Импульс

***

      — Ну давай! Бей его! Бей, сука!       Два часа ночи. На табло приборной панели электронные цифры отсчитывают время с издевательской неторопливостью.       Чонгук сидит, откинув голову на прохладный винил подголовника, и пялится в лобовое стекло. За ним, за тонким слоем стекла и городского смога, плывёт ночь. Фары встречных машин скользят по его лицу. Ритмичный, гипнотизирующий стробоскоп дороги.       Рядом Томас устроился с комфортом. Синий свет экрана играет на его скулах, в такт жвачке вздрагивает кадык. Из наушников доносится приглушённое буханье выстрелов, смешанное с равномерным щёлканьем. Чонгук не глядит на него. Он смотрит на дорогу и думает о завтра.       Завтра смена заканчивается раньше. У него будет три, нет, почти четыре часа после сна. Он купит те самые клубничные пирожные в кондитерской на углу. А потом наведается к своей малышке. Он иногда позволяет себе выгуляться с ней. Эта мысль — единственная тёплая точка в этой ледяной усталости, пропитавшей его до костей.       Рёв врывается внезапно, резко, рвёт ткань ночи. Полоска красного света прошивает поле зрения и тает впереди. Чонгук даже голову не поворачивает. Только глаза, медленно провожают исчезающую точку.       — Твою ж мать. — Том оживает мгновенно. На мониторе показывает двести сорок семь километров в час. Экран телефона гаснет. Широкая, азартная улыбка появляется на его лице, обнажающая чуть кривые зубы. Он уже тянется к ключам.       — Ты же не собрался… — не успевает договорить Чонгук, как двигатель рычит, а сирена взрывается пронзительным воем. Машина дёргается с места, вжимая Чонгука в сиденье. Голова откидывается назад сама. — Чёрт, — выдыхает он, закрывая глаза на секунду. Открывает. — Ты не догонишь его.       — А вот и догоню.       Томас бросает взгляд через плечо, давит на газ. Город начинает плыть за окнами быстрее, огни сливаются в длинные жёлтые и красные полосы. Он лихо проскальзывает между грузовиком и старой иномаркой, его руки на руле лежат уверенно, почти небрежно.       Чонгук смотрит вперёд пустым взглядом. Он уже знает по опыту, что это бесполезно. В уме успел даже посчитать. Скорость мотоцикла, их разгон, время реакции. Чонгук знает этот типаж — он не остановится. Никогда. Они потратят бензин, нервы, получат ворох бумаг на заполнение, а в графе «результат» будет аккуратная печать «скрылся».       Чонгук ненавидит эту напрасную суету. Ненавидит этот детский азарт в глазах напарника. Впереди мелькает красный огонёк. Он становится всё меньше, призрачнее. Ещё пара поворотов, и его поглотит пустота. Чонгук уже готовится к кислой улыбке Тома, к его оправданиям.       Но огонёк вдруг дёргается, замедляется. Мерцает стоп-сигнал. Мотоцикл плавно прижимается к обочине и замирает.       — Что за чёрт? — выдаёт свои мысли Чонгук.       Их машина объезжает мотоцикл и резко останавливается впереди. Томас поворачивается к нему, и его лицо светится чистым мальчишеским торжеством.       — Говорил же — догоним. — Он дёргает бровями. — Ну что, будем штрафовать?       Чонгук качает головой, откидываясь на спинку кресла.       — Я пас. Давай сам.       — Сам так сам.       Томас пожимает плечами, поправляет ремень с кобурой на поясе и выходит, хлопнув дверцей. Чонгук наблюдает через зеркало заднего вида. Мотоцикл стоит смирно, низкий, чёрный, спортивный, обтекаемые линии блестят под тусклым светом уличного фонаря. Водитель не двигается. Сидит, стягивая с рук перчатки. Это не вписывается в уравнение. Парень мог уйти. Легко. И Чонгук не понимает, почему тот остановился?       Простая бравада? Или глупость?       В зеркале Чонгук видит, как водитель спускает ногу с педали, откидывает подножку и слезает. Движения плавные, уверенные. Он снимает шлем, трясёт головой. Тёмные волосы рассыпаются, и тот проводит по ним рукой, откидывая со лба. Томас что-то говорит парню, жестикулирует. Проходит минута. Другая. Потом Томас смотрит в сторону их машины и машет ему рукой.       — Чонгук! Иди сюда! Тут без тебя ну никак!       Чонгук тяжело вздыхает, проводит рукой по волосам. Воздух в салоне внезапно кажется слишком спёртым. Усталость наваливается с новой силой. Штраф? Арест? Это бессмысленно. Бумажная волокита на всю ночь. Потом суд. Он не хочет этого. Чон вообще не хочет арестовывать этого чудака, который по непонятным причинам остановился.       Чонгук открывает дверь, и ночная прохлада бьёт в лицо, пахнущая выхлопом и далёким дождём.       Он подходит медленно, ноги тяжёлые. Сначала видит спину мотоциклиста. Чёрная обтягивающая кофта. Под ней широкие плечи, где прорисовывается каждый мускул, каждая выступающая лопатка. Материал тонкий, почти как вторая кожа.       Чонгук ценит красоту. Он всегда замечает её, даже здесь, на грязной обочине. И эта спина, эта фигура — это работа. Долгая, упорная, почти фанатичная. Красота как дисциплина. Красота как оружие.       — Что тут? — его голос звучит глухо, устало.       Парень оборачивается. А Чонгук на мгновение затаивает дыхание. Незнакомец высокий. На полголовы выше Чонгука. Чёрные волосы, ещё не уложенные после шлема, падают на лоб, обрамляя скульптурное лицо. Скулы острые, подбородок твёрдый. Потом взгляд падает на шею. Следом и на кисти рук, которые парень сейчас держит расслабленно вдоль тела. На смуглой коже шеи, от линии челюсти и вниз, под материю кофты уходит тёмная паутина татуировок — какие-то символы, буквы чужого алфавита, переплетённые линии. Такие же татуировки и на руках — выползают из-под манжет на запястьях тонкими, изящными узорами. Он стоит совершенно спокойно. Глаза большие, тёмные, как два обсидиановых камешка, смотрят на Чонгука пристально, с вызовом. И губы — полные, чётко очерченные — приподнимаются в уголках в улыбке.       — Он, кажется, твой кореш, — говорит Томас, кивая на парня. — И он ни черта не понимает по-английски.       Чонгук и так понял, почему его позвали, как только увидел парня. Вот только... Хоть тот и стоит в метре, но Чону кажется, что он чувствует исходящее от мотоциклиста тепло и энергию, словно от разогретого двигателя. Незнакомец стоит расслабленно, но в каждой линии его тела — вызов. Его глаза не отрываются от Чонгука, в них мерцает холодный, любопытствующий огонёк.       — И зачем нужно было так разгоняться? — спрашивает Чонгук на корейском.       Парень задерживает взгляд на его лице, и губы медленно растягиваются в саркастической усмешке.       — А зачем разгоняются на мотоциклах по-вашему, офицер? — его корейский безупречен, с лёгким, неуловимым акцентом, добавляющим словам дерзкую игривость.       Внутри у Чонгука что-то резко и тяжело дёргается. Это не просто наглость. Это провокация, выверенная и точная. Его нутро, отточенное годами на улицах, чувствует тугой, тревожный комок. Ему это ощущение не нравится. Красота этого парня кажется теперь опасной, неестественной, как яркий окрас ядовитой змеи.       — Документы, — бросает Чонгук, протягивая руку.       Парень притворно печально вздыхает, его плечи чуть приподнимаются в лёгком, изящном жесте.       — У меня их нет, — слова произнесены легко, почти воздушно. И от этого они звучат ещё более нагло.       Чонгук смотрит на него не моргая. Его нервы — стальная проволока, выточенная годами тренировок, самоконтроля, сдержанной ярости. Его вывести сложно. Практически невозможно. Но сейчас он чувствует, как по спине пробегает тонкая дрожь. Будь на месте этого парня кто-то другой — испуганный мальчишка, пьяный задира — Чонгук уже махнул бы рукой. Но этот... Играет. А Чонгук ненавидит игры.       Не все, потому что он не настолько привередлив.       — Свои данные тогда, — произносит он, не снижая темпа, не отводя взгляда от этих насмешливых, азартных глаз.       Незнакомец кивает, будто только этого и ждал.       — Ким Тэхён. Двадцать пять лет. Окончил юридический университет в штате Калифорния. На данный момент не работаю. Увлекаюсь…       — Я просил данные, а не биографию, — холодно перебивает Чонгук, его голос впервые за вечер звучит так грубо. Эта фамилия бьёт остро по далёким воспоминаниям.       Парень приподнимает одну идеально очерченную бровь. Улыбка на его губах не гаснет, а лишь становится глубже, интимнее, будто они с Чонгуком делятся каким-то постыдным секретом. Чонгук ясно понимает одно: его напарника просто обвели вокруг пальца. Сделали игрушкой.       Чонгук поворачивается к Тому, который стоит в двух шагах, растерянно наблюдая за дуэлью взглядов:       — Доставай штрафной бланк.       Том моргает, на мгновение выходя из ступора.       — Дай его документы? — автоматический вопрос полицейского.       Чонгук бросает на него короткий взгляд.       — Он без документов.       Том знает процедуру. Знает, что за такое нарушение полагается. Его лицо меняется: растерянность — на вспышку служебного рвения, смешанного с дурным предчувствием.       — Если у него нет документов, его нужно забрать в участок, — говорит он, но в голосе слышится нерешительность.       Нерешительность потому, что напарнику перечить — себе хуже сделать. У него есть связи.       Чонгук почти резко поворачивает к нему голову.       — Если у тебя есть желание проторчать там до самого утра, заполняя бумаги и устанавливая его личность, то валяй. Я не против. Но я в этом не участвую, — его тон сухой, окончательный. Он не предлагает, а ставит перед фактом.       Том смотрит на него, потом на невозмутимого парня, словно взвешивая на невидимых весах перспективу горы бумаг, ночь за письменным столом, звонки и ожидание ответов. Молча, с недовольным фырканьем, он достаёт из нагрудного кармана блокнот с бланками и протягивает напарнику.       Чонгук довольно, почти беззвучно, хмыкает, принимая бланк и ручку. Он чувствует на себе взгляд парня — пристальный, оценивающий. Поднимает глаза. Тот стоит, засунув руки в карманы брюк, и едва заметно ухмыляется, наблюдая за ним, как зритель за представлением.       Удерживая одной рукой блокнот, Чонгук выводит на бланке чёткими буквами «Ким Тэхён».       — Год рождения? — бросает он, не поднимая головы.       — Тридцатое. Двенадцатое. Девяносто девятый, — лениво, по слогам отвечает тот, будто диктует меню.       Чонгук записывает. Чернила оставляют на бумаге жирный след.       — Адрес.       — Бульвар Уилшир, девяносто семь–ноль один, Беверли-Хиллз, Калифорния, девяносто–двести десять, — парирует Тэхён без запинки, с лёгкой картавинкой на английский манер. Адрес звучит дорого, престижно.       Чонгук пишет, чувствуя, как взгляд прожигает ему лицо. Он заполняет графу «Нарушение», выводя «Превышение скорости», не уточняя «создание опасной ситуации».       — Давно там живёшь? — спрашивает Чонгук между делом, чтобы разрядить молчание.       Тэхён делает театральную паузу.       — Ну… — тянет он, а Чонгук чувствует ту же самую насмешку, — с рождения.       Чон хмыкает, ставя запятую. Его ручка на мгновение замирает.       — Зачем соврал, что не знаешь английский?       Тишина в ответ тянется дольше, чем нужно. Чонгук отрывается от бланка и поднимает взгляд.       Парень стоит, чуть склонив голову набок, его поза — воплощение невинности. Он пожимает плечами, а губы складываются в кривую мальчишескую ухмылку.       — Хотел улизнуть.       Чонгук смотрит на него несколько секунд.       — Желание улизнуть выглядит совсем по-другому.       Он знает, о чём говорит. Парень не моргает. Его улыбка не дёргается, но в глазах на долю секунды мелькает что-то острое, узнаваемое. Он ничего не говорит. Просто пожимает плечами снова, как бы признавая: «Попался. Что ж поделать».       Чонгук заканчивает заполнение, отрывает копию и поворачивается к Тэхёну.       — Заплатишь в течение десяти дней. Или будут проблемы серьёзнее. Теперь уезжай. И не попадайся нам больше. Неважно — на чём и как быстро, следующая наша беседа будет уже в участке. Понял?       Тэхён принимает штрафной талон длинными пальцами, костяшки которых разрисованы татуировками. Он не смотрит на бумажку. Его глаза прикованы к лицу Чонгука. Потом губы снова растягиваются в ту самую, дразнящую, игривую улыбку. Парень медленно, преувеличенно почтительно кивает.       — Как скажете, офицер.       И прежде чем Чонгук успевает среагировать, Тэхён подмигивает ему. Одно быстрое, дерзкое движение ресниц. Затем натягивает шлем на голову, скрывая лицо за тёмным визором. Парень перекидывает ногу через мотоцикл, и мотор оживает под ним с низким, мощным рычанием. Он смотрит ещё мгновение прямо на Чонгука через чёрное стекло шлема, потом резко поворачивает руль, и байк, взревев, срывается с места, оставляя на асфальте чёрную полосу от резины и запах горючего. Красное свечение тает в темноте за считанные секунды.       Том подходит ближе, его лицо искажено недовольством.       — Зачем ты его отпустил?       Чонгук поворачивается к напарнику. Усталость снова накатывает.       — Том, ты видел его мотоцикл? Это последняя модель. Он стоит как твоя двухлетняя зарплата. А адрес? Хочешь знать, сколько стоит там квадратный метр?       — Но…       — Он вышел бы из участка, даже не успев зайти. И я повторяюсь — я не намерен просиживать до утра за документами какого-то фанатика ночных гонок. — Чон направляется к машине, слыша за собой тяжёлые шаги. — Всё, что мы получили бы от него сегодня — это потраченные нервы и бессонная ночь. Ничего больше.       