Импульс

***

      Уже обед. Солнечный свет режет кабинет начальника на чёткие геометрические фигуры. Чонгук сидит на стуле напротив массивного дубового стола, опершись локтем о дерево и подперев ладонью висок. Он слушает уже почти час. Его взгляд расфокусирован и прилип к трещинке в полировке стола, а в ушах гудит низкий настойчивый голос Юнги.       Тот ходит от окна к стеллажу, от стеллажа к карте города, висящей на стене. Его слова — бесконечный поток гипотез, предположений, «а что если» и «возможно, стоит проверить». Словно он пытается силой мысли и слова вернуть к жизни то, что, скорее всего, уже безвозвратно утеряно. Дело о пропаже семилетней девочки. Прошло три недели. След уже остыл.       — От меня-то ты что хочешь, в конце концов? — Чонгук, не меняя позы, разводит руками. Он не зол, просто искренне недоумевает. — Я не частный сыщик, Юнги. И не детектив из сериала. Для этого есть отдельное бюро, следственные группы, люди, которых учили копать вглубь, а не бегать по поверхности. Я просто рядовой патрульный. Всё.       Юнги останавливается как вкопанный и бросает на него осуждающий, почти яростный, взгляд. Ещё бы. Чонгук три недели, не считаясь со сменами, бегал по его указам: опрашивал соседей в тихих спальных районах, снова и снова прочёсывал парк, где видели ребёнка в последний раз, проверял камеры в окрестных магазинах, пока глаза не начинали слезиться от пиксельной ряби. Сейчас хватит. Если все нити оборваны, все версии — тупик, то нужно прекратить. Признать чёрное, горькое, но очевидное: девочка, скорее всего, мертва. Это не жестокость. Это реализм этого мира.       — Ты бы так не говорил, если бы у тебя были дети, — бросает Юнги с упрёком.       Чонгук медленно опускает руку. Он смотрит на друга, на его осунувшееся за эти недели лицо, на тени под глазами.       — Ну извини, что мне вас не понять, — говорит он, снова раздражённо разводя руками. Да, Чон не может понять этот ужас до конца и благодарен судьбе за это непонимание.       Чонгук не бессердечный. Он просто видел слишком много. Видел, как «горячие» следы остывают за сутки, как надежда гаснет в глазах родственников через неделю, а через месяц сменяется тупой, всепоглощающей скорбью или, что хуже, пустотой. Он реалист, отлитый и закалённый в реалиях своего мира. Он понимает простую, чудовищную арифметику: если ребёнка не нашли в первые семьдесят два часа, шансы тают. Если прошёл месяц — это уже не поиски. Нужно прощаться.       Юнги наконец прекращает буравить его взглядом. Тяжело опускается в своё кожаное кресло. Переводит взгляд на беспорядочную кипу бумаг на столе — отчёты, рапорты, распечатки показаний. Его пальцы бесцельно перебирают листы, будто надеясь найти ответ в самом шелесте бумаги.       Чонгук вздыхает. Он понимает своего друга. У Юнги двое своих: мальчик и девочка, младшей как раз лет шесть. И Чон видит, что каждый раз читая дело об этой девочке, Мин представляет на её месте свою дочь. Профессиональный долг у Юнги сливается с личным, и это делает его слепым. Он не видит тупика. Видит только пропасть, в которую может упасть его собственный ребёнок, и рвётся её закрыть любой ценой.       — Послушай, — начинает Чонгук тише, потеряв защитную оболочку цинизма. — Мне правда жаль этого ребёнка. Я искренне, по-человечески, сочувствую её родителям. Даже не представляю, каково им. Но конкретно я, лично я, ничем не могу тебе помочь. Ты сам всё видишь. Тебе нужны профи. То, что я в тюрьме прочёл пару детективов и пару книг по криминалистике от скуки, не делает из меня Шерлока Холмса. Это делает меня просто начитанным заключённым, которому повезло встретить тебя и выйти.       Чон замолкает, давая словам осесть. Юнги не поднимает головы. Он смотрит куда-то вглубь стола, но его взгляд пустой, мысли явно далеко — возможно, дома, где его собственная дочка сейчас складывает пазл или рисует солнце с улыбкой до ушей.       — Это не первый случай, Юнги. И, к сожалению, будет не последний. Как бы мы ни хотели обратного.       Чонгук встаёт. Подходит к столу и останавливается прямо напротив друга. Он кладёт ладони на холодное дерево столешницы и наклоняется чуть вперёд.       — Просто… передай это дело другим. Тем, у кого это в компетенции. Ты себя сжигаешь. И ты никому этим не помогаешь. Ни ей, ни её родителям, ни себе.       Юнги поднимает на него взгляд. Глаза у него уставшего, опустошённого человека, который уже почти не надеется, но и сдаться не может. Он хмыкает. Звук горький, сухой.       — Передать, — повторяет Мин, и в этом слове — вся горечь системы, в которой «передать» часто значит «похоронить в архиве».       Чонгуку нечего больше предложить. Никаких волшебных решений, никакой надежды. Только холодный, неприятный совет, который друг, скорее всего, не примет.       — У меня сегодня дежурство допоздна, — говорит он, отталкиваясь от стола. Слова звучат как отмашка, как бегство. И это отчасти так и есть.       Чон выходит из кабинета, прикрывая за собой дверь беззвучно, насколько это возможно. В коридоре пахнет старым линолеумом и тоской. Послевкусие от разговора отвратительное. Ситуация хуже некуда. Бессилие, упакованное в папку с грифом «пропажа». И самое мерзкое — это понимание, что где-то там, за пределами этих стен, жизнь идёт своим чередом. Кто-то смеётся, кто-то целуется, кто-то, как… Тэхён, смотрит на одинокую точку света над ночным городом. А здесь — тихий ужас, который касается лишь горстки людей.       В голове помимо воли всплывает старая циничная поговорка, которую он усвоил ещё в тюремной камере: «Чужая беда — дым: глаза щиплет, но не задушит». Ты можешь видеть его, чувствовать запах, даже закашляться. Но пока он не заполнит твоё собственное лёгкое, это всего лишь фон. Грязный, раздражающий, но фон. И Чонгук только что доказал это себе, пытаясь убедить друга отступить.       Чон ощущает этот «дым» щекоткой в горле, как стыд, сочувствие, усталость. Но задохнуться от него он не позволит. Потому что у него есть свой воздух. И теперь, как ни парадоксально, свой странный, необъяснимый островок в лице человека, который нарочно не оставил ему номер телефона. И эта мысль почему-то не делает ему легче.       Воспоминания о Тэхёне все эти недели вытесняли остальное. Они были назойливыми, настойчивыми и яркими. Всё нутро Чонгука: каждый мускул, каждая нервная клетка, тянулись туда, где был запах кожи и цитруса, и к смеху, который звучал тихо и беззаботно. Так и подмывало бросить дежурство, этот серый город, тяжёлый взгляд Юнги, полный немого укора. Просто сесть в машину и рвануть.       Чонгук никогда не думал, что случайная, мимолётная стычка на ночной дороге может так всколыхнуть дно его жизни, о котором он и забыл. Его жизнь была как ровная, укатанная грунтовка — предсказуемая, пыльная, ведущая из точки «А» в точку «Б». Не то чтобы Чон жаловался. В этой предсказуемости был покой. А теперь покоя не было.       Он никогда не предполагал, что в тридцать с лишним лет может так отчаянно, по-юношески нелепо, тянуться к другому человеку. Желать увидеть его не просто глазами, а каждой клеткой своего тела — кожей, которая помнила прикосновения, губами, которые помнили вкус чужого поцелуя.       Этот месяц был адом, спрессованным в тридцать с лишним дней. Напряжённым до хруста в висках из-за дела, которое не двигалось с мёртвой точки, из-за Юнги, который медленно, но верно сгорал, и его пеплом задыхался весь отдел. Но при этом месяц был до невозможности пустым.       Казалось, из мира вынули какой-то стержневой цвет, какой-то базовый звук. Всё было на своих местах: маршруты патрулирования, запах кофе в пластиковом стаканчике, даже скрип кожаного ремня. Но это всё стало плоским, как декорация. В нём не хватало… объёма. Глубины. Острой, опасной, живой ноты, которую внёс Тэхён.       