пить из горла.       Названный «Артуром» шумно выдохнул, но недовольства по поводу непристойного поведения не высказал. Осознал, что это бессмысленно.       — Нейтралитет-       — Тихо. Я думаю.       Звук громких глотков повторился. После этого бутылку с характерным стуком ударили о стол. В следующий миг стекло разлетелось вдребезги, а один из осколков угодил прямо в щёку собеседнику разбушевавшегося. Вот только тот даже не дёрнулся: только направил грозный взгляд, выражающий глубочайшее презрение.       «Роберт» тяжело дышал, глядя в пустоту. Глаза его выражали вовсе не лёгкое безумие. Белые перчатки постепенно становились алыми от крови — часть острых кусков стекла осталась в его руках.       — Нейтралитет не мешал твоей стране продавать Конфедерации оружие и военные корабли. Алабамский вопрос не разрешён. К тому же, с точки зрения морали ты уж точно не склонялся в мою сторону.       — Лучшее, что ты мог сделать для страны — сдохнуть и уступить место Конфедерации.       Захотелось крикнуть: «лучшее, что ты мог сделать прямо сейчас — промолчать, der Schwanzlutscher!».       Оскорблённый опасным шагом двинулся обратно. От его прежней меланхоличной непринуждённости не осталось и следа. Курильщик опиума пусть и не обладал зловещей аурой империи, но выглядел сейчас на редкость устрашающе.       Желание сбежать и отчаяние от невозможности это сделать росли с каждым мгновением пребывания здесь.       — Считаешь себя главным поклонником рабства? Мне почему-то казалось, что у тебя оно было отменено ещё в тридцать третьем.       — Ты знаешь о моём отношении к акту.       — Тем более, что его добросовестного выполнения мы и не дождёмся... — Мужчина схватил с сервированного стола один из ножей. Начал вертеть его в руках, с напускной скукой рассматривая резную рукоятку. — Высший европейский свет насквозь пропитан лицемерием. Российская империя для вас — дикарь, ведь его император отменил крепостничество лишь четыре года тому назад... Сами вы по какой-то причине не стремитесь к освобождению несчастных и обездоленных. Вся Африка поделена на ваши колонии-       — Во-первых, не говори о «бессердечности» колониализма, когда сам заглядываешься на испанские Кубу и Филиппины. Во-вторых, раз уж мы заговорили об Африке, не забывай про Либерию.       — Про Либерию я помню, а вот тебе о ней думать незачем. Эта страна находится под фактическим протекторатом Соединённых Штатов, что не имеет ничего общего с колониальным гнётом-       — В-третьих, к моему и твоему сожалению, Романова я уважаю. И знаю его дольше, чем знаешь его ты.       — К чему это ты клонишь? — В последующих его движениях читалось неподдельное напряжение.       — Думаешь, Николай продолжит относиться к тебе, как к равному, когда увидит подлинное уродство твоего лица? Все эти следы, что выглядят как грязевые разводы?       Слова эти были последней каплей. В ту же секунду заведение наполнил оглушительный грохот, сопровождаемый звуком бьющейся посуды. Охваченный яростью «Роберт» взобрался на стол, чтобы как можно скорее добраться до «Артура». Рухнули несколько стульев.       Я в ужасе зажмурилась. А когда открыла глаза, увидела, что курильщик опиума теперь прижимал нож к горлу Империи, над которой никогда не заходит солнце. А ведь представлялось, что любой, кто подумал бы о подобной наглости, тут же превратился бы в горстку пепла.       — Что, я совсем не внушаю тебе страха? — Смельчак с горькой усмешкой передвинул нож ближе к чужой артерии.       — Было бы, чего бояться. Убить ты меня не способен. А в случае, если всё же решишься наброситься... Тебе придётся столкнуться с мощью британского флота, заточённой в этом теле. И для кого из нас подобный исход будет более травматичным?       Как только ему удавалось сохранять ледяное спокойствие?       — Ненавижу, когда ты прав. — Мужчина нехотя отслонился, бессильно оседая прямо на стол. — Иногда я мечтаю о таком оружии, что заставило бы тебя усомниться в своей правоте. Сильнее, чем британский флот, страшнее, чем любая армия...       — Закончил предаваться мечтаниям?       — Нет... Нет! Дай мне закончить! — Он начал срываться на крик. — Я ненавижу, ненавижу всё это! Почему все предпочитают этого не замечать? Мы лишь заложники действий людей! Насколько же анафемское проклятье — бессмертие, где твои решения не имеют смысла? Господь! Сначала они режут друг друга, но потом всё равно избирают президентом представителя Демократической партии!       Чужая исповедь была прервана звуком открывающейся двери. Кельнер нерешительно заглянул внутрь.       — Я лишь хотел сообщить Вашему Императорскому Высочеству, что его лошадь готова, и он может приступить к охоте.       «Артур» устало потёр виски.       — Слезай, Роберт. Достаточно. Не понимаю, что за несвязный бред ты несёшь. — Роберт подчинился, усевшись обратно на стул. Теперь он весь сгорбился, будто стараясь уменьшиться в размерах. — Я заранее договорился с сэром Джексоном о встрече. Всё, что требуется, я обсужу с ним. С тобой я только и делаю, что трачу время впустую.       Олицетворение империи поднялся, отряхивая утончённый костюм. Поправил растрепавшиеся волосы. Приказал кельнеру избавиться от беспорядка. Тот сразу же приступил к исполнению своей непосредственной обязанности.       После этого «Артур» ушёл, не попрощавшись. Дышать сразу же стало легче.       — Томас... Ну конечно, к чёрту олицетворение Соединённых Штатов, если есть удобный олицетворение его правящей партии! — Он спрятал лицо в руках, совершенно позабыв о том, что те были перепачканы в его собственной крови.       Когда тяжёлая аура империи исчезла, я расслабилась. Сильно расслабилась. Даже и не заметила, что в моём горле столь сильно пересохло. Когда же я зашлась в кашле, было уже слишком поздно. Роберт встрепенулся, оглядываясь по сторонам. Он быстро наткнулся на моё побелевшее от страха лицо... Удивительно, что моё существование оставалось без внимания так долго.       Олицетворение Соединённых Штатов решил больше не впадать в уныние, моментально оказавшись перед моим столиком. Я и не успела толком этого осознать. Испугаться тоже не успела.       — И как много вы успели услышать, леди... — Он замолчал, ожидая, что я назову ему своё имя. Одновременно с тем по мне продолжал блуждать пристальный взгляд. Редко доводилось ощутить себя жалкой букашкой под микроскопом... Не дождавшись ответа, мужчина продолжил. — Знаешь, ты ведь красивая и в этих убогих тряпках.       Роберт небрежно указал на моё платье. После чего задумался, разглядывая моё лицо.       — Жаль, что глаза не зелёные. Такие мне сразу становятся неинтересны... — Его взор вдруг зацепили позабытая бутылка вина и бокал в моей руке. — Но не пропадать ведь такому очарованию понапрасну, правда? — Обращался он скорее к дорогому алкоголю, чем ко мне.       Что ж, если цена моего доброго здравия была столь низкой...       Я передала ему бокал. Мужчина торопливо принял его, словно не мог нарадоваться своему счастью. Любопытно, конечно, как в его теле собирались ужиться опиум и два разных вида выпивки.       Глоток вина подтолкнул моего нежданного компаньона к откровениям.       — Они убили его, убили Авраама... Линкольна. Зачем они его убили? Разве они не были довольны его реформами? Зачем они постоянно так поступают...       Опиум и два разных вида выпивки в его теле не ужились. Олицетворение Соединённых Штатов не узнал во мне олицетворение партии... Захотелось рассмеяться от абсурда ситуации. И ведь мало того, что он решил поговорить о таком со случайным незнакомцем, так ещё и делал это подобным образом. До чего же страшно состояние, когда ты не способен себя контролировать?       Впрочем, собственная сохранность меня волновала больше, чем философские вопросы. Хотелось надеяться на то, что опиумная горячка мешала не только его умственным способностям, но и способностям физическим.       Я незаметно подлила вина. Может, Роберту осталось не так много, чтобы забыться пьяным сном — моё молчание его уже не интересовало.       И правда: ещё два бокала, и олицетворение Соединённых Штатов положил голову на руки, задремав. Я перевела вопросительный взгляд на подошедшего кельнера. Тот устало покачал головой.       Путь к свободе был открыт? Не верилось, что мне удалось выбраться из подобной передряге. Кажется, вопреки всем наставлениям немецких деятелей, сейчас я готова была уверовать в Бога.       Суетливо выбравшись со своего места, ещё раз проверила состояние курильщика опиума. В забытьи он бормотал что-то неразборчивое.       Быстрым шагом я направилась к выходу. Распахнула дверь, намереваясь поскорее сбежать, вот только сбыться всем этим упованиям было не суждено.       Скрывавшийся во тьме силуэт резким рывком затащил меня в подворотню. Я принялась вырываться, бить нападавшего локтями. Хотела закричать, вот только рот мне заткнули быстрее. Вышло лишь глухое мычание.       Попытки спастись мужчину лишь забавляли. Очевидно, что силы наши были не равны. Едва ли мои удары доставляли ему хоть какое-то неудобство. Незнакомец глухо усмехнулся, подтверждая догадку. Он сорвал с меня плащ и платок, грубо распустил волосы. Хотелось влепить пощёчину за подобное бесстыдство.       К моему лицу поднесли зажжённую свечу. Пришлось поморщиться от света. Единственным моим преимуществом было то, что и я могла разглядеть внешность нападавшего.       Коротко стриженные волосы, светло-русые и с рыжеватым оттенком, серые глаза, бледная кожа, чуть вздёрнутый нос, а также, что очевидно, высокий рост...       