Чонгук сжимает руку в кулак, чувствуя, как дрожь от встречи наконец-то начинает утихать, оставляя после себя некую пустоту и кислый привкус. Это было зря потраченное время с самого начала. И Чон это знал.       — Заводи машину. Поехали, — командует он, устроившись на своём месте.       Они молча едут по дороге. Им ещё полчаса до конца смены.       Том нарушает тишину, уже без претензии, просто говоря:       — Странный тип.       Чонгук не отвечает. Смотрит в боковое окно, но вместо дороги видит тёмные насмешливые глаза и кривую ухмылку. Слышит идеальный корейский с акцентом и опять дерзкое подмигивание.       — Да, — наконец тихо говорит он. — Странный.       И перед тем как они сворачивают на дежурный пост, Чонгук невольно бросает последний взгляд в зеркало заднего вида, туда, куда умчалась красная полоса света. Темнота там уже абсолютная, но ему кажется, что он всё ещё чувствует в ночном воздухе лёгкую дрожь от той встречи.       Чонгук стоит перед столом Майкла, в ожидании постукивая по дереву указательным пальцем. Форма сидит на нём идеально, подчёркивая широкие плечи и узкую талию. Он чувствует песок под веками.       Что там вчера Чон планировал сделать после сегодняшнего рабочего дня? Сначала отоспаться, а потом прогуляться со своей малышкой? Так вот, это «сегодня» наступило, а внутри — только пульсирующая, навязчивая мысль, которая не даёт ни спать, ни дышать полной грудью.       — У тебя есть ко мне предложение, говоришь? — Майкл, его коллега из другого экипажа, протирает очки салфеткой, глядя на Чонгука.       У Майкла репутация человека, который знает город как свои пять пальцев, особенно его тёмные и быстрые артерии.       — Весьма заманчивое, — начинает Чонгук, голос лишён интонаций.       Майкл медленно надевает очки и смотрит на него с выражением глубокого, почти комического, скепсиса.       — Ты меня разыгрываешь или что? — Майкл скрещивает руки на груди, его поза говорит о полной закрытости. — Я ведь знаю, что просто так ты ничего и никогда не делаешь. Особенно за других. — Мужчина прищуривается, подаваясь вперёд. — Говори прямо, чего тебе нужно?       Чонгук держит паузу. Он ненавидит просить. Ненавидит показывать интерес. Репутация отстранённого, немного циничного, но чертовски эффективного полицейского — его броня. Также все знают, что Чон устроился полицейским после отсидки в тюрьме. Что очень маловероятно с обычными людьми без нужных рук за спиной. Он не хочет давать в ней трещину.       — Мне нужно занять твоё дежурство сегодня. На Восьмом проспекте и всех прилегающих к набережной улицах.       Он произносит это как предложение заключить договор. Без эмоций. Дело. Услуга за услугу. Майкл прищуривается, оценивая его. Потом кивает — один раз, резко. Что ему терять? Он знает, что Чонгук выполняет работу на все двести, если не больше.       — Ладно. Честь имею, — пожимает плечами мужчина, оглядывая стол в поисках чего-то.       — Но, — привлекает к себе внимание Чонгук, — когда мне понадобится, тогда ты должен будешь сменить меня.       Майкл выпускает воздух со свистом. Кивает в знак полного согласия. Ведь неизвестно, когда Чонгуку понадобится смена, ибо работает тот как чёрт — без выходных.       — Места для скоростных гонщиков. Там скукотища смертная, пока кто-нибудь не разобьётся. Ты что, наказание себе ищешь? — всё же интересуется Майкл.       — Просто хочу сменить обстановку, — лжёт Чонгук, а лицо настолько бесстрастно, что ложь звучит как самая очевидная правда.       — Держи ключи. — Майкл с некоторым недоумением бросает ему ключи от патрульной машины. — Только если накосячишь — я ни при чём.       Если бы вчера почти всю ночь не провёл в плену у одного навязчивого образа, Чонгук ни за что не пошёл бы на это. Тёмные глаза, насмешливая улыбка, татуировки на смуглой коже. Этот парень, этот Тэхён, будто врезался в него на полной скорости и оставил после себя тихий, непрекращающийся звон в ушах. Он заворожил его. И что хуже всего — не намерен отпускать даже сейчас, в ярком свете дня.       Чонгук из тех людей, которым нечасто что-то по-настоящему нравится. Мир для него — серая масса обыденности, нарушаемая вспышками чужой глупости, злобы или боли. Но если что-то цепляет его внимание — это становится навязчивой идеей. Целью. Он хочет этого. Потому что это стоит того. А этот парень... запал ему под самые нервные клетки. Вгрызся в подкорку. И терять ещё ночи, ворочаясь и анализируя каждую его реплику, каждый взгляд, Чонгук не желает. Он терпеть не может неопределённость. Всегда любил ясность. А взгляд этого Тэхёна внушил сомнения. Глубокие, копошащиеся, как черви.       Чутьё его редко подводит. Практически никогда. А сейчас оно кричит тихим, настойчивым голосом: «Ты должен его увидеть. Ещё раз». Как найти — он не знает. Данные, которые тот назвал, скорее всего липа, Чонгук не сомневается. Все так делают. Ему не впервые. Поэтому логика подсказывает единственное: вернуться к месту преступления. Или к месту привычки.       Мотоциклисты-лихачи — создания привычек. Они любят определённые трассы, определённые участки, где асфальт гладкий, светофоров мало, а ночь даёт ощущение безнаказанности. Майкл как раз дежурил на таких точках. Он говорил, что в этих местах нужно работать поодиночке, не привлекая внимания.       Смена начинается с заката. Чонгук занимает позицию в тени разросшихся деревьев на Восьмом проспекте. Отсюда открывается вид на длинную прямую, ведущую к мосту. Он глушит двигатель, выключает габариты и становится частью ночного пейзажа. Первый час тишину нарушает только редкий трафик. Чон наблюдает. Фиксирует глазами каждую фару, каждый силуэт. Легковушки, грузовики, парочка скутеров. Никаких спортивных мотоциклов.       Он меняет позицию. Переезжает на набережную. Здесь воздух пахнет сыростью. Молодёжь тусуется у парапета, смеётся. Мотоциклы появляются. Яркие, громкие, с выхлопами, рвущими тишину. Молодые парни в ярких куртках, девушки сзади, обняв их за талию. Они проносятся с грохотом, замедляясь на поворотах, демонстрируя себя. Чонгук сканирует их лица, фигуры, модели мотоциклов. Ни одного чёрного «Дукати». Ни одного высокого силуэта с той самой хищной грацией.       Его рация иногда оживает голосами других экипажей. Мелкие происшествия, проверки. Он отзывается односложно. Внимание Чонгука приковано к дороге. Он ловит себя на том, что задерживает взгляд на каждом тёмноволосом парне высокого роста. Напрягает зрение, вглядываясь в татуировки на шеях прохожих. Ничего.       Час. Два. Три. Ночь углубляется, тусовка на набережной редеет. Воздух становится холоднее. Чонгук чувствует, как усталость, копившаяся с прошлой ночи, давит на виски тяжёлым обручем. Он пьёт горячий кофе из термоса, но горечь не прогоняет ощущение пустоты и тщетности. Чон мысленно проигрывает их диалог.       Почему он остановился? Чтобы поиграть? Чтобы бросить вызов? Или… чтобы быть увиденным?       Четвертый час. На рацию поступает вызов — драка у бара в двух кварталах. Он заводит машину, включает мигалки и едет. Ситуация разрешается быстро: пара пьяных мужчин, уже выдохшихся, сидят на тротуаре под присмотром бармена. Чонгук оформляет протокол, вызывает наряд для конвоирования. Он делает все автоматически, его мысли витают где-то на тёмных прямых набережной.       Перед самым концом смены Чон ещё один раз объезжает район. Его взгляд выхватывает каждый силуэт у дороги, а каждый звук мотора заставляет сердце на мгновение замирать. Напрасно. Ночь безрезультатна.       Возвращаясь в участок, чтобы сдать машину, он видит перед глазами только одну картинку: тёмные глаза и кривая ухмылка, скрывшаяся за чёрным визором.       Дома, поздно ночью, Чонгук стоит под струями душа, пытаясь смыть с себя запах дорожной пыли. Вода бьёт по коже, но не избавляет от внутреннего напряжения. Он валится в постель. Тело тяжёлое, разбитое. Но мозг отказывается отключаться.       Чонгук пялится в потолок. В темноте проступают те же образы. Как парень склонил голову набок. Как его пальцы с татуировками взяли штрафной талон. Как он подмигнул. Это был не просто жест. Это был код. Вызов. Приглашение? Или насмешка?       Чонгук ворочается. Анализирует маршруты, думает, где мог ошибиться. Может, он дежурил не в те дни? Может, у того парня другие места? Или тот просто появился в городе на одну ночь и исчез? Учитывая, что адрес, указанный им, находится в сотне километров отсюда. Но его чутьё упрямо твердит обратное: «Он здесь. И он хочет, чтобы его искали».       Мысли крутятся по одному и тому же кругу, пока наконец тяжёлый свинцовый туман усталости не накрывает сознание с головой. Чонгук проваливается в сон, но и там, в глубинах, мелькает красный огонёк, убегающий в темноту, и звучит низкий, спокойный голос, говорящий: «Как скажете, офицер».       На следующий день первым делом Чонгук, ещё пахнущий утренним душем и едва сдерживаемой напряжённостью, находит Тома у кофемашины, помешивающим в стаканчике три ложки сахара.       — Том, — зовёт напарника Чонгук, — ты того парня на мотоцикле занёс в базу?       Том отвлекается от своего напитка, морщит лоб, вспоминая.       — А, этого… Да, занёс. Вчера утром, перед началом смены. Как положено.       — И данные… верны? — Чонгук не может сдержать лёгкую нотку сомнения, которая прокрадывается в его интонацию.       Том пожимает плечами, делая глоток кофе.       — Ну да. Внёс то, что ты написал. Имя, дата рождения, адрес. А что с ним не так?       — Ничего, — слишком быстро парирует Чонгук и, не дожидаясь дальнейших вопросов, направляется к своему рабочему месту.       Он запускает компьютер. Электронная база данных открывается после ввода его служебного пароля. Пальцы, обычно такие уверенные, на долю секунды замирают над клавиатурой. Чонгук помнит имя этого парня наизусть. Буква за буквой вбивает в поисковую строку: «Ким Тэхён». Добавляет дату рождения — «30.12.1999». Система, немного подумав, выдаёт результат. Один результат. Клик.       И всё внимание приковывается к экрану. Всё выложено, как на блюдце с голубой каёмочкой.       Фамилия, имя: Ким Тэхён.       Дата рождения: 30.12.1999.       Гражданство: США.       Адрес регистрации: 9701 Wilshire Blvd, Beverly Hills, CA 90210.       Система даже показывает спутниковый снимок внушительного здания в стиле ар-деко — явно не трущобы.       Место работы: Инвестор/Частный трейдер.       Номер транспортного средства: Привязан чёрный Ducati Panigale V4, текущая регистрация в штате Калифорния.       История нарушений: Нет записей.       Совершенно чисто. Ни одной неправильной парковки, ни одного превышения, ни одного контакта с дорожной полицией. Чистый, почти стерильный, лист.       Это странно. Даже неестественно. Учитывая ту скорость, тот вызывающий стиль вождения и общую ауру парня, которая кричала: «Я играю по своим правилам». Такие не ездят чисто. Они либо уже имеют историю, либо её мастерски избегают. У Тэхёна — ни того, ни другого. Просто пустота.       Но Чонгук не копает глубоко. Факты налицо: данные существуют. Они прошли первичную систему. Значит, они верные настолько, насколько это требуется системе. И это удивляет его сильнее любой лжи. Потому что на практике, за все его годы, когда такой наглый, уверенный в себе тип попадался в подобной ситуации, он никогда, вот никогда, не говорил правду. Всегда были левые имена, утерянные документы, фейковые адреса. Это был закон жанра. А этот просто сказал. Как будто бросал перчатку: «Вот я кто. Что ты сделаешь с этой информацией?»       Чонгук откидывается на спинку кресла. Стул тихо поскрипывает. Теперь он знает, кто этот парень. Знает, откуда тот. Но это не приближает его к ответу на главный вопрос — где искать.       Найти этого парня теперь — всё равно что пытаться поймать отражение луны в реке. Видишь его чётко, ясно, протягиваешь руку, а пальцы погружаются лишь в холодную, бесплотную воду, и образ тут же распадается на сотни дрожащих осколков. У него есть имя и адрес. Но где он сейчас? В городе-миллионнике, где можно раствориться за секунду. В дорогом отеле? На съёмной квартире?       Ладно если бы был номер телефона — поиски закончились бы на одном звонке.       Чонгук закрывает окно. Информация, которая должна была принести ясность, лишь сгустила туман. Правда оказалась более изощрённой формой загадки. И тихий настойчивый голос в его голове, который вчера твердил: «Найди его», теперь звучит с новой тревожной интонацией: «Он хотел, чтобы ты его нашёл».       Чонгук встаёт. Ему нужно на дежурство. Но он понимает, что сегодня патрулировать улицы будет в два раза тяжелее. Потому что теперь Чон будет искать не просто чёрный мотоцикл. Он будет искать человека, который имел наглость сказать ему правду, зная, что она приведёт в никуда.       Неделя выдаётся такой насыщенной, что Чонгук к пятнице еле доползает до постели. Город, словно сговорившись, выплеснул на эти дни всех своих демонов и все праздники. Уличные фестивали с их пьяными толпами и потасовками. Ночные вечеринки в клубах, заканчивающиеся вызовами на перебранки и разбитые носы. Чьи-то громкие дни рождения, превращающиеся в семейные скандалы с участием третьих лиц.       Даже свои заслуженные выходные ему приходится торчать на работе. Первый выходной он провёл в участке почти целиком — задержали парочку, где один в пылу ссоры попытался пырнуть другого кухонным ножом. Бумажная волокита, объяснения, допросы, упаковка вещдоков — всё это растянулось на десять часов. Второй выходной отняла экстренная высадка. В соседнем районе массовая драка на свадьбе переросла в поножовщину, сразу несколько экипажей отправили на подмогу, людей не хватало катастрофически. Диспетчер позвонил ему лично, голос был сдавленный, уставший: «Чонгук, выручай, ставка двойная на часы».       