Ничего не изменилось, кроме его мыслей и этого предательского непослушного сердца. Оно устраивало дикие, ничем не обоснованные скачки посреди разбора бумаг, когда в памяти всплывала та самая ухмылка — кривая, самоуверенная, безумно притягательная. Или тот пронзающий насквозь взгляд, который, казалось, видел все его трещины, все потаённые ржавые механизмы внутри.       Он несколько раз брал телефон. Будто смог бы дозвониться. Не то чтобы Чонгук не имел возможности раздобыть нужный номер. Там делов-то: позвонить нужным людям, и через день у него были бы заветные цифры. Его останавливало другое.       И это сомнения. Тэхён словно растворился в тишине. Эта пауза начинала обретать зловещие формы. В голове Чонгука, особенно по ночам, когда усталость снимала последние фильтры, роились неприятные мысли.       А что, если всё это была просто игра для него?       Острая интрижка с полицейским, экзотический эпизод в его и без того яркой жизни. Словил кайф, выиграл свою странную игру и забыл. Может, тот взгляд, та нежность — всего лишь мастерски сыгранная сцена?       Чонгук не был наивен. Он знал, на что способны люди ради забавы. И Тэхён с его интеллектом, деньгами и уверенностью казался идеальным режиссёром такого спектакля.       Ощущение, что от него просто избавились красиво, не оставив даже номера для назойливых вопросов, становилось всесильным. Эти сомнения были тихими ядовитыми союзниками его долга и работы.       И Чонгук вгрызся в работу с таким остервенением, что коллеги начали его опасаться. Он патрулировал до седьмого пота. В деле Юнги опрашивал каждого потенциального подозреваемого, заполнял горы бумаг, чтобы не оставалось ни секунды на пустоту в голове. Чон играл в рационального взрослого человека, который понимает: мимолётная связь закончилась, жизнь возвращается в свою колею.       Но колея эта теперь кажется ему каторжной тропой, а сердце, этот глупый орган, упрямо бьётся в такт воспоминаниям, а не доводам рассудка.       И жизнь идёт своим чередом. Ночь за ночью, смена за сменой. На улицах происходят мелкие происшествия: где-то дерутся, где-то плачут, где-то умирают. Мир вертится. У Чонгука всё стабильно. Его маршруты не меняются. Запах салона патрульной машины тоже не меняется. Вес кобуры на поясе, привычная тяжесть бронежилета под курткой — не меняется. Даже усталость, которая накатывает к концу дежурства, — та же, знакомая до тошноты.       Поменялось только одно. Тишина в его голове исчезла навсегда. Её место занял навязчивый, непрекращающийся внутренний диалог, фоном к которому всегда звучит один голос и видится одна улыбка.       Сегодня Чонгук один. Его напарник отпросился по семейным обстоятельствам. И это почти благодать. Никто не беспокоит чавканьем жвачки, никто не комментирует вполголоса дурацкие боевики с телефона, никто не задаёт глупых вопросов. За стеклом течёт ночь, чёрная, прохладная, и, кажется, бесконечная. Он стоит на своём привычном месте — на смотровой площадке над ночным шоссе. Фары внизу плывут ровными потоками. Всё так обыденно, так пусто.       Чон думает о завтрашнем дне. У него наконец-то выходной. Один. Первая мысль — навестить старого друга. Того самого, с которым когда-то гремели на перегонах, чинили в гараже убитые машины и делили одну бутылку на троих. Он давно к себе звал. Да и Чонгук не видел его сто лет.       С ним можно просто сидеть в тишине, попивая пиво, не говоря ни слова. А можно и вспоминать былое, когда мир был быстрее, проще и опаснее. Можно заодно и Юнги с собой захватить, вытащить его из этой воронки отчаяния, заставить посмотреть на другие, пусть и прошлые, жизни.       Но есть и второй вариант. Он всплывает в сознании сам, без спроса, яркий, будоражущий. Вариант, который отзывается где-то в глубине — в напряжении мышц предплечья, в лёгком спазме в животе, в предательском учащении пульса.       Бросить всё. Сесть в машину. И рвануть.       Прочь от этого города, от этой ночи, от этого чувства долга, которое давно превратилось в кандалы. Мысль настолько физическая, что он даже делает глубокий вдох, будто уже чувствуя скорость и запах другого воздуха.       