Жутким было то, что этот мужчина мог небрежно удерживать меня одной рукой... В то время как я силилась высвободиться, задействуя при этом весь свой физический потенциал. По коже пробежали мурашки.       Эти метания его раззадорили.       — Всеобщий германский рабочий союз, какая встреча! А ведь я долгое время не верил слухам о том, что и среди олицетворений партий появилась девушка! Знаешь, мы не очень хорошо относимся к подобным новшествам...       Казалось, он ждал какого-то ответа, но при этом продолжал затыкать мне рот.       — Насколько же плохо идут дела в Германии? Не сомневаюсь, что ты уже не справляешься со своими обязательствами! И не удивительно — ты ведь женщина! Какой толк от такого олицетворения на политической арене?       Мужчина рассмеялся, как от самой смешной шутки. Я дёрнулась ещё пару раз, выражая своё недовольство. Сегодня настроения выслушивать чужие претензии не было.       — Оделась бы понаряднее, подчеркнула смазливое личико... Может, хотя бы глаз начала бы радовать природной красотой.       Он поднёс свечу ближе.       — Рассказывай, зачем вздумала следить за моей страной, а не то подпалю твои чудные локоны.       Его рука больше не закрывала мне рот, но переместилась на горло, ограничивая доступ к кислороду. Так, что и при всём желании я не смогла бы закричать.       — Ну, приступай же к речи. Франклин — урод, но всё ещё знает много важных вещей.       Как, как я могла его отвлечь? Чем? Чем я могла выиграть себя время на поиск хотя бы одного из путей спасения? Всё равно ведь в правду никто в своём уме не поверил бы.       Рука на горле сжалась сильнее. Послышались мои сдавленные хрипы.       — Почему ты так пренебрежительно к нему относишься? Сам ведь сказал, что он — олицетворение твоей страны.       Я не узнала свой голос. Он звучал слишком уж глухим и слабым.       — По какой причине я должен относиться к нему иначе? Олицетворение Конфедерации нравился мне куда больше. Франклин же — жалкая смесь европейца и негра. Не говори, что не видела пятен на его лице.       Американская партия повёлся на это? Может, мне бы и удалось отвлекать его дольше...       — Твоя обязанность, как партии — любить свою страну при любых обстоятельствах. Олицетворение страны под этот критерий также попадает...       Я почувствовала, что начинаю задыхаться. Мои волосы всё же оказались подожжены. В ужасе я принялась вырываться с новой силой, но мучитель поспешил зажать маленький огонёк в своих пальцах прежде, чем тот успел раскинуться полноценным пламенем. Метод запугивания сработал. Больше во мне не хватало смелости разговаривать.       Ну, перед своей смертью я хотя бы узнала, что умею находить у посторонних больные места и правильно воздействовать на них...       — Я его ненавижу. Он никогда не подходил на данную роль... Он жалок. Не устоял перед небольшим военным конфликтом, и посмотрите на него! Схватился за опиум! Я и не ожидал чего-то другого, право слово. Справедливый закон жизни гласит — слабый будет поглощён сильным. Так почему же победил этот презренный?       Прогремел выстрел. Хватка на моём горле резко прервалась. Я рухнула на колени, ошалело откашливаясь.       Американская партия поднёс руку к своему лицу. Несмотря на то, что свет от свечки теперь был довольно слабым, я всё же заметила: из головы мужчины стремительным потоком хлынула кровь.       Пуля чётко вошла в его череп и вылетела с другой стороны.       Даже учитывая нечеловеческую сущность, в таком состоянии олицетворение партии долго держаться на ногах не смог. Упал замертво, посмотрев напоследок в направлении, откуда его настигла кара. Свеча погасла.       — Томас много болтает, не так ли? — Роберт вальяжкой походкой подошёл ко мне и к бездыханному — теперь бездыханному — телу мужчины. Пистолет в его руках отражал лунный свет. Казалось, что Франклина вовсе не волновал этот чудовищный поступок. — Жаль, что он скоро оклемается...       Курильщик опиума обиженно выпятил губу, подражая ребёнку. Я ещё раз посмотрела на мёртвого партию. Моё сердцебиение замедлилось.       — Леди... Мы, наверное, не с того начали наше знакомство. — Я ощутила, как он обхватил моё запястье.       Спаслась от одной беды — получила новую?       Во мне не осталось сил скрывать свою панику. Послышалось прерывистое дыхание. В отчаянии я вяло одёрнула руку. Наверное, именно в этот момент во взгляде Роберта и мелькнула трезвость.       Он позволил мне вырваться. Я сразу же бестактно сбежала, спотыкаясь о подол платья, вместе с тем пытаясь остановить катящиеся градом слёзы.       Франклин так и остался стоять под покровом ночи, а рядом с ним так и остался лежать труп.       Прудона хотелось порвать в щепки, а обоих американцев — проклясть самым страшным образом. Ругательства в моей голове замечательно справлялись со второй задачей. Осталось только избавиться от француза.