Он бы мог отказаться. Усталость была уже физической, кости ныли, а в глазах стоял туман. Но двойная ставка за внеурочные в выходной — это серьёзные деньги. Та сумма, на которую можно купить своей девочке пару декоративных вещиц. Пожертвовать выходным ради этого не жалко.       И вот его смена в этот выходной подходит к концу. Глубокая ночь, за окном патрульной машины мокрая чёрная пустота, прошитая редкими жёлтыми огнями фонарей. Чонгук устал до тошноты. Каждое движение даётся с усилием. Но под слоем физической изнемождённости клокочет другое, более едкое, чувство — раздражение.       Неделя. Целая неделя патрулирований, наблюдений, взглядов, брошенных на каждый тёмный мотоцикл. И... ничего. Ни одной встречи. Ни одного намёка. Тэхён растворился, как тот самый дым от шин, исчез, будто его и не было. Эта мысль грызёт изнутри, делая усталость ещё более горькой.       Рация на приборной панели шипит, и голос диспетчера, тоже уставший, обрывает тишину:       — Экипаж семь-четырнадцать, приём. Есть ДТП. Один пострадавший. Вы находитесь ближе всех. Подтверждайте выезд.       Чонгук закрывает глаза на секунду. Ему хочется выругаться. Ему хочется, чтобы этот день уже закончился. Он хочет дома, тишины, тёплой постели, где можно просто отключиться.       — Семь-четырнадцать, — бормочет он в рацию, голос сиплый от усталости. — Выезжаю.       Чонгук не хочет ехать. Он делает это машинально. Заводит двигатель, включает мигалки без сирены и выезжает на пустынную дорогу. Таких вызовов за день были десятки. Сейчас — просто ещё один. Последняя помеха между ним и покоем.       Дорога пуста. Чон едет, почти не глядя по сторонам, мысли путаются и расползаются. Вот он поворачивает на перекрёсток. Впереди, в свете его фар, вырисовывается картина. Не хлам разбитой машины, а что-то другое. Острые, неестественные углы. Чонгук подъезжает ближе и сжимает руль.       На мокром асфальте лежит на боку мотоцикл. Чёрный. Спортивный. Обтекаемые формы теперь искажены, зеркало отломано, бак помят. Одна фара всё ещё горит, но её свет не ровный, а прерывистый, судорожный — мигает, как аритмичный пульс. В воздухе висит резкий, тошнотворный запах бензина, смешанный с запахом сырой земли и недавно прошедшего дождя.       На бордюре, прислонившись спиной к столбу, сидит фигура. Поза сгорбленная, но не обмякшая. Парень. Без шлема. Тёмные волосы, мокрые от дождя, прилипли ко лбу и вискам. Он что-то растирает ладонью о колено, и даже в полутьме видно тёмные подтёки на его руках — кровь, смешанная с грязью.       Чонгук затаивает дыхание. Пальцы на руле сжимаются так сильно, что суставы белеют. Сердце, которое только что лениво перекачивало усталую кровь, вдруг срывается в бешеный, тяжёлый ритм.       Он паркуется резко, выключает двигатель. Действия дальше — автоматические, выверенные годами: аварийка, проверка окружения, выход. Но внутри всё перевёрнуто. Чон подходит быстрыми, неестественно резкими для его усталости шагами. Его ботинки шлёпают по лужам.       Парень поднимает голову. Словно через силу. Свет от фонаря падает на его лицо. На скулы, на высокий лоб, на тёмные глаза, которые находят Чонгука и останавливаются на нём. Взгляд не испуганный, не потерянный. Он спокойный. Даже… насмешливый. Губы, бледные, шевелятся.       — Опять дежурите? — голос Тэхёна тихий, хрипловатый, но в нём та же самая, едва уловимая, игра. Он узнал его. С первого взгляда, в темноте, после аварии.       Чонгук смотрит на расцарапанные, в грязи и крови, ладони, на рваные джинсы на колене, на тёмный, начинающий уже распухать ушиб на правой стороне лба, чуть выше брови. И злость поднимается в нём волной. Но она не на парня, разбившегося на мотоцикле. Она на себя. Потому что осознаёт, насколько сильно, до дрожи в кончиках пальцев, ждал этой встречи. Ища его в потоке машин, вглядываясь в каждое лицо. И он понимает, что никогда, ни на секунду, не хотел, чтобы она случилась вот так. На мокром асфальте, в запахе бензина и боли.       Чон не хочет быть сейчас офицером. Он не хочет доставать блокнот, диктовать данные, вызывать дополнительную группу, оформлять протокол о ДТП. Не хочет быть очередным человеком в форме, который появляется, задаёт вопросы и исчезает в бумажной рутине.       Он хочет остаться. Просто остаться здесь, на краю этого мокрого бордюра, напротив этого испачканного, ушибленного, но всё равно невероятно живого человека, который смотрит на него с вызовом и… с каким-то странным ожиданием. Чонгук опускается на корточки перед ним, его колени похрустывают. Он оказывается с парнем на одном уровне. Близко. Достаточно близко, чтобы разглядеть каждую царапину, каждую каплю дождя на ресницах.       — Ты цел? — его собственный голос звучит чужим, слишком низким, почти грубым. Он не спрашивает, что случилось.       Тэхён медленно, как бы проверяя, смотрит на свои руки, потом обратно на Чонгука. Его губы снова растягиваются в том самом подобии улыбки, которое сводит Чонгука с ума.       — Скорее да, чем нет, офицер.       Вдалеке слышен вой сирены очередной машины полиции. Звук режет ночь. А Чонгук смотрит в эти тёмные глаза и понимает, что он окончательно вляпался.       — Скорую вызвали?       — Зачем? Из-за пары царапин? — отвечает Тэхён, словно произошедшее — пустяк. Он пытается отряхнуть грязь, и движение даётся ему легко, но Чон замечает, как на мгновение тень боли скользит по чужому лицу.       Чонгук переводит взгляд на мужчину, который стоит в стороне, нервно переминаясь с ноги на ногу, и смотрит на них.       — Почему не позвонили в скорую? — он звучит уже официально, без той приглушённой тревоги, что была секунду назад.       Чон смотрит на свидетеля строго, почти испытующе. Мужчина теряется, его глаза мечутся между Чонгуком и Тэхёном.       — Я… Я хотел. Но парень настоял, что не нужно. Сказал, всё нормально.       Полицейский ещё несколько секунд меряет его тяжёлым, непроницаемым взглядом.       — Это вы врезались в него? — спрашивает он, хотя ответ уже ясен из картины происшествия: старый Ниссан стоит с вывернутыми к обочине колёсами, будто водитель резко дёрнул руль, чтобы избежать лобового.       — Я ни в чём не виноват! — мужчина начинает оправдываться, голос почти дрожит. — Он сам выскочил из-за поворота! На бешеной скорости! Я ехал спокойно, по своей полосе! Да я мог умереть из-за него! А меня дома семья ждёт, между прочим!       Чонгук и так всё понимает. Вина с вероятностью в девяносто девять процентов лежит на Тэхёне. Лихач, мокрый асфальт, потеря контроля. Но он на работе. Даже сейчас, когда всё его нутро сопротивляется роли служителя закона в этой конкретной ситуации, Чон должен выполнить хотя бы минимум.       Он поворачивается к Тэхёну, сидящему так, будто наблюдает за спектаклем, в котором играет второстепенную роль.       — Будешь писать объяснения?       Тэхён медленно качает головой, его влажные волосы падают на лоб.       — Я уже говорил ему, что он может спокойно ехать дальше. Но, кажется, он возомнил себя героем. — Тэхён бросает взгляд на мужчину. — А ему было бы достаточно включить ближний свет.       Водитель Ниссана недовольно бурчит что-то себе под нос о «безответственной молодёжи» и «если бы не я». Чонгук снова накрывает его ледяным, тяжёлым взглядом. Взглядом, который заставляет замолчать пьяных дебоширов и умолкнуть зарвавшихся начальников. Мужчина проглатывает слова и отводит глаза. Он тоже понимает: не включил ближний свет в дождь и среагировал слишком поздно. Виноват не меньше — из-за беспечности.       Мысли в голове Чонгука работают быстро, холодно и цинично. Ему нужно убрать этого свидетеля. Убрать бумажную волокиту. Оставить себя наедине с тем, кто действительно его интересует. Формальный выход находится мгновенно.       Он достаёт блокнот, делает вид, что записывает показания. Потом подходит к мужчине, снижая тон до конфиденциального, почти усталого.       — Слушайте. Вызывать подразделение, оформлять полный протокол — это три часа минимум. С вашей стороны — отсутствие ближнего света в непогоду, что само по себе нарушение и отягчающее. С его стороны — явное превышение. В итоге — обоюдная вина, суды, страховые выплаты, которые урежут вам обоим нервы и деньги на год вперёд. Вы хотите этим заниматься?       Мужчина хмурится, смотрит на офицера непонимающе.       — Но… авария…       — Не было никакой аварии, — тихо, но чётко говорит Чонгук. — Был инцидент. Вы оба испугались, оба затормозили. Он упал с мотоцикла из-за мокрого асфальта, вы от неожиданности свернули в сторону. Никакого столкновения не было. Машина цела? Цела. Он всего лишь поцарапал ладони. Всё. Вы свободны. Езжайте к своей семье.       Это грязно. Это нарушение всех инструкций. Но это работает. Водитель колеблется секунду, потом его лицо озаряется пониманием и огромным облегчением. Он кивает судорожно несколько раз.       — Да, хорошо. Я понял вас, офицер.       Мужчина почти бегом направляется к своей машине, заводит её и уезжает, не оглядываясь. Дело «улажено».       Чонгук поворачивается к Тэхёну. Теперь они одни. Тишину нарушает только прерывистое мигание разбитой фары мотоцикла.       — Можешь встать? — голос снова теряет официальные ноты.       Тэхён, не говоря ни слова, протягивает ему руку. Движение естественное, без тени сомнения. Чонгук на секунду замирает, глядя на эту протянутую ладонь — испачканную, с содранной кожей на костяшках, но всё такую же сильную, с тонкими татуированными линиями на запястье. Он берёт её, помогая Тэхёну подняться. Тот встаёт легко, почти не опираясь, но его пальцы на долю секунды сжимаются вокруг запястья Чона — быстрый, сильный захват, который тут же ослабевает.       — Что, если у тебя серьёзные ушибы или сотрясение… — начинает Чонгук, но парень его перебивает.       — Если у меня и есть сотрясение, офицер, то только от того, как вы на меня смотрите, — говорит он с той самой, острой и игривой, смесью дерзости и намёка. Фраза заставляет что-то ёкнуть низко в животе у Чонгука.       Тэхён подходит к своему мотоциклу, хватает его за руль и пытается поднять. Он тяжёлый, кренится, готовый снова рухнуть. Чонгук, не раздумывая, подхватывает, и мотоцикл с глухим стуком встаёт на колеса. Чон отходит на шаг, но не отводит глаз. Наблюдает, как Тэхён проводит рукой по помятому обтекателю, как проверяет руль. Смотрит на мокрые волосы, на каплю дождя или пота, скатившуюся по линии татуировки на шее под матерчатый воротник куртки. Он ловит каждый взгляд парня и каждый раз, когда их глаза встречаются, его сердце делает резкий, тяжёлый удар где-то в горле.       Чонгук чувствует, как по телу бежит то холодная дрожь от ночного воздуха, то внезапные мурашки от тепла, которое исходит от этого человека и разливается внутри. Этот голос, низкий, с лёгкой хрипотцой, будоражит всё его нутро, сбивает дыхание.       — Где ты живёшь? — спрашивает Чон, разглядывая разбитую фару, хотя видит только Тэхёна боковым зрением.       Тот смотрит. Чонгук чувствует на себе его взгляд. Медленный, изучающий, скользящий по его профилю, по губам, по рукам, засунутым для вида в карманы брюк.       — Что, хотите наведаться ко мне, офицер? — наконец звучит ответ. Тихий, обволакивающий голос.       От одного этого предложения, от самой его интонации в голове у Чонгука взрывается каскад непрошенных, стремительных сцен. Он сглатывает, чувствуя, как пересыхает во рту, но не успевает ничего ответить, подобрать слова, сохранить лицо.       Тэхён, словно довольный произведённым эффектом, берёт шлем, очищает пальцами грязь с визора.       — Я остановился в отеле Kissel. Самый верхний этаж. — Взгляд снова находит Чонгука. В темноте глаза кажутся абсолютно чёрными.       Воздух вырывается из лёгких. Kissel. Фешенебельный стеклянный небоскрёб в самом центре. Отель, который находится… в пятнадцати минутах ходьбы от его собственной квартиры. Случайность?       Тэхён снова улыбается. На этот раз улыбка шире, откровеннее, в ней читаются и вызов, и обещание. Он надевает шлем, закидывает ногу, садится на мотоцикл, и весь его вид — уверенная, собранная поза — говорит о том, что авария не отняла у него ни капли этой хищной грации. Парень смотрит на Чонгука и произносит:       — Если вдруг вы захотите заглянуть, офицер… — голос из-под шлема звучит приглушённо, но каждое слово отчеканивается ясно, — я буду не против. Только не опоздайте с решением.       И снова это подмигивание. Точно такое же, как тогда, на обочине неделю назад. Быстрое, дерзкое, сжигающее все мосты. Потом он поворачивает руль, мотоцикл, к удивлению Чонгука, заводится с первого раза, с низким, здоровым рокотом. И Тэхён уезжает. Не срываясь с места, а плавно набирая скорость, растворяясь в ночи, оставляя за собой лишь тишину и запах бензина.       Чон остаётся один посреди пустой улицы. В голове — хаос. Мысли несутся вихрем: адрес отеля, расстояние до его дома, тот взгляд, эта улыбка, боль в сжатых до белизны кулаках. И под всем этим — новое, яростное, зарождающееся прямо здесь и сейчас желание. Не найти. Не допросить. Не разобраться.       Желание, которое уже знает дорогу. Всего пятнадцать минут пешком. И верхний этаж.       Значение слов Тэхёна «не опоздайте с решением» Чонгук осознаёт только под конец следующей недели. Пять дней, которые превратились в тягостное, напряжённое ожидание. Он патрулировал, заполнял бумаги, вёл мелких хулиганов в участок, но его мысли постоянно ускользали к стеклянному небоскрёбу Kissel и верхнему этажу.       Чон ждал. Сначала хотел в ту же ночь поехать, но отговорил себя тем, что Тэхён только после аварии. Потом ждал свободного момента. Он выдумывал причины для промедления, но истинная причина была одна — страх. Страх перед тем, как эта встреча может навсегда изменить ландшафт его внутреннего мира.       И эта пауза, эта его собственная нерешительность, в итоге обернулась против него.       Регистратор, молодой парень в безупречной форме, вежливо сообщил ему, что: «Мистер Ким завершил своё пребывание у нас позавчера», после предъявления полицейского жетона.       Слова прозвучали в огромном холле с резкостью разбитого стекла. Чонгук почувствовал, как внутри образуется ледяная пустота. Его лишили кислорода после первого глотка воздуха. Что-то важное, уже почти достигнутое, было резко, безжалостно отнято.       Чонгук стоит, не двигаясь, не зная, что делать. Ярость на себя, на работу, на все дни промедления, поднимается тугой волной к горлу. Он тупо смотрит куда-то в пространство за плечом регистратора, мысленно проклиная всё. И себя в том числе, за то, что не удосужился спросить номер телефона.       В этот момент парень, слегка наклонившись, спрашивает:       — Простите, могу я узнать ваше имя?       Чонгук, всё ещё в ступоре, на автопилоте выдавливает:       — Чонгук.       Парень кивает, нагибается под стойку и достаёт оттуда небольшую плотную бумагу.       — Это велели передать мистеру Чон Чонгуку. Это, должно быть, вы.       Рука Чонгука сама тянется вперёд, он кивает на вопрос, берёт листок, почти не дыша, и разворачивает.       На нём — одна строчка, выведенная чётким почерком тёмными чернилами, на корейском:       «Моё приглашение всё ещё в силе. Ты знаешь, где меня найти».       Не «вы». «Ты». И этот переход, эта оборванная на самом интересном месте фраза… И главное — уверенность. Абсолютная, спокойная уверенность, что Чонгук знает, где искать.       И Чон действительно знает. Тот адрес в Калифорнии из базы данных. Это не ловушка. Это новое приглашение. Более серьёзное. Более личное. И тот факт, что Тэхён уехал, но оставил записку, веря, что Чонгук появится… значит, что игра не закончилась. Она перешла на другой уровень. Словно Тэхён отступил на заранее подготовленную позицию, зная, что противник последует за ним.       От этих слов, от этого наглого, безупречного расчёта, по лицу Чонгука, против его воли, расползается улыбка. Хищная. Признательная. Полная решимости. Ему бросили вызов. И он его принимает.       Чонгук не медлит ни секунды. Резко разворачивается и выходит из холодного лоска холла в прохладный вечер. Он уже провёл дни в мучительных фантазиях. Теперь предвкушение сменяется ясной, жгучей целью. Чон садится в свой внедорожник, заводит мотор и едет к себе. Наскоро хватает пару необходимых вещиц. Никаких планов. Только инстинкт.       Путь до Лос-Анджелеса — пять часов. Сейчас три. Идеальное время, чтобы остыть или накрутить себя. Но Чонгук не хочет думать. Он хочет быстрее оказаться там, где его, скорее всего, ожидают.       Он выезжает на трассу. Вечер опускается на дорогу. Чонгук едет быстро. Ему не впервые. К тому же, он на своей малышке, а значит, повод напрашивается сам по себе. Вечерняя дорога, скорость, адреналин. После того случая шесть лет назад Чон только изредка позволяет себе такую слабость, как разгон.       Возможно, именно из-за этого, а может, потому что время сжимается от напряжения — дорога занимает всего четыре часа. Когда Чонгук сворачивает на нужную улицу, в груди уже бушует странная смесь дорожной усталости и лихорадочной бодрости.       Он находит здание. Солидный жилой комплекс. Паркуется в паре кварталов, идёт пешком. Усталость от долгого сидения есть, но она испаряется, стоит ему поднять голову к освещённым окнам верхних этажей. Пальцы холодеют, но внутри всё горит.       Охранник в строгой ливрее в вестибюле вежливо, но настороженно преграждает путь.       — Чем могу вам помочь?       — У меня встреча с Ким Тэхёном, — без промедления отвечает Чонгук, и если нужно, он готов показать свой жетон.       — Ваше имя?       — Чон Чонгук, — уже во второй раз за день называет своё имя.       Сам факт того, что какой-то случайно встреченный мотоциклист знает его фамилию, не беспокоит. Такие, как Тэхён, докопаются до чего угодно, лишь бы желание было. А у него, кажется, желания хоть отбавляй.       Охранник просто кивает, показывая рукой, куда идти.       — Проходите. Последний этаж.       Сердце Чонгука бьётся сладким, почти болезненным ожиданием. Он входит в лифт. Кабина плавно несёт его вверх. Чон смотрит на своё напряжённое отражение в зеркале. Мягкая остановка. Шипение разъезжающихся дверей.       Перед ним — массивная дверь из тёмного железа, без номерка, с именем. Чонгук не думает. Поднимает руку и нажимает на кнопку звонка. Звук едва слышен.       Тишина длится несколько ударов сердца. Потом — щелчок. Чёткий, негромкий. Механизм замка. Дверь отворяется внутрь.       Тэхён стоит на пороге. Босой, в простых тёмных широких трениках и в свободной белой футболке с вырезом, открывающим начало татуировок на ключицах. Волосы слегка взъерошены. На губах — та самая улыбка. Не насмешливая. Удовлетворённая. Глубокая.       — Я ждал тебя ещё в ту ночь, офицер, — произносит он вместо приветствия.       Голос тихий, низкий, чуть хрипловатый. Не упрёк. Установление давно известного ему факта. Эти слова, этот тон заставляют всё внутри Чонгука замедлиться, остановиться.       Тэхён делает лёгкий, небрежный шаг в сторону, приглашая войти. Его движение настолько уверенное, словно он всегда знал, что эта дверь однажды откроется именно для этого человека.       Чонгук переступает порог. Дверь с мягким щелчком закрывается за его спиной. Он осматривает открытое пространство вокруг, с панорамными окнами, за которыми просыпается вечерний Лос-Анджелес. Минимализм, почти полное отсутствие лишних вещей. В воздухе витает лёгкий, свежий запах, в котором угадываются ноты цитруса.       — Мы уже перешли на «ты»? — говорит Чонгук, глядя на спину парня.       Тэхён, который уже движется вглубь квартиры, останавливается и оборачивается. Усмешка играет на его губах, глаза блестят.       — С того момента, как ты потратил пять часов на дорогу, чтобы оказаться у моего порога, все формальности умерли. Собственно… они умерли ещё раньше. Так что... «вы» здесь уже неуместно.       Слова зажигают внутри Чонгука короткую, яркую вспышку возбуждения. Тэхён прав. Они перешагнули грань формальностей ещё на той мокрой обочине. Чон молча следует за ним, его взгляд прилипает к линии широких плеч под тонкой тканью, к плавному движению лопаток.       Они оказываются на просторной кухне с островом посередине. Тэхён облокачивается о столешницу руками. Чонгук останавливается напротив, чувствуя, как расстояние между ними, всего два метра, кажется и огромным, и ничтожно малым одновременно.       — Ты позвал совершенно незнакомого человека к себе, — начинает Чонгук, пытаясь вернуть себе хоть какую-то точку здравомыслия. — Не слишком ли легкомысленно? Ты даже не знаешь, кто я на самом деле такой.       Тэхён медленно проводит языком по внутренней стороне нижней губы, его взгляд становится пристальным, изучающим.       — О, я знаю, кто ты, — говорит он тихо, в голосе появляется опасная бархатистая нота. — Ты человек, который, увидев разбитые ладони совершенно незнакомого человека, сначала спросил: «Ты цел?», а не «Ваши документы? ». Тот, кто предпочёл горе бумаг и возможных проблем — быстрое и грязное решение. И тот, кому потребовалась неделя, чтобы найти в себе смелость решиться, но всего пять часов, чтобы доехать. Так кто из нас легкомысленнее, по-твоему?       Каждое слово разбивает одну за другой оставшиеся части защитного панциря. Чонгук чувствует, как его сердце начинает биться с такой силой, что, кажется, отдаётся в висках, глушит все другие звуки. Он не может отвести глаз от этого ухмыляющегося лица.       Тэхён будто считывает его реакцию по малейшим изменениям в дыхании, по напряжению челюсти. Его собственная улыбка становится теплее, почти ласковой, но от этого не менее опасной.       — Ладно. — Он отталкивается от столешницы, нарушая напряжение. — Тебе что-то приготовить? Или… сначала примешь душ? Дорога, наверное, вымотала.       Вопрос звучит так естественно, что Чонгук на секунду запинается. Это было неожиданно.       — Думаешь, это уместно? — спрашивает Чон, усмехаясь.       — Думаю, это как раз, — тем же тоном отвечает Тэхён.       — Я не взял с собой ничего, — говорит наконец Чонгук, тыча языком в щёку.       Он явился сюда только с неистовым желанием, которое сейчас кажется вдруг очень уязвимым.       Тэхён скользит взглядом по его фигуре, от плеч до пальцев ног. Потом медленно подходит ближе, сокращая дистанцию до полушага. Он наклоняется чуть вперёд, давая почувствовать своё тепло, в котором улавливается тот же лёгкий запах цитруса с кожи.       — Зато ты привёз с собой самое главное, — выдаёт, обдавая губы Чонгука дыханием, а голос становится шёпотом: — Себя. А всё остальное у меня найдётся.       От этих слов, от близости, от тепла его дыхания сердце Чонгука совершает резкий, подлый прыжок, замирая где-то высоко в груди, а потом обрушиваясь вниз с новой, удвоенной силой. Оно бьётся так громко, что Чон уверен — Тэхён его слышит. И судя по довольному, чуть суженному взгляду, который тот бросает ему, отступая на шаг, — так и есть.       Чонгук делает глубокий шумный вдох. Всё внутри него натянуто до предела тонкой, звенящей струной, которая вот-вот лопнет. Каждая реплика, каждый затяжной, изучающий взгляд заставляют внутренности сжиматься от напряжения, а потом резко распрямляться, выплёскивая волну адреналина прямо в кровь. Если это продолжится ещё минуту, он либо схватит этого парня за шиворот и прижмёт к стене, либо развернётся и уйдёт. Ни то, ни другое сейчас не кажется разумным исходом.       — Я приму душ, — решается он, его собственный голос звучит хрипло, чужим.       Уголки губ Тэхёна дёргаются вверх, складываясь в ту самую улыбку, которая сводит с ума. Он лениво показывает рукой в сторону коридора.       — Вторая дверь слева. Полотенца на полке. Всё чистое.       Его взгляд не отрывается от лица Чонгука, он скользит по нему, будто читает каждый скрытый импульс. И прежде чем Чонгук успевает сделать шаг, Тэхён добавляет, понизив голос до интимного тёплого шёпота, который будто ласкает кожу:       — Постарайся не затягивать.       Фраза обжигает. Не наглостью, а тем, что кроется между слов: нетерпением, прямым намёком. Волна острого, почти болезненного возбуждения пробегает по телу Чонгука, как разряд.       Он сжимает челюсти и уходит в указанном направлении, чувствуя, как взгляд прожигает ему спину. Заходит в ванную, прикрывает за собой дверь, но не щёлкает замком. Зеркало во всю стену тут же отражает его — напряжённого, с тёмными кругами под глазами от усталости и бессонницы, но с горящими почти лихорадочным блеском зрачками. Чон смотрит на своё отражение, и кажется, что ещё немного — и он вправду взорвётся. Кожа горит, мышцы дрожат от сдерживаемой энергии.       Он стягивает с себя одежду резкими, почти грубыми движениями, сбрасывая её на пол. Включает воду, регулирует температуру — тёплую, чтобы смыть дорожную усталость и хоть немного рассеять напряжение в плечах. Чонгук встаёт под струи, закрывает глаза, запрокидывая голову. Вода бежит по лицу, по шее, по грудной клетке.       Мысли не утихают. Они носятся вихрем, обретая форму, пока тело пытается расслабиться.       «Кто он? Зачем всё это? Игра? Если игра — то какая цель? Просто затащить к себе полицейского? Нет. Или…»       Образ Тэхёна встаёт перед закрытыми веками: его уверенность, его спокойная, хищная грация, его взгляд, который видит тебя насквозь. Стыд смешивается с возбуждением, создавая гремучую, пьянящую смесь.       — Чёрт, что я здесь делаю?       Ответ приходит мгновенно, ясно и безжалостно.       Он слышит едва уловимый звук — не скрип, а скорее лёгкое изменение давления в воздухе, шелест. Инстинкт, отточенный годами на улице, срабатывает раньше сознания. Чонгук резко поворачивается, сбрасывая со лба мокрые пряди.       Тэхён стоит позади. Босиком. Дверь, которую Чонгук не запер, чуть приоткрыта. На нём всё те же тёмные штаны и белая футболка. А лицо выражает спокойное, сосредоточенное любопытство.       Чонгук не двигается. Выключает воду одним резким движением. Внезапная тишина, нарушаемая только тяжёлыми каплями, падающими с его тела на кафель, оглушает. Он проводит ладонью по лицу, сметая воду, и открывает глаза.       Взгляд Тэхёна изучающе, без спешки скользит по мокрой коже Чонгука: от напряжённых переплетённых вен на предплечьях вверх, по рельефу грудных мышц и кубиков пресса — результату тысяч часов в зале, по шраму на ребре — памяти о давнем промедлении, по линии талии. Взгляд не похотливый. Он восхищённый. Признательный. Как знаток, оценивающий прекрасную, сложную работу. В нём есть холодная объективность, но и тёплый, живой интерес. Он задерживается на лице Чонгука, на его сжатых губах, на влажных ресницах, под которыми прячется взрывная смесь гнева, стыда и желания.       Тэхён не улыбается. Он просто смотрит, впитывая каждую деталь, будто собирает информацию для важного, давно задуманного дела. И в этой тишине, под этим тяжёлым, безмолвным взглядом, напряжение внутри Чонгука преображается. Из нервного ожидания оно превращается в нечто другое — густое, неотвратимое. Ожидание закончилось.       — И долго будешь так стоять?       Тэхён смотрит на него несколько долгих секунд, и в его глазах наконец вспыхивает тот самый, знакомый дерзкий огонёк.       — Ты не против, если присоединюсь?       Его голос низкий, обволакивающий, как пар, поднимающийся от горячей воды. Чонгук не отвечает. Он стоит под его взглядом, ощущая каждый удар сердца в своих висках. Его тело — сплошная струна, готовая сорвать ноту или порваться.       Не дожидаясь ответа, под пристальным, тяжёлым взглядом Чонгука, Тэхён стягивает футболку. Мышцы на его животе напрягаются, обнажая чёткий рельеф: плоский живот с тёмной линией волос, уходящей под пояс штанов, грудная клетка, украшенная сложными переплетениями татуировок, которые, как теперь видно, спускаются ниже и уходят за спину. Тэхён небрежно бросает белую ткань в сторону, на кучу его одежды, и влажные от пара волосы Чонгука встают дыбом. Два предмета гардероба теперь лежат вместе, и эта бытовая деталь кажется невероятно интимной.       Следом снимает штаны, под которыми ничего нет, кроме его заметного достоинства, пульсирующего возбуждением. Он заходит в душевую совершенно спокойно, и пространство, которое секунду назад казалось просторным, мгновенно сжимается до размеров клетки.       Парень встаёт к Чонгуку вплотную. Не касаясь. Расстояние между их телами измеряется сантиметрами, и Чонгук чувствует исходящее от него тепло, более жгучее, чем вода. Тэхён заглядывает ему в глаза. Он будто выпивает его, вчитывается, сканирует каждую микроскопическую трещинку в его защите. Пробегается по лицу Чонгука: по напряжённым скулам, по губам, по мокрым ресницам. И останавливается снова на глазах. Задерживается там, в глубине, где бушует тот самый ураган.       Всё напряжение, вся неделя ожидания, все сомнения и весь страх сконцентрировались в этой точке. Его тело замерло. Окаменело в предвкушении первого толчка, первого признака, что земля под ногами всё-таки сдвинется.       — Ты всё просчитал, да? — вырывается у Чонгука наконец хриплым, лишённым интонаций голосом, почти шёпот. — С самого начала.       Тэхён не отводит глаз. Его губы слегка приоткрываются.       — Не всё. Только самое важное. И это оказалось проще, чем я думал. Ты — человек ясных линий и прямых реакций. Предсказуем в своей непредсказуемости.       Он говорит это без улыбки, серьёзно, и от этой серьёзности, от ощущения, что тебя изучили и поняли, по спине Чонгука пробегает холодок, смешанный с пьянящим жаром.       Тэхён усмехается. Уголки его губ приподнимаются, и в глазах появляется что-то мягкое, почти нежное, что контрастирует с хищной наглостью чужой позы. Он медленно поднимает руку, касается его торса и ведёт дальше по груди, задевает сосок, заставляя Чонгука выдохнуть.       — Почему снял пирсинг? — звучит вопрос, а взгляд Тэхёна устремлён вниз, туда, где находится его рука.       Чонгук отбрасывает от себя ладонь парня, ловит каштановые глаза и выдаёт:       — Счёл неуместным надевать.       Тэхён чуть склоняет голову, смотрит и выдыхает в губы напротив:       — Он сейчас был бы кстати, офицер.       И вот реакция Чонгука прорывается наружу. С тихим сдавленным стоном он прижимается к губам Тэхёна. Его руки, которые висели, как плети, по бокам, взрываются движением. Одна впивается в волосы парня на затылке, с силой прижимая того ближе, стирая последние миллиметры расстояния. Другая обхватывает его за талию, чувствуя под собой рельеф мышц и, кажется, шрамов. Губы Тэхёна открываются под натиском, и поцелуй превращается во взаимное безумие.       Чонгук хочет его. Вот так, конкретно, физически, кожей к коже, вкус чужих губ на своём языке, дыхание, смешивающееся с его собственным в облаке пара. Все копившиеся неделями ярость, разочарование, напряжение и желание выливаются в этом одном бесконечном, жгучем поцелуе.       Звук капель, падающих на кафель, превращается в далёкий белый шум, заглушённый гулким биением крови в ушах и тяжёлым, прерывистым дыханием.       Губы Тэхёна не менее требовательные. Двигаются уверенно, исследуя, овладевая. Чонгук отвечает с той же силой, с какой сдерживал себя все эти дни. Он прикусывает нижнюю губу, нежно, ощутимо, чувствуя, как тот вздрагивает и издаёт короткий приглушённый звук где-то в горле — смесь удивления и одобрения.       Его вкус — чистая, острая мятная прохлада, смешанная с чем-то глубинным, тёплым и исключительно его.       Руки Чонгука не находят покоя. Одна всё ещё в волосах на затылке, направляя угол поцелуя глубже и ещё глубже. Другая скользит по чужой спине, пальцы впиваются в кожу, нащупывая под ней каждый напряжённый мускул, каждый выступающий позвонок. Он опускает руку ниже, обхватывает Тэхёна за поясницу, прижимая его бёдра к своим.       Тела их смыкаются наконец полностью. Кожа скользит по мокрой коже, и ощущение это настолько острое, что Чонгук на миг теряет дыхание. Он ощущает каждую деталь тела парня, прижатого к своему собственному. Чувствует возбуждённый член.       Тэхён в ответ закусывает его верхнюю губу, и у Чонгука подкашиваются ноги. Руки, до этого момента лежавшие на его боках, приходят в движение. Одна из них поднимается, и ладонь прижимается к щеке Чона. Большой палец проводит по его скуле, по линии челюсти, задевая мокрую кожу подбородка. Это прикосновение нежное, почти неуместное в этой буре, и от этого оно проникает ещё глубже, прямо в самое нутро. Вторая рука опускается ниже, и ложится плашмя на его живот, чуть выше линии лобковой кости, и там замирает, чувствуя, как мышцы непроизвольно сжимаются под его прикосновением.       Чонгук отрывается на секунду, смотрит на Тэхёна. Тяжело дышит, а горячее дыхание обжигает кожу у основания шеи, когда Тэхён подаётся вперёд и касается его мочки уха. Горячий язык обводит её контур, прежде чем зубы мягко зажимают.       — Чёрт… — вырывается у Чонгука хриплый шёпот.       Тэхён в ответ издаёт низкий, довольный смешок. Вибрация от этого проходит по всему телу, как второй электрический разряд.       — Запомни это чувство, — шепчет парень, а губы снова находят губы Чонгука, целуя медленнее, глубже, более сладострастно.       Он целует уголок рта, и Чонгук почти не успевает осознать это прикосновение — оно слишком быстро сменяется следующим. Губы скользят по линии челюсти, оставляя за собой горячий влажный след, и от этого по коже пробегает дрожь. Когда губы находят пульсирующую точку под самой челюстью и прижимаются к ней, Чонгук теряет дыхание. Тело выгибается само, без приказа, пальцы судорожно впиваются в чужие волосы.       Тэхён кусает, давя ровно настолько, чтобы всё внимание схлопнулось в одной-единственной точке. Этого оказывается достаточно, чтобы мир поплыл, а мысли рассыпались.       Чонгук откидывает голову назад, упираясь затылком в прохладную кафельную стену, и этот контраст лишь усиливает ощущения. Глаза закрываются, потому что иначе слишком много. Он позволяет себе отпустить, позволить этому происходить. Губы и язык на шее заставляют сердце биться чаще, руки, скользящие по бокам и рёбрам, отзываются в теле глухим, тянущим теплом.       Когда одна ладонь опускается ниже и ложится на низ живота, Чонгук едва заметно вздрагивает. Всё его тело превращается в натянутый до предела нерв — чувствительный, уязвимый, живой, откликающийся на каждое прикосновение.       Вдруг Тэхён отстраняется. Глаза, тёмные, блестящие от страсти, изучают лицо Чона, искажённое наслаждением и мучительным ожиданием. Он смотрит вниз, на его тело, и останавливается там, где желание стало физически очевидным, напряжённым, пульсирующим под пристальным взглядом.       — Скажи, — низким, немного охрипшим от поцелуев голосом, говорит Тэхён — у тебя есть предпочтения в позиции?       Вопрос прямой, откровенный, что и возвращает Чонгука к реальности. Он чувствует, как жар пробивается сквозь горящую кожу.       — Могу вытрахать из тебя всю дурь, если желаешь, — выдыхает он в губы напротив, заставляя парня улыбнуться.       Чонгук понимает: рядом с этим сумасшедшим есть только желание — глубокое, честное, без остатка.       — А если наоборот? — выдаёт Тэхён, смотрит в глаза, а в них усмешка, словно его пытаются на чём-то подловить.       — Ты тоже можешь.       Улыбка Тэхёна меняется с иронии на глубокую, почти опасную, радость.       — Вот и прекрасно, — произносит он мягко, с торжествующей ноткой.       И тут же опускается перед Чонгуком на корточки, одним коленом опираясь на пол. От этого зрелища, от осознания того, что происходит, из груди вырывается сдавленный, почти болезненный вздох. Руки Чонгука сразу же зарываются в волосы. Он не может отвести глаз. Смотрит вниз, на тёмные волосы, на широкие плечи, на татуировку, украшающую большую часть спины, где на самом деле оказываются шрамы, и на длинные пальцы, что сжимаются вокруг его члена твёрдым якорем.       У Чонгука вырывается стон наслаждения, и Тэхён бросает на него взгляд. В этих глазах нет покорности. Есть вызов. Удовольствие. Удовольствие от того, что он контролирует ситуацию даже в этой, казалось бы, уязвимой позе.       Губы парня кривятся в усмешке. И в следующее мгновение эти самые губы смыкаются на головке члена и вбирают его целиком, сразу на всю длину. Чонгука дёргает от ощущений, дыхание застревает в горле. Он резко взбрасывает одну руку вверх, упираясь ей в стену. А тот, кто сидит перед ним, вытворяет нечто крышесносное. Губы скользят по напряжённой коже члена и оставляют медленный, открытый поцелуй у самого основания. Горячее дыхание Тэхёна обжигает.       Когда всё тело Чонгука уже дрожит в предвкушении, Тэхён снова берёт его в рот. Языком проводит снизу вверх, заставляя издать глубокий хриплый стон. Голова Чонгука откидывается назад, ударяясь о кафель. Всё его сознание сужается до влажного и невероятного тёплого рта, который медленно, неумолимо заглатывает его всё глубже. Чонгук сжимает кулаки, а живот и бёдра непроизвольно дёргаются вперёд, но рука Тэхёна стискивает бедро, удерживая его на месте, контролируя ритм и глубину.       Движения увеличиваются. Голова двигается в чётком, гипнотическом ритме, используя и губы, и язык. Даже лёгкое, едва заметное давление зубов, доводит ощущения до предела. Время словно теряет смысл, утекая сквозь его вздохи. Жгучее, сладкое напряжение копится где-то глубоко внизу живота, с каждым движением становясь всё нестерпимее.       С губ уже срываются прерывистые стоны, которые не хочется сдерживать. Поэтому пальцы Чонгука запутываются в волосах парня, сжимая, не толкая, не направляя, просто держась за них. А взгляд, затуманенный наслаждением, опускается вниз. Видит, как его собственная часть тела исчезает между губами этого невообразимого человека.       — Вот бля-а-ать…       Это зрелище заставляет волну жара прокатиться с новой, удвоенной силой.       Когда напряжение в его теле достигает критической точки, Тэхён замедляется, почти останавливается, заставляя Чонгука толкнуться разок–второй, сжимая волосы. И снова начинает двигаться, уже быстрее, грубее, обеими руками обхватывает его за ягодицы, притягивая к себе, полностью отдаваясь в последние моменты.       Когда волна наслаждения наконец накрывает, Чонгук выгибается, громко стонет, пальцы судорожно сжимаются в волосах Тэхёна, а ноги на секунду теряют опору. Ощущение бесконечно долгое, яркое, ослепительное, и через него он смутно чувствует, как Тэхён принимает его полностью, не отстраняясь. И как его собственное тело медленно, тяжело припадает к стене.       Тэхён поднимается с колен. Смотрит на Чонгука и сплёвывает скопившуюся сперму себе в ладонь, а другой рукой вытирает влажные губы тыльной стороной запястья. Усмехается так, что сердце подпрыгивает, сладко ноя. Это не та игривая, дразнящая улыбка. Это выражение животного удовлетворения, надменное и невероятно сексуальное.       Чонгуку достаточно этих глаз. Этого вида его собственного семени, блестящего в уголке губ парня, что Тэхён слизывает языком, уловив его взгляд. А следом появляется та самая усмешка, которая говорит, что всё шло точно по плану. И это самодовольство зажигает в Чонгуке новую мгновенную ярость желания.       Он хочет отнять у Тэхёна эту уверенность.       — Доволен качеством обслуживания, офицер? — тихо, хрипло спрашивает Тэхён. Звучит это слишком провокационно.       С рычанием, которое больше похоже на стон ярости, Чонгук хватает его шею и притягивает к себе, впиваясь губами в рот. Язык грубо, без церемоний, врывается внутрь, отыскивая язык парня, что совсем и не сопротивляется, с большим желанием открывая рот в ответ и всасывая его язык в себя. Руки прижимаются к его шее. Чон напряжённо рычит, выпивая из Тэхёна этот вкус себя, смешанный с мятой. Он выдыхает в его рот сдавленный, хриплый стон от того, что это так чертовски хорошо, что тело всё ещё пульсирует остаточными волнами, а новая, более острая, волна накатывает уже сейчас.       Такое же головокружительное, запретное ощущение полной потери контроля он испытывал лишь в юности, когда гонял по ночным трассам на краю закона и здравого смысла.       В вихре этого яростного поцелуя, когда тела прижимаются друг к другу, Чонгук чувствует, как рука Тэхёна соскальзывает с шеи вниз по позвоночнику, останавливаясь между половинок, и уверенно размазывает удерживаемую в ладони сперму Чонгука. Чон на мгновение замирает, мозг, затуманенный желанием, с опозданием расшифровывает сигнал.       Он отрывается от поцелуя, смотрит на парня.       — Развернись, — слышится совсем не просьба. Приказ, выкованный из тембра. — Я ещё не закончил.       — Без презерватива даже не мечтай, — в противовес своим желаниям выдаёт Чонгук, убирая руку Тэхёна.       Тот смотрит, улыбается уголками губ:       — Поверь, нет ничего лучше голого члена.       — Не в нашем случае.       Чонгук многое повидал в жизни, поэтому ставить на кон свою жизнь ради разового секса он как бы не намерен. Даже если в глубине души хотел бы повторить это ещё множество раз.       — Я чист, если ты об этом, — Тэхён рукой проходится по его мокрым волосам, смотрит так, словно не может насладиться видом. В глазах сейчас совершенно другие краски чувств.       — А если не чист я? — интересуется Чонгук, в замешательстве от открывшегося взгляда парня на себя. Словно там живёт дикое обожание.       — Тогда это принесёт мне много проблем, — тон меняется, глаза тоже, даже то, как Тэхён дышит, выглядит по-другому. — Но мы же честны друг с другом?       — Ты безбашенный, клянусь, — в голосе слышится скорее восхищение, нежели упрёк.       — Только ради тебя.       Мгновение — и Тэхён резко разворачивает его так, что Чонгук проходится щекой по кафелю.       — Чтоб тебя, блядь, — рычит он, смотря на парня сзади.       Кто из них двоих безбашеннее, ещё нужно поспорить, если Чонгук так легко готов поверить чужим словам. Как готов и на всё, что от него потребуется. Он ставит ладони на прохладную кафельную стену. Но они соскальзывают, когда сзади прижимаются тесно, стискивая его бока.       — Чёрт… как же сильно я тебя хочу.       Тэхен трётся о него своим возбуждением, шипя, сжимая его кожу. У них схожее желание у обоих. Чонгук тоже трахнул бы его с большим удовольствием. Но и так конец по-любому будет приятным, поэтому когда Тэхён куда-то тянется, а следом между их телами льётся холодноватая жидкость, всё тело вздрагивает.       Тэхён уверенным движением касается его сзади, размазывая смазку. Один палец входит без преград, второй причиняет уже дискомфорт, заставляя сжать веки. Парень не спеша, с уверенностью человека, знающего анатомию и понимающего, что делает, двигается методичными движениями, но от этого не менее возбуждающими. Боль от растяжения яркая, но тут же растворяется в море ощущений. Каждый толчок проходит по нервным точкам. Чонгук кладёт лоб на предплечье, дыхание сбивается.       Он слышит, как Тэхён наносит на себя смазку, чувствует, как тот пристраивается сзади, бёдра прижимаются к его ягодицам. Головка упирается в расслабляющееся, подготовленное место.       Тэхён входит медленно. Дюйм за дюймом, давая мышцам время приспособиться, привыкнуть. Боль снова пронзает, распирающая, но тут же начинает отступать, трансформируясь во что-то невообразимое, когда в него погружаются и замирают.       — Чёрт… — выдыхает Тэхён за спиной густым голосом. Его руки обхватывают Чонгука за бёдра, пальцы впиваются в кожу. — Всё нормально?       — Нормально.       Первые толчки осторожные, Тэхён ищет угол, точку, и находит её почти сразу. При следующем движении под веками взрывается белым светом. Стон заполняет пространство, пальцы скребут по кафелю.       Тэхён сжимает его бёдра сильнее, а движения становятся мощнее, быстрее, но остаются невероятно точными. Каждый толчок бьёт точно куда надо, вышибая из Чонгука стоны. Этот секс словно проверка на выносливость. Буря, в которой они оба как гром и молния.       Чонгук отталкивается от стены, меняя угол, пытаясь контролировать глубину, встречный ритм. Его тело отвечает на каждый толчок, слыша шлепки их тел и как тяжело дышат у него за спиной. Его дыхание тоже сбивается. Рука скользит по животу вниз, находит член, обхватывает его, работая в том же неистовом ритме, что и бёдра Тэхёна.       — Не смей кончать в меня, понял?       Ему лишь кивают, усиливая движения. Тэхён закусывает губу, брови сведены, одна рука сжимает плечо, а другая бок.       Ощущения накладываются одно на другое: трение внутри, сильная и грубая рука снаружи, мокрые, горячие тела, хлопающиеся друг о друга. Контроль ускользает окончательно. Чонгук громко стонет, когда его накрывает вторая, ещё более мощная, волна оргазма, его тело бьётся в конвульсиях. Это становится последней каплей. Тэхён издаёт низкий рык, впивается зубами ему в плечо и, сделав несколько последних резких толчков, выходит, изливаясь на него горячей струёй.       Они остаются так на несколько бесконечных мгновений: дрожащие, тяжело дышащие, слипшиеся. Тэхён поворачивает его к себе, лицо усталое, открытое, а в глазах опустошённое благоговение. Он молча притягивает его к себе и целует медленно, устало. Пальцы трогают лицо, словно не находят, куда податься. В этих прикосновениях Чонгук чувствует какую-то обречённость.       — Кажется, это лучший секс в моей жизни, — произносит Тэхён, не отводя взгляда.       В его голосе нет бравады — только усталость и что-то слишком честное, чтобы сразу принять.       Чонгук хмыкает, убирает его руку со своего лица.       — Неужели так всё плохо в личной жизни?       Он не ждёт ответа. Отталкивает Тэхёна в сторону, включает воду и становится под струи, методично смывая с себя всё лишнее — тепло, запахи, следы момента, который уже начинает пугать своей значимостью. Чувствует спиной тяжёлый, внимательный взгляд.       — Оказывается, было, — доносится приглушённо. Без насмешки. Почти неслышно.       Руки Чонгука на секунду замирают в волосах. Сердце реагирует быстрее разума — резким толчком под рёбра. Эти два слова цепляют глубже, чем должны. Это не фраза, чтобы отмахнуться. Это признание, сказанное слишком поздно, слишком точно.       — Паршиво, однако, — бросает он вопреки всему и, выключив воду, проходит мимо. Берёт полотенце, оборачивает его вокруг бёдер. — Не дашь мне одежды?       Тэхён смотрит на него дольше, чем нужно. Потом голос, уже без тени уязвимости, снова обретает знакомые ленивые нотки:       — Поищи в моей комнате.       Чонгук выходит в коридор, оставляя за собой облако пара. Он находит комнату. Она такая же, как и весь дом: минималистичная, почти пустая, но с размахом. Панорамное окно, за которым просыпается ночной город, огромная низкая кровать, застеленная простым серым бельём, и гардеробная. Воздух пахнет тем же, чем и сам Тэхён — дорогим.       Чонгук выбирает чёрную майку и тёмные широкие спортивные штаны. Чужая одежда сидит непривычно. Штаны немного великоваты в поясе, но он затягивает шнурок потуже. В этот момент раздаётся звонок в дверь, несколько раз подряд.       Из ванной, завернувшись в полотенце и оставляя влажный след на полу, выходит Тэхён. Его волосы мокрыми прядями падают на лоб.       — Можешь забрать? — увидев Чонгука, он кивает головой в сторону входной двери. — Я через минуту.       Пакеты доставки Чонгук относит на кухню. Запах еды мгновенно будит голод. Он и не заметил, насколько вымотан.       Когда Тэхён заходит, он уже одет в похожие простые штаны и свободную футболку, волосы всё ещё влажные. Он выглядит… обычным. Неприступный красавец с татуировками исчез.       — Заказал жареные стейки и роллы. Ты ведь любишь? — Тэхён подходит, открывает крышки, и запах становится ещё соблазнительнее.       — Я не привередлив, — бросает Чонгук, усаживаясь за стол.       Тэхён ставит им тарелки с приборами и садится напротив за остров. Накладывает кусок сочного стейка Чонгуку. Тот бросает на парня взгляд и начинает кушать.       Первые минуты едят молча, поглощённые базовой потребностью. Потом Тэхён отпивает из бутылки холодной воды и смотрит на Чонгука.       — Так, офицер, самый страшный случай на службе?       Чонгук, пережёвывая, хмыкает. Смотрит на него какое-то время и выдаёт:       — Изнасилование собственного ребёнка.       После его слов лицо Тэхёна вытягивается. Тот пережёвывает кусок мяса, запивая водой.       — Не так жестоко.       — Ты спросил, я ответил, — пожав плечами, Чонгук подносит ко рту кусок мяса. — Твой самый опасный случай? — звучит ответный вопрос.       — Авария. Где я чуть не сгорел заживо, — произносит он с пугающей беззаботностью, словно это ничего не значащий факт.       Чонгук поднимает на него взгляд. Вилка застывает в руке. Его глаза против воли прилипают к сложному узору татуировок на шее парня, к темным линиям, которые спускаются под воротник футболки. В первый раз он думал, что это просто эстетика. Теперь он видит иначе.       Тэхён замечает этот взгляд. Усмехается коротко и беззвучно, касается пальцами собственной шеи.       — Трудно не заметить, да?       Чонгук молчит. Это не «трудно не заметить». Просто взгляд падает на эти изящные линии, а потом проваливается сквозь них, угадывая рельеф шрамов, которые они так искусно маскируют. Он представляет себе кожу под ними — изуродованную. Представляет боль.       — Если будешь с кем-то трахаться, то незаметными вряд ли останутся, — говорит Чонгук с лёгким пожатием плеч. — А так… шрамы как шрамы. Ничего необычного.       Он и правда не видит в них ничего ужасного, наоборот, придаёт некую идентичность. И мысль о том, чтобы коснуться этих шрамов, этих татуировок, вновь пробуждает в нём недавнее возбуждение.       Чонгук проглатывает сухость во рту. Он почёсывает бровь мизинцем, опуская взгляд к своей тарелке.       — Основной рисунок пошёл именно по линиям ожогов, — поясняет Тэхён, открывая банку колы и протягивая ему. Чонгук принимает, коротко кивнув.       — Мастер постарался на славу.       Тэхён хмыкает, не сводит с него глаз. Его взгляд становится пристальным, проникающим. В итоге ничего не говорит, начиная есть.       Спустя пару минут, чтобы разрядить тишину, Чонгук спрашивает:       — Ты живёшь один или у тебя тут есть семья?       Тэхён качает головой, разматывая ролл палочками с невероятной ловкостью.       — Родители живут в Сан-Франциско. А так есть сестра. Она замужем, двое детей. Был ещё брат… но он умер, — Тэхён произносит это ровно, но на последних двух словах голос дёргается. Но встречный вопрос звучит быстро: — А у тебя?       Отвечает Чонгук не сразу, вспоминая последнюю свою встречу с родителями и как они распрощались.       — Я с семьей почти не общаюсь. У них своя жизнь. У меня — своя. Сошлись на том, что так лучше для всех.       — А-а-а-а-а, — тянет парень, словно не знает, что и сказать.       — Как у тебя обстоят дела с инвесторами?       Тэхён приподнимает бровь, на его губах играет ухмылка.       — Что, всё досье на меня разложил по столу, офицер?       — Ты бы и так разложил его на том шоссе, если бы тебя не остановили, — парирует Чонгук, усмехаясь.       Тэхён вдруг смеётся громко, искренне, откидывая голову назад. Чонгук смотрит на эту беззаботную открытую улыбку и чувствует, как что-то неуловимо щёлкает внутри. Он сам не замечает, как уголки его губ приподнимаются в ответ.       — Ладно, держи смешной случай, — говорит Тэхён, отпивая воды. — Был один тип, миллионер средних лет, одержимый идеей…       Слушая рассказы Тэхёна, Чонгук и не замечает, как ввязывается во всю эту болтовню. Пропускает момент, когда и сам начинает делиться эпизодами из своей жизни, хотя такое бывает редко. Даже очень. Его единственный друг, по случайному везению или же к несчастью, совсем не любит говорить. Поэтому, когда они собираются, в основном молчат, попивая пивко, каждый в своих мыслях.       А сейчас у Чонгука странное чувство дежа-вю. Будто это уже происходило. Там, где-то в прошлом, но не с Тэхёном. Тогда были совсем другие люди вокруг него.       Позже, закончив с едой, они моют посуду плечом к плечу, освещённые только мягкой подсветкой шкафов. Болтают о пустяках.       — Ты хоть что-то готовишь здесь? А то слишком все чисто для парня? — спрашивает Чонгук, передавая ему вымытую тарелку.       — Я мастерски разогреваю всё, что можно засунуть в микроволновку. И делаю неплохой кофе. А ты?       — Могу накормить макаронами с сосиской. Это считается?       — Безусловно. Высшая кулинария.       После Чонгук следует за Тэхёном в его спальню. Тот, не оборачиваясь, подходит к панорамному окну. Ночной Лос-Анджелес раскинулся внизу, как усыпанное алмазами чёрное полотно. Бесчисленные огни машин ползут по автострадам, а окна небоскрёбов мерцают жёлтыми и белыми квадратами.       — Выключи свет, — просит Тэхён, уже стоя у стекла.       Чонгук щёлкает выключателем. Комната погружается в полумрак, и мир за окном врывается внутрь, заливая их призрачным, мерцающим сиянием. Он подходит ближе.       — Смотри, — Тэхён прикладывает ладонь к холодному стеклу, указывая чуть левее, в сторону, где огни были чуть реже, а вдали угадывался тёмный массив холмов. — Видишь ту тёмную просеку среди огней? Почти чёрный квадрат? Это Гриффит-парк. А вот эта яркая одинокая белая точка над ним, почти у самого основания холмов, не фонарь. Это обсерватория. Кажется, будто она парит над спящим городом. Я часто смотрю на неё, когда не могу спать.       Чонгук присматривается. Да, и правда — среди хаотичного моря огней эта одинокая, ровная точка света кажется удивительно спокойной и печальной.       — Это действительно… неожиданно, — говорит Чонгук. Он думал, что Тэхён покажет ему что-то вызывающее, дорогое, очередную игрушку. А он показал ему тихую точку света в ночи.       Он видит, как Тэхен встаёт сзади. Плотно, всем телом прижимается к нему. Нос упирается в затылок. Парень медленно проводит им по линии волос, потом вдыхает глубоко, с шумом, как будто пытаясь вобрать в себя его запах. Дыхание учащается.        Чонгук на секунду прикрывает глаза, пытаясь взять себя в руки, но тщетно. Он выдыхает, низ живота отвечает немедленной пульсацией. Секса у него не было давно. А по-настоящему хорошего, такого, чтобы выбивало из колеи и стирало все мысли, — он уже и не помнит, когда.       Губы Тэхёна касаются его шеи. Потом начинают двигаться. Медленно, влажно, оставляя за собой мокрый, пылающий след. Каждое прикосновение посылает по телу разряды мурашек, заставляет мышцы живота и бёдер непроизвольно сжиматься.       Чонгук не выдерживает. Он резко оборачивается. Их лица оказываются в сантиметрах друг от друга. В полутьме глаза Тэхёна кажутся огромными, совершенно чёрными, зрачки расширены. Взгляд затуманен, губы приоткрыты. Он смотрит на Чонгука голодным взглядом.        — Я хочу, чтоб ты мне отсосал, — выдыхает Тэхён. Голос низкий, хриплый, лишённый всякой игры.        Волна жара накрывает Чонгука с головой, член напрягается, ударяясь о ткань штанов. Его собственное дыхание срывается. Он чувствует, как его губы сами по себе приоткрываются.       — Прямо здесь? — произносит он сипло, смотрит на огромное окно, за которым весь город как на ладони. И они тоже.       Во взгляде Тэхёна читается: «Прямо здесь и сейчас».       — Посмей только дёрнуть бёдрами, — шепчет Чонгук угрожающие, — прикушу.       В глазах парня вспыхивает знакомый опасный огонёк, словно обязательно это проверит. Он кладёт руки на плечи Чонгука и мягко давит вниз.       — Садись.       Чонгука буквально принуждают опуститься на колени. Он запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Тэхёна, который возвышается над ним, словно Аполлон. Тот, не отрывая от него взгляда, одной рукой расстёгивает завязки на штанах, чуть стягивает. Член, уже твёрдый и выступающий, оказывается перед его лицом. Чонгук без промедления наклоняется и берёт его в рот. Сразу задаёт быстрый, агрессивный ритм, работая губами и языком, глубоко заглатывая, чувствуя свежий вкус кожи и предэякулята.       Сверху раздаётся прерывистый, сдавленный стон.       — Твою ж… мать…       Чонгук чувствует, как одна рука Тэхёна с силой упирается ладонью в холодное стекло окна. Другая запутывается в его волосах. Длинные пальцы впиваются в кожу головы, властно, перебирают пряди, сжимают. Ощущение это — как смесь контроля и полной отдачи — эти несдержанные, хриплые стоны, сводят Чонгука с ума. Его собственное возбуждение становится невыносимым. Он в этой власти, которую даёт ему уязвимость такого человека, как Тэхён, чувствует не только физическое удовлетворение.        Он ускоряется, становится грубее, используя всё, что знает. Ощущает, как мышцы на бёдрах Тэхёна напрягаются, как его таз начинает подаваться вперёд в коротких, неконтролируемых толчках, всё глубже заходя ему в горло. Тэхён близок. Его дыхание преврашается в сплошной хриплый вой, рука в волосах сжимается судорожно.       И в тот момент, когда следующее движение бёдер становится неконтролируемым, Чонгук резко отстраняется. Он высвобождает свой рот и отталкивается назад, опираясь затылком о стекло.       Тэхен издаёт протяжный, разочарованный, почти яростный, стон. Его тело напряжено до предела, член пульсирует.       — Чёрт… весь кайф сломал, — вырывается у парня, он запрокидывает голову, глаза зажмурены, лицо искажено мукой неудовлетворённого желания.       Чонгук поднимается, становясь напротив Тэхёна. Вытирает подбородок. Его собственное тело горит. Ничего не говоря, он подходит к краю огромной кровати, осматривает его, и стянув с себя майку, бросает её на пол. Дышит в такт учащённому сердцебиению.       — Ты сейчас кайфанёшь не хуже, — бросает почти грубо, напряжённо. — Иди сюда.       Тэхён оборачивается. Его взгляд натыкается на него, потом на стояк, отчётливо видный под тканью штанов. Кажется, на мгновение тот замирает, потом что-то вспыхивает в его глазах. Он быстро, почти стремительно, идёт к нему, на ходу срывая с себя майку и отшвыривая её в темноту.        Они оба припадают к губам друг друга одновременно, как будто между ними оборвалась последняя невидимая нить сдержанности. Губы Тэхёна грубо прижимаются к его губам, язык немедленно вторгается в чужой рот, встречая такой же яростный, солёный отклик.       Тэхён целует отчаянно, Чонгук отвечает с равной силой. Его рука взмывает, впивается пальцами в волосы на затылке, притягивая парня ближе, пока их дыхание не смешивается в один горячий, прерывистый поток. А руки Тэхёна обвивают его шею, одна ладонь прижимается к щеке, большой палец впивается в челюсть.       Чонгук отрывается от поцелуя. Он с силой толкает Тэхёна в грудь, и тот падает на кровать, отползая вверх. Не теряя ни секунды, Чонгук стаскивает с себя спортивные штаны, сбрасывая их на пол, и взбирается на постель, его колени утопают в мягкости. Тэхён тёмными, полными желания глазами смотрит на него. Чон хватает его за лодыжки и резко тянет к себе, заставляя скользить по простыне.       Он нависает над ним, одной рукой снимает с Тэхёна штаны. Но вдруг замирает. Его взгляд прилипает к одной штуке между ягодиц парня. Волна такого острого животного возбуждения прокатывается по телу Чонгука, что у него темнеет в глазах, а член дёргается. Сердце колотится неистово, ударяя где-то в горле, дыхание становится тяжёлым и шумным.       Он поднимает глаза на Тэхёна, который лежит раскинувшись и смотрит на него снизу вверх. На его губах играет довольная, самоуверенная улыбка, которая сводила с ума с самого начала.       — Что, нравится? — тихо, но с вызовом спрашивает Тэхён, голос звучит как шёпот соблазнителя.       Чонгук рывком, одним резким движением, переворачивает парня на живот, усаживается ему на бёдра, чувствуя под собой напряжение мышц. Так и хочется вырвать эту штуку из него прямо сейчас, но Тэхён, словно читая мысли, протягивает руку к тумбочке и бросает ему на простыню небольшой тюбик лубриканта.       — На, держи.       Чонгук хватает тюбик, швыряет его рядом, не глядя. Он разводит ягодицы Тэхёна, обнажая пробку полностью. Без предупреждения обхватывает её основание и одним плавным движением вытаскивает. Глухой влажный звук сопровождается резким шипением парня, который ёрзает на простынях, сжимая кулаки в материи.       — А-а-а, чёрт… — вырывается у него, но в его голосе больше наслаждения, чем боли.       Чонгук хватает тюбик, с силой выдавливает обильную порцию прозрачной смазки себе на ладонь и наносит на свой вздыбившийся член. Одной рукой опирается о поясницу Тэхёна, прижимая его к кровати, другой направляет головку к всё ещё подрагивающему, готовому входу. Он не церемонится. Толкается одним мощным движением, входя целиком, до самого основания.       — Охренеть… — выдыхает Чонгук. Ощущение невероятной тесноты, жара и податливости сводит с ума.       Под ним Тэхён издаёт громкий разбитый стон, зарываясь лицом в простыни.       — Чёр-рт… — его голос прерывается, когда Чонгук уже начинает двигаться.       Осторожность здесь ни к чему. Тэхён подготовился основательно. И за это ему безмерная благодарность. Терпения у Чонгука не осталось. Особенно когда Тэхён начинает подаваться навстречу каждому толчку, отзываясь низким стоном, который звучит как самая чистая форма одобрения.        Он сводит Чонгука с ума. С самой первой встречи. Тэхён словно знал, какие кнопки нажимать, какую струну задеть. И он знает это сейчас, когда по его спине пробегает дрожь, а пальцы впиваются в простыни.       Чонгук разводит его ноги чуть шире, прижимается к его спине всем телом, меняя угол, и начинает вбиваться яростно, безудержно. Громкие влажные шлепки кожи о кожу заполняют комнату, смешиваясь с прерывистым дыханием и стонами. Звуки, которые издаёт Тэхён, лишают Чонгука последних остатков рассудка — это не просто стоны, это сдавленные крики, переходящие в рычание, когда толчок попадает особенно глубоко, и в сбивчивый пьяный лепет на смеси корейского и английского, в которой мелькают «да», «ещё» и добивающий — «Чонгук».       Его имя с губ этого парня звучит будоражаще приятно. Чонгук наклоняется, губы находят влажную кожу между шеей и плечом Тэхёна. Прикусывает её не слишком сильно, чувствуя, как тело под ним выгибается в ответ. Потом он проводит по этому месту широким языком, зализывая воображаемую рану, солёную от пота.       И в самом разгаре этого яростного темпа, когда мир сузился до точки соединения их тел, Тэхён выдыхает:       — Стой… остановись…       Чонгук резко замедляется, замирая глубоко внутри него. Голова кружится от натуги и желания.       — Что? Что-то не так? — он еле выдавливает слова, дыхание рвёт ему грудь.       Тэхён шевелится под ним и с некоторым усилием переворачивается на спину. Его лицо, покрытое испариной, с растрёпанными волосами, прилипшими ко лбу, теперь обращено к Чонгуку. Он мотает головой, глаза блестят в полутьме.       — Нет, — хрипит Тэхён. — Всё так. Слишком так. — Он приподнимается на локтях, его свободная рука находит затылок Чонгука и притягивает того вниз. — Хочу видеть тебя, — шепчет прямо в губы, прежде чем его язык снова врывается в чужой рот.       Чонгук отвечает на поцелуй с той же немедленной, всепоглощающей страстью. Он опирается одной рукой о кровать рядом с головой Тэхёна, а другой хватает того за бедро, высоко задирая его ногу, открывая доступ. Без слов Чон входит снова, теперь глядя прямо ему в глаза. И это… охуенно по-другому. Видеть, как глаза утопают от ощущения близости, как его губы раскрываются в беззвучном стоне, который потом вырывается наружу, когда Чонгук начинает двигаться.       Он вбивается быстрыми, глубокими толчками, не отрываясь от его губ. Целует так же яростно, как и трахает, заглатывая каждый стон, каждый выдох, отвечая своими прерывистыми, дикими звуками. Чонгук видит, как по щеке Тэхёна скатывается капля пота или что-то ещё, как его глаза закатываются от наслаждения, и чувствует, как его собственное тело стремительно несётся к краю. В этом взгляде, в этой полной отдаче, в этой немой просьбе «не останавливайся», читающейся в тёмных глазах, есть что-то такое, что сносит последние барьеры. И Чонгук уже не сдерживается. Он просто падает в этот омут вместе со всеми своими чертями.       Слова Тэхёна сотрясают воздух:        — Боже… кажется, я сейчас кончу.       Его пальцы впиваются в плечи Чонгука с такой силой, что это граничит с болью, но это лишь ещё один острый проводник наслаждения.       Чон и сам на пределе. Ощущение стремительного, неотвратимого падения сжимает в тугой узел где-то внизу живота. Он уже начинает отстраняться, движение бёдер прерывается.       Но Тэхён обвивает его ногами вокруг спины, прижимая обратно, плотнее, глубже. Губы касаются его губ, шепчет влажно:       — Кончай в меня.       Всего два слова. А, оказывается, столько в них силы.       — Сука…        Чонгук припадает к его губам в последнем яростном поцелуе, одновременно начиная быстрее толкаться. Он чувствует, как тело под ним сходит с ума. Тэхён выгибается, его стон разрывается где-то в горле, превращаясь в протяжный сдавленный крик. Его внутренние мышцы судорожно, волнообразно сжимаются вокруг Чонгука, выжимая из него последние капли контроля.       Волна накрывает Чонгука с такой силой, что у него темнеет в глазах. Он замирает, вонзившись в него до предела, его собственное тело бьётся в немой конвульсии, изливая всё накопленное напряжение, желание и эту странную новую нежность, которая проросла сквозь трещины в его броне. Чонгук трясётся, его лоб падает на влажную кожу шеи парня, и он чувствует, как под его губой бешено стучит пульс.       Хороший секс стал для него абстракцией, чем-то из далёкого прошлого, стёртым буднями, усталостью и обязанностями. Чонгук не соврал, когда говорил, что не помнит, когда у него был по-настоящему хороший секс. Но этот… он запомнит навсегда. И не только физически.       Чон лежит, чувствуя, как их сердца постепенно сбивают бешеный ритм на один, устало синхронный. Потом ощущает лёгкое прикосновение. Пальцы Тэхёна касаются его щеки и мягко приподнимают ему голову.       Чонгук открывает глаза. Тэхён смотрит на него, ничего не говорит. Просто тянется и целует. Нежно. Невероятно шокирующе нежно. Губы едва касаются его губ, словно боясь разбудить что-то или спугнуть.       — Спасибо, что нашёл меня, — шепчет он, разрывая поцелуй, опаляя своим дыханием.        Эти слова попадают в самую сердцевину опустошения, оставшегося после оргазма, и наполняют его чем-то тёплым и тяжёлым. Чонгук не может ответить. Он просто прикрывает глаза и с тихим сдавленным выдохом откатывается в сторону, на спину. Прохладный воздух комнаты касается его горячей кожи.       Чонгук лежит, глядя в потолок, который подёргивается отсветами городских огней. Тяжесть в конечностях сладкая, дыхание выравнивается, становится глубже. Он слышит, как рядом шевелится Тэхён, как тот встаёт и выходит из комнаты, возвращаясь через минуту с водой.       Чонгук не помнит, когда засыпает. Одно мгновение он лежит, слушая тихое дыхание другого человека — звук, которого не было в его жизни так давно, что и забыл, как тот звучит. А следующее — его сознание тонет в тёмной, мягкой беспробудной пустоте, утянутое на дно усталостью от долгой дороги и потраченной до капли энергии на лежащего рядом парня. Последнее, что он смутно ощущает, прежде чем провалиться в сон, — это лёгкое, почти невесомое прикосновение пальцев к его запястью, будто проверяющее наличие его давнишнего шрама.       До слуха доносятся какие-то отдалённые, приглушённые звуки: лёгкий шелест воды, мягкий, глухой хлопок дальней двери, неспешный топот босых ног по паркету. Чонгук выныривает из сна плавно, без рывка. В комнате полумрак. Тёмные плотные шторы задвинуты наглухо, но по узкой щели у пола пробивается яркая полоса дневного света. Рядом на тумбочке лежит его телефон. Бездна цифр показывает «10:47».       Спал он по-настоящему хорошо, без снов, без привычных полупросыпов, когда мозг проигрывает обрывки рабочих ситуаций. Просто полная, беспробудная чёрная пустота, из которой Чонгук вышел отдохнувшим, с лёгкой тяжестью в мышцах, но с ясной головой.        Он лежит ещё с минуту, прислушиваясь к непривычной тишине собственного разума, потом встаёт. На нём ничего нет, вчерашняя одежда сложена аккуратно на стуле. Забирая свои вещи, Чонгук замечает на полке встроенного шкафа ряд аккуратно расставленных моделей спортивных машин. Коллекционные масштабные модели. «Феррари», «Ламборгини», «Макларен». Каждая — точная копия. И между ними — несколько фотографий в тонких рамках. На них молодые, улыбающиеся парни в расстёгнутых куртках, облокотившиеся на сверкающие капоты таких же машин.       Чонгук на минуту засматривается. Волна острого ностальгического чувства, смешанного с давней горечью, накатывает на него. Он смотрит на эти фотографии и видит не чужих парней. Чон видит призрак самого себя. Того, другого. Того, чья жизнь была выжжена до тла рёвом двигателей, запахом горячей резины и адреналином, сладким, как наркотик.        Это было его жизнью. Пока всё не закончилось в один день. Жёстким, беспощадным выбором. Между скоростью и… всем остальным. Он горько усмехается про себя, вспоминая лицо отца в зале суда, молчаливый ужас в глазах матери.       Чонгук плетётся в ванную, захватив одежду. Под душем он стоит долго, просто подставляя лицо и плечи под тёплые струи, смывая последние следы сна и вчерашней близости. Ничего не прилипло, нигде нет дискомфорта. Значит Тэхён позаботился об этом. Как и об одежде. Его пронзает эта странная забота, лишённая пафоса.       На кухне он останавливается в дверном проёме. Тэхён стоит спиной к нему у раковины, что-то моет. Его плечи под тонкой белой футболкой расслаблены, поза спокойная. Чонгук стучит костяшками пальцев по дверному косяку. Не потому, что Тэхён не знает о его присутствии. Это просто формальность. Знак уважения к границам чужого дома.       — Привет.       Тэхён оборачивается. Его лицо, ещё немного отёкшее от сна, мгновенно расплывается в широкой, открытой улыбке. Она меняет всё его выражение, делая моложе.       — Привет, — отвечает тот и, закончив, ставит на кухонный остров тарелку с вымытыми яркими овощами и фруктами. — Как спалось?       — Как никогда раньше, — честно отвечает Чонгук, не пытаясь умалчивать.       Улыбка Тэхёна становится ещё шире, в уголках глаз собираются лучики морщинок. Он подхватывает тонкими длинными пальцами зелёное яблоко и протягивает его Чонгуку. Тот принимает фрукт. Он подносит яблоко ко рту и откусывает с громким сочным хрустом. Сладко-кислый сок заполняет рот.        Догадывается ли Тэхён, что зелёные яблоки — его слабость с детства. Если бы знал, его улыбка, наверное, достигла бы ушей.       — Что будешь есть? — Тэхён опирается ладонями о столешницу.       — А что будешь разогревать? — парирует Чонгук, делая ещё один укус.       Тэхён строит недовольную театральную гримасу.       — Обижаешь, офицер. Кроме этого, — он кивает в сторону холодильника, подразумевая вчерашние остатки, — я ещё с яйцами могу экспериментировать.       Чонгук приподнимает бровь, оценивающе смотрит на него, потом снова откусывает яблоко. Молчание тянется, наполненное хрустом.       — Могу сварить, — наконец продолжает Тэхён, видя, что ответа не последует. — Пожарить. Или… на худой конец, можем зайти в ресторан. Он прямо внизу, на первом этаже. Кстати, неплохой.       — Лучше свари яйца, — сразу, без раздумий, отвечает Чонгук.        Рестораны, кинотеатры, торговые центры — всё, где есть толпа, гул голосов, пристальные взгляды незнакомцев, он не выносит. Эта фобия началась не вчера. Она проросла в нём после тюрьмы. Годы в четырёх стенах, в вынужденной тишине, в постоянном ощущении взглядов на себе охранников, сокамерников отучили его от любого комфорта в обществе других людей. Чон до сих пор избегает общественного транспорта.       Тэхён просто кивает, как будто ответ был ожидаем, и поворачивается к плите. Ставит небольшую кастрюльку с водой, включает конфорку, кладёт яйца, замирает перед ней, словно ожидая, что они закипят по мановению руки.       — Кстати, для сведения, — говорит Чонгук с лёгкой улыбкой. — Яйца нужно класть уже в кипящую воду. Тогда они варятся быстрее и не трескаются.       Чонгук, доедающий последние кусочки яблока, смотрит на обернувшегося на него парня. Видно, что Тэхён был полностью погружён в эту бытовую миссию.       — В следующий раз так и сделаю, — улыбается он, подмигивая. — Только не забудь мне напомнить.       «В следующий раз».        Чонгук фыркает, отводя взгляд к окну. Не то что бы он был против. Просто эта уверенность Тэхёна, что следующий раз будет, и что это уже решённый вопрос, действует на него как красная тряпка на быка. Невольно хочется сделать наоборот, возразить, отступить, чтобы доказать… кому? Себе.        Но он уже знает ответ. Себе же он и сделает хуже. Решение, пусть и не озвученное, уже принято. Ещё вчера, в вихре на кровати, он поставил в своём сознании жирную точку над этим вопросом. Он хочет этого. Хочет повторения. Ещё много раз.       Раздаётся звонок где-то в глубине квартиры.       — Это твой, — напоминает Тэхён, уже глядя на него.       Чонгук кивает и выходит из кухни. В гостиной его взгляд на секунду цепляется за большую картину на стене. Стремительные, смазанные линии красного, чёрного и серебристого, передающие чистую скорость, полёт. Только знающий глаз угадает в этом хаосе форм силуэт машины, несущейся на пределе. Картина завораживает и бьёт прямо в его давно похороненные, но не умершие инстинкты.       Он находит свой телефон на тумбочке. Чонгук автоматически делает лицо строже, увидев имя начальника на дисплее, и подносит трубку к уху, но не успевает сказать и слова. Вместо приветствия он слышит хриплый, яростный голос, знакомый каждой интонацией:       — Где, блядь, тебя носит, а?! Прочитай то, что я тебе отправил, и дуй сюда. Прямо сейчас!       Линия обрывается. Чонгук вздыхает, опуская телефон. Ну что ж. Ничего необычного. Юнги всегда был таким. Вспыльчивым, прямолинейным, не терпящим неповиновения. Каким и был с самого начала их… дружбы? Сотрудничества?        Познакомились они тоже, мягко говоря, на своеобразной почве. Их связывают годы, которые начались далеко не с рабочих отношений. История, которую Чонгук предпочитает не вспоминать в деталях. Но именно Юнги вытащил его тогда из самой глубокой ямы и дал шанс начать всё с чистого, пусть и не самого белого, листа. За это он платит беспрекословным подчинением, когда того требует ситуация. Сейчас — как раз такая ситуация, судя по описанию в сообщении.       Чонгук возвращается на кухню. Лицо снова стало маской, за которой не видно мыслей.       — Мне нужно ехать, — произносит коротко, глаза встречаются с вопросительным взглядом парня. — Это по работе.       Тэхён смотрит на него секунду, потом просто кивает понимающе. Никаких вопросов «что случилось», никаких попыток задержать.       — Яйца почти готовы, — глядя на кастрюльку, где уже вовсю булькает вода, сообщает он — Успеешь съесть пару штук до отъезда?       Чонгук глядит на него мгновение, и что-то внутри, натянутое после звонка, чуть ослабевает.       — Успею, — голос звучит чуть мягче.        Чон садится на своё место, мысли путаются, сталкиваясь друг с другом. С одной стороны — прохладная поверхность столешницы под локтями, запах варёных яиц и зелёного яблока, спокойное, задумчивое лицо Тэхёна по другую сторону. С другой — резкий голос Юнги и обязанность, которая тянет его назад, в серую реальность протоколов и патрульных машин.        Он бы сделал многое, чтобы остаться здесь. Чонгук даже мысленно прикидывал, как взять несколько дней внезапных «отгулов» по срочным обстоятельствам. Но его начальник, а по совместительству единственный человек, которому он был по-настоящему обязан, явно настроен иначе.       А Тэхён тем временем выглядит погружённым в свои мысли. Он аккуратно, почти медитативно очищает сваренные яйца от скорлупы, длинные пальцы движутся точно. На лице лёгкая отстранённость. Похоже, и у него планы на этот день были совсем другие. Возможно, тот тоже представлял себе это утро иначе, без спешки, без этого внезапного звонка.       Накрыв на стол под ненавязчивым взглядом Чонгука, Тэхён садится напротив. Они едят в тишине, и, на удивление, она не кажется неловкой. Не нужно заполнять её пустыми словами. Словно так и надо — просто сидеть и есть яйца, украдкой наблюдая за выражением лица другого.       — Кстати, дай мне свой номер, — нарушает молчание Чонгук, беря в руки свой телефон и переводя взгляд на Тэхёна. — В тот раз, в штрафном бланке, ты пропустил этот пункт.       — Я знаю, — буднично сообщает парень, тыкая вилкой в сочный кусок огурца и поднося его ко рту.       Чонгук щурит глаза. Он чувствует, как язык непроизвольно упирается в щёку изнутри — его старая привычка, когда сталкивается с чьей-то наглостью или скрытым манёвром.       — Ты специально не указал? — голос ровный, но с лёгким напряжением.       — Естественно, — Тэхён довольно улыбается, прожёвывая огурец, и глаза, смотрящие на него, становятся игривыми, почти озорными. — Иначе в чём была бы фишка?       — А в чём она тогда? — спрашивает Чонгук, откусывая очередной кусок яйца. Ему вдруг искренне интересно.       — В том, чтобы ты проявил инициативу, — отвечает Тэхён, как будто это самое очевидное в мире.        — Если бы у меня с самого начала был твой номер, я бы, возможно, и проявил ту самую инициативу гораздо раньше, — парирует Чонгук, чувствуя, как втягивается в эту странную словесную дуэль.       — М-м-м… — задумчиво тянет Тэхён, качая головой. — Слишком просто. Слишком… легкодоступно. Неинтересно.       — А ты, я смотрю, не ищешь лёгких путей, да? — усмехается Чонгук, но без насмешки. Скорее, признание.       — Естественно, — подтверждает Тэхён и подмигивает, улыбка становится ещё шире и светлее.       Чёрт. Как же ему это нравится. Нравится сам Тэхён. От его спокойного, хищного изящества до этого внезапного, почти детского озорства. От тёмных, всё видящих глаз до длинных пальцев, играющих с вилкой. Всё в этом парне будоражит его кровь и щекочет разум. Он — живое противоречие, ходячая загадка, и Чонгуку хочется разгадывать её снова и снова.       — Значит, номер ты мне сейчас не дашь? — переспрашивает Чонгук, уже зная ответ, но желая услышать его логику.       — Не-а, — легко отвечает Тэхён, отпивая сок.       — И в чём фишка на этот раз? — интересуется Чонгук, уже полностью пойманный любопытством.       Тэхён откладывает вилку, его взгляд становится серьёзнее, хотя в уголках губ всё ещё играет улыбка.       — Чтобы посмотреть, как долго мы продержимся.       — От чего же? — выпытывает Чонгук.       — От тяги друг к другу. И кто сделает первый шаг в следующий раз.       Чонгук честно не знает, сколько продержится. Но его уже сейчас, пока он сидит за этим столом, влечёт. Конкретно так, что от осознания этой игры, этого вызова, у него низ живота сжимается тугой знакомой пульсацией.        Чон бы с радостью остался ещё на час. Перевернул бы этот стол, прижал парня к холодному кафелю и показал ему, насколько сильно он «хочет» прямо сейчас. Но Тэхён не выглядит человеком, который с утра жаждет быть грубо отодранным. В его позе, в его взгляде — скорее удовлетворённое спокойствие, ленивая сытость. Да и самому Чонгуку нужно ехать. Пять часов дороги.       Поэтому он просто заканчивает есть, встаёт и начинает собираться. Движения его немного резковаты, так как сказывается внутреннее напряжение.       У двери, когда он уже одевает обувь, Тэхён останавливает его лёгким прикосновением к руке, а затем протягивает ещё одно ярко-зелёное яблоко.       — На дорогу.       Чонгук на секунду замирает, глядя на фрукт, потом на спокойное лицо Тэхёна. Принимает.       — Спасибо, — звучит неожиданно тяжело.       — Не гоняй на дороге, — голос Тэхёна звучит мягко, с едва уловимой ноткой предостережения. — Аккуратно едешь — доберёшься быстрее.       Чонгук кивает, встречая его взгляд. В этих словах есть глубокое, личное знание о том, как скорость может обманывать, создавая иллюзию быстрого пути, пока не станет слишком поздно.        Кажется, Тэхён знает, о чём говорит. А Чонгук это уже давно испытал.       Он заходит в лифт. Дверь квартиры закрывается.        Не «до свидания».        Не «увидимся».        Просто тихое прощание.