Тишину в салоне, нарушаемую лишь тиканьем приборов, внезапно разрывает резкий, отчётливый стук по стеклу двери.       Тук-тук-тук.       Чонгук вздрагивает, резко поворачивает голову. За тонированным стеклом он видит руку. Пальцы, длинные, с тонкими тёмными линиями татуировок на костяшках, и запястье.       Сердце совершает один мощный, тяжёлый удар, замирает, а затем срывается в бешеную глухую гонку где-то в основании горла. Вслед за рукой в поле зрения появляется лицо. Наклонённое, чтобы заглянуть внутрь. Ночь и свет от фонаря рисуют на нём резкие тени. Тёмные глаза, губы, растянутые в той самой, немой, улыбке.       Тэхён смотрит на него, губы беззвучно, одними лишь движениями, складываются в слово: «Привет».       Затем он выпрямляется, и его фигура на секунду растворяется в темноте. Раздаётся щелчок, и пассажирская дверь приоткрывается. Ночной воздух врывается в салон, неся с собой запах далёкого дыма и чего-то неуловимого, знакомого — его одеколона, его кожи. Тэхён садится в машину.       А Чонгук просто глядит, не двигаясь. Впитывает каждую деталь, которую месяц мысленно перебирал и боялся забыть. Чуть влажные волосы, упавшие на лоб. Ту самую ухмылку, играющую в уголках губ. Руки, татуированные пальцы. И снова глаза. Тёмные, блестящие в полумраке, смотрящие на него без тени сомнения или нерешительности.       Тэхён захлопывает дверь. Тишина снова смыкается над ними. Он поворачивается к Чонгуку, и улыбка становится мягче, менее вызывающей.       — Я, кажется, проиграл наш спор, — говорит парень низким, немного хриплым голосом, что звучит в тесном салоне как самое естественное продолжение тишины. — Не продержался и месяца. Скучать — самая бесполезная трата времени, которую я только могу представить.       Фраза вышибает остатки воздуха из груди Чонгука, заставляя сердце сжаться от чего-то острого и сладкого одновременно. Все сомнения, все горькие мысли рассыпаются в прах от этой простой, прямой исповеди.       Чон резко тянет Тэхёна за шею. Пальцы вжимаются в кожу под волосами, притягивая к себе.       Он впивается в губы парня. Кусает, захватывает, заглатывает. Тот отвечает немедленно, с той же животной жадностью. Его рот открывается, язык встречает язык Чонгука. Зубы стучат, губы сдавливаются, слюна смешивается. Тэхён стонет, и этот звук проходит через Чона, как окончательный разряд, стирающий последние крохи самоконтроля. Рука на чужой шее сжимается сильнее.       Тэхён резко отрывается. Раздаётся хриплый, прерывистый звук, губы разлепляются. Чонгук тяжело дышит, лоб почти касается лба Тэхёна. Глаза того чёрные, расширенные.       — Если записи проверят, — выдыхает он шёпотом, горячий воздух обжигает влажную кожу губ, — у тебя будут проблемы.       Чон смотрит на него, мозг затуманен, сердце колотится где-то в горле. Он слышит слова, но смысл доходит с задержкой. Чонгук хмурится, пытаясь заставить мысли встать в ряд, но видит только эти губы, опухшие от поцелуя, и эти глаза.       Тэхён снова шепчет, медленно, чётко:       — У тебя видеозапись включена.       Камеры. Патрульная машина. Видеорегистратор, снимающий дорогу. Аудиозапись всех переговоров и звуков в салоне. Эти слова врываются в горячий хаос, заставляя его взгляд метнуться к маленькой камере на лобовом стекле. Красный огонёк горит.       — Чёрт, — вырывается у него хрипло. — Нужно будет стереть.       — Не нужно, — говорит парень, губы снова растягиваются в той ухмылке, которая сводит с ума. Он отодвигается. — Оставь нам это на потом. Будет что вспомнить.       Тэхён поворачивается, хватается за подголовник переднего сиденья и ловким, гибким движением взбирается через него, переваливаясь в заднюю часть салона. Пространство там тесное, полутёмное, освещённое только тусклым светом.       — Иди сюда, — бросает он, усевшись на сиденье.       Чонгук сглатывает. Горло сухое. Сердцебиение, кажется, заглушает все остальные звуки. Он грубо толкает свою дверь, выходит в холодную ночь, не отрывая взгляда от силуэта в заднем стекле. Рывком открывает дверь и заваливается внутрь, захлопывая её за собой, изолируя их в этом маленьком, тесном мире.       Тэхён сразу же садится ему на бёдра, прижимая его к сиденью. Руки упираются в спинку по бокам от него. Он смотрит сверху, глаза блестят в полумраке. Тэхён медленно, игриво покусывает нижнюю губу, не сводя с него взгляда.       Чонгук инстинктивно хватает его за талию, пальцы впиваются в кожу, чувствуя под ней жёсткие мышцы, и сжимает.       Тэхён приникает к губам Чона. Властно, глубоко, медленно, не оставляя выбора. Язык скользит внутрь, заполняет, диктует ритм. Чонгук отвечает, позволяя вести себя, его собственный язык встречает сопротивление, потом подчиняется. Зубы задевают чужую нижнюю губу, вызывая резкую волну возбуждения. Руки Чона скользят под тканью, ладони прижимаются к горячей коже спины, чувствуя каждый шрам, каждый напряжённый мускул. Тэхён издаёт тихий довольный звук ему в рот, а бёдра чуть подаются вперёд, создавая давление именно там, где это так необходимо.       Чонгук прерывает поцелуй, опускает голову вниз. Воздуха не хватает. Взгляд улавливает возбуждение их тел. Он слышит, как Тэхён тяжело дышит где-то над ним, чувствует, как пальцы судорожно перебирают его волосы. Стонет сдавленно от собственных, едва сдерживаемых, движений бёдрами.       В этом хаосе дыхания, темноты и прикосновений парень поднимает его голову, удерживая под челюстью. Снова накрывает губы Чонгука своими, коротко, влажно, почти отчаянно. Поцелуй длится лишь мгновение, а потом Тэхён отстраняется. В полумраке его лицо кажется резким, глаза — двумя чёрными безднами.       Пальцы находят пряжку ремня Чона. Металл звякает. Расстёгивается молния. Материал отодвигается в стороны. Всё это происходит быстро, без суеты, с той же точностью, с какой он управляет мотоциклом. И, кажется, учится управлять его жизнью тоже.       Чонгук разглядывает парня. Понимает, что это одно чистое, неистовое удовольствие — наблюдать за этими длинными пальцами, делающими с ним такое. Одно глубокое наслаждение — видеть эти глаза, которые смотрят на него, будто читая каждый микродёргающийся мускул. Одно блаженство — слушать это хриплое прерывистое дыхание и стоны, которые Тэхён издаёт, словно от одного только вида его обнажённого желания.       Чона ведёт не по-детски. Напряжение в нём нарастает, как давление перед взрывом. Каждая нервная клетка звенит. Когда пальцы Тэхёна переходят к застёжке собственных штанов, Чонгук резким движением откидывает его руки, помогая.       И вот наконец кожа к коже. Жар к жару. Тэхён замирает на миг и издаёт облегчённый, почти болезненный, вздох. А Чонгука накрывает волна такого острого, слепящего кайфа от одного этого прикосновения, что у него темнеет в глазах.       Он отрывает взгляд от созерцания их сплетённых желаний и поднимает его на парня. Тот сидит, запрокинув голову, глаза закрыты, губы приоткрыты. На лице — выражение такого чистого, беззащитного наслаждения, что у Чона сжимается горло.       Чонгук не понимает, что с ним происходит. Почему этот человек, этот конкретный парень, действует на него как самый сильный наркотик. Он смог обходиться без секса почти два года в тюрьме — в том месте, где это было валютой и оружием. Потом появился тот парнишка, молодой и запуганный. С ним всё было просто: тепло тела, защита, тихая благодарность. Никакой этой бури. Никакого этого ощущения, что тебя выворачивают наизнанку одним лишь взглядом, на протяжении трёх лет. Выходя на свободу, Чонгук не чувствовал угрызений совести. Он устроил того парня, передал под надёжное крыло.       Но факт оставался фактом: ни тогда, ни за все годы после, его не накрывало волной животного желания от одной лишь мысли, что кто-то существует. А с Тэхёном — накрывало. Просто от знания, что он где-то есть, дышит, живёт.       И сейчас, под тяжестью этого дыхания, Чонгук осознаёт, что Тэхён ему нравится. Это больше простого «нравится». Но точно меньше того чувства, что он испытывал когда-то.       Перечеркнув мысли, Чон накрывает их обоих, обхватывая два члена вместе, в один горячий пульсирующий узел, и сжимает.       Тэхён резко раскрывает глаза. В них вспыхивает удивление, а затем — тёмное бездонное удовольствие. Он стонет сладко, вытянуто. Это как бальзам для души. Тэхён соблазнителен. Притягателен. И на каждое движение кисти Чонгука, на каждое прикосновение большого пальца к чувствительным головкам, он отзывается стоном сладостнее другого. Это откликается в Чонгуке невероятной щекоткой где-то под грудной клеткой и желанной, тягучей пульсацией в самом низу живота.       Тэхён начинает двигаться в такт его руке. Медленно, плавно, отдаваясь ритму. Он откидывает голову ещё дальше, обнажая длинную линию шеи с татуировками. Одна рука впивается пальцами в плечо Чона, другая в волосы. Чонгук приникает губами к этой шее. Целует узор татуировок, проводит языком по шрамам под ними, чувствуя, как кожа покрывается мурашками. Парень скулит. Тело вздрагивает, когда Чон находит особо чувствительное место у основания челюсти.       Тэхён снова смотрит на него. Взгляд затуманен. Он наклоняется и целует Чонгука. Губы мягко прикасаются к его губам, язык ласково проводит по нижней. Нежно, на фоне этой грубой влажной страсти между их телами. И шепчет в его рот хриплым, разбитым голосом:       — Как же я по тебе скучал.       Короткое признание. Простое. Абсолютное. От него по всему телу Чона пробегает судорожная, неконтролируемая дрожь.       Волна накатывает с такой сокрушительной силой, что Чонгук не успевает издать ни звука. Его тело выгибается, рука судорожно сжимается на последнем рефлекторном движении. Тишину разрывает его собственный сдавленный хрип, когда оргазм выжимает из него весь воздух и все мысли. Он смыкает веки, поглощённый только белым шумом наслаждения.       Следом, почти одновременно, с громким разбитым стоном кончает Тэхён. Его тело обмякает, он обвивает Чонгука за шею и тяжело опускает голову ему на макушку. Они сидят так какое-то время, сплетённые, дрожащие, залитые потом и тишиной, которая теперь кажется завершённой.       Единственные звуки — это их постепенно успокаивающееся, синхронное дыхание и тихое тиканье приборов на передней панели. Красный огонёк камеры над лобовым стеклом продолжает мерцать, как немой свидетель их преступления.       Сидя так, уткнувшись лбом во впадину ключицы парня, чувствуя под губами ритм его пульса, Чонгук поднимает голову. Он откидывается на подголовник, взгляд затуманенный, тело тяжёлое и расслабленное.       Тэхён касается его растрёпанных волос, отодвигая их со лба. Он совсем не похож на себя. Обычно острый, собранный, заряженный скрытой энергией взгляд теперь словно потух, расфокусировался, уставившись вдоль него. Парень выглядит задумчивым, отстранённым, будто его мысли унеслись очень далеко. Этот образ совсем не вяжется с тем неистовым, стонущим навзрыд человеком, который был у него на коленях минуту назад.       — Ты давно в городе? — спрашивает Чонгук, наслаждаясь этим ненавязчивым, почти неосознанным прикосновением пальцев в своих волосах.       — Только приехал, — задумчиво, не отрывая взгляда от его волос, произносит Тэхён, продолжая перебирать пряди. Кажется, он находит в этом какое-то успокоение.       — Когда планируешь уехать?       — Пока не знаю, — пожимает тот плечами, с лёгкой тенью усталости и неопределённости.       — Оставайся у меня, — не думая, поддавшись тому теплу, что разлилось у него внутри, предлагает Чонгук.       Глаза Тэхёна, которые до этого смотрели сквозь него, медленно опускаются, фокусируясь на его лице. В них что-то вспыхивает, меняется. Губы сначала растягиваются в мягкой, чуть удивлённой улыбке, а затем она становится той самой — хитрой, с огоньком в глубине.       — А что, если ты какой-нибудь маньяк, — играется он, а голос снова обретает ту бархатистую дразнящую ноту, — и прирежешь меня при первой же возможности? — Сущность его меняется в мгновение ока, и Чонгук снова поражён этой трансформацией.       — Тогда у тебя будут большие проблемы, — парирует Чон, глядя тому в глаза. Он видит, как его улыбка становится шире. — Но мы же честны друг с другом, верно?       Тэхён наклоняется чуть ближе, дыхание касается кожи.       — Конечно. Настолько честны, что я честно признаюсь, что хочу тебя. А ты честно предлагаешь мне свою кровать. Грязная, прямая и очень-очень приятная правда.       Чонгук сглатывает, кадык дёргается. Тэхён прослеживает это движение. Поднимает взгляд на глаза Чона и улыбается.       — Мы испачкались, — выдаёт парень очевидное и, вздохнув, как будто с сожалением прерывая этот момент, слезает с него.       Чонгук перебирается обратно на водительское сиденье. Нащупывает в бардачке пачку бумажных салфеток и протягивает её назад. Тэхён молча берёт, выдёргивает несколько штук. В тишине, нарушаемой лишь далёким гулом города, слышны негромкие звуки: шуршание бумаги, прерывистое дыхание. Чон тоже вытирает свою рубашку, стараясь убрать липкие следы.       — Так что, останешься? — снова спрашивает Чонгук, уже закончив.       Он всё время ждал, что Тэхён сам вернётся к этому, но, видимо, не дождётся. А если Чонгук чего-то хочет, то идёт к этому упрямо. Для удостоверения он даже поворачивает голову, чтобы видеть чужое лицо.       Тэхён сидит, откинувшись на пассажирском сиденье, и смотрит на него. И, кажется, смотрел всё это время. Ничего не говоря, просто протягивает руку, следом уточняет:       — Ключи давай.       Чонгук хмыкает. Он медленно осматривает парня с головы до ног — этого загадочного, непостижимого человека. Потом достаёт из кармана куртки связку с ключами и отдаёт.       — Тебе сколько ещё дежурить? — спрашивает Тэхён, уже потянувшись к ручке двери.       — Ещё полтора часа.       Тэхён кивает, всё ещё не говоря ничего определённого. Он выходит из машины. Встаёт у открытой двери, его силуэт на фоне ночного неба кажется Чонгуку одновременно чужим и бесконечно знакомым.       — Не задерживайся.       Он подбрасывает ключи в воздух одной рукой, ловит их на лету уверенным движением и разворачивается.       — Ты и адрес мой знаешь? — спрашивает вслед удаляющемуся парню Чон, вспомнив, что не сказал ему, где живёт.       — А ты попробуй угадай с одного раза. — Тот бросает взгляд через плечо, улыбаясь.       Возникает сразу мысль, почему это не беспокоит? Это выглядит как сталкерство. Кажется, Чонгук после тюрьмы забил на все возможные опасности.       — У меня к тебе будет пара вопросов!       Тэхён уже садится на свой чёрный мотоцикл, что стоит в тени поодаль. Он поднимает на него взгляд и усмехается.       — Наконец тебя начали посещать здравые мысли.       Двигатель заводится с низким, здоровым рокотом. Тэхён смотрит на него через затемнённое стекло шлема ещё секунду, потом плавно выезжает на дорогу.       Рёв мотора быстро удаляется, растворяясь в ночи, оставляя после себя лишь лёгкий, едва уловимый запах цитрусового одеколона, застрявший в салоне патрульной машины, и, кажется, послевкусие от сказанного тоже.       Чонгук не знает, как он заканчивает патрулирование. Последние полтора часа растягиваются в тягучую, невыносимую тоску. Каждая минута заполнена одним навязчивым образом Тэхёна в его квартире.        Сама мысль о том, что кто-то ждёт его дома, заставляет что-то странное и тёплое расползаться в груди. Он почти ликует внутри, скрывая это за каменной маской лица. Всё его нутро, каждая жилка тянется назад, в ту точку на карте, где сейчас находится Тэхён. Это невозможно объяснить. Рационально — нелепо. Но это есть. Как будто Тэхён не просто входит в его жизнь, а вписывается под кожу, в самую подкорку, и теперь контролирует даже базовые функции. Разве это не так? Стоит ему на секунду вспомнить его губы, взгляд, голос, и дыхание сбивается. Воздуха в салоне машины вдруг перестаёт хватать.       Стоя в лифте, который медленно, слишком медленно, тянет его на нужный этаж, Чонгук чувствует, как бьётся сердце. Не часто и нервно, а как-то лениво, сладко, в груди, полной предвкушения. Он выходит на своём этаже. Тихий, знакомый до тошноты коридор. Подходит к двери. Прислушивается. Ни звука. Стучит. Ждёт. Тишина.       В конце нажимает на звонок. И снова — ничего. Тревога вспыхивает остро. В голове проносится мысль: «Он ушёл».       И тогда, спустя мучительную пару минут, за дверью слышатся шаги. Неспешные, тяжёлые. Чонгук выдыхает, даже не осознавая, что всё это время задерживал дыхание.       Тэхён стоит на пороге, подсвеченный светом из прихожей. Он заспанный. Обычно идеально уложенные волосы парня торчат в разные стороны, один глаз прищурен больше другого. На нём… его футболка и шорты, которые Чонгук носил буквально утром. Вид у него такой нелепый, такой уязвимый и такой домашний, что сердце смягчается настолько резко, что это почти физически больно.       — Ты спал? — Чонгук заходит внутрь и наклоняется, чтобы снять ботинки.       Тэхён трёт лицо ладонью, отступает вглубь коридора, давая ему пройти.       — Да, — хрипит он. — Не заметил, как заснул, пока ждал тебя.       Чонгук поднимает на него взгляд, стоя босиком на прохладном полу. Внутри настолько приятно и умиротворённо, что он сглатывает комок в горле, прежде чем произнести:       — Ты кушал?       — Взял то, что было в холодильнике. — Тэхён машет рукой в сторону кухни, его движения всё ещё сонные.       — Выбор там невелик, — усмехается Чонгук, проходя мимо него в сторону спальни. Он слышит, как Тэхён, не спеша следует за ним по коридору.       — А ты поел?        — Я не голоден, — отвечает Чонгук, заходя в спальню.       Его кровать разобрана. Одеяло сбито на один бок, простыня смята. Одна подушка лежит у изголовья, а вторая посередине, примятая, будто её обнимали. В груди что-то остро дёргается от такой картины.       Чонгук поворачивается к Тэхёну, который стоит в дверном проёме.       — Ты спал здесь?       Тэхён приподнимает одну бровь, его губы трогает тень улыбки.       — А нужно было лечь на диване? — спрашивает он наигранно удивлённым голосом.        Проходит в комнату и без лишних церемоний взбирается на кровать. Устраивается у изголовья, притягивая к себе ту самую, примятую подушку. Обнимает её обеими руками, прижимает к груди, подбородок упирает в её верхний край. Поза расслабленная, по-детски незащищённая, но взгляд, которым он смотрит на Чонгука из-за края подушки, остаётся тем же — тёплым, изучающим и немного насмешливым. В этом простом жесте — обнять его подушку  — больше интимности и права на это пространство, чем во всём, что было между ними до этого.       Ничего не говоря, Чонгук подходит к шкафу в углу комнаты. Открывает створку, и вынимает аккуратно сложенный комплект постельного белья, бросая на край кровати, рядом с Тэхёном. Всё это происходит под пристальным, неотрывным взглядом парня, сидящего на его постели.       — Что это? — спрашивает Тэхён, выпрямляясь.       Не оборачиваясь, доставая из шкафа и свою домашнюю одежду, Чонгук отвечает ровным тоном:       — Постельное бельё. Что ещё?       — Зачем? — в голосе Тэхёна слышится неподдельное, почти детское, недоумение.       Чонгук закрывает шкаф и наконец поворачивается к нему. Смотрит на парня, который всё ещё обнимает подушку и глядит на него с открытым любопытством.       — Чтобы сменить. Я не менял их давно.       — Я не брезгую тобой, — говорит Тэхён просто, без пафоса, глядя ему в глаза.        Эти слова тихо выбивают из равновесия с неожиданной силой. По спине пробегают мурашки, а в кончиках пальцев возникает лёгкая приятная дрожь. Каждое слово, произнесённое Тэхёном таким тоном, отзывается внутри странным согревающим теплом.       — Ты знаешь меня? — спрашивает Чонгук, прищурив глаза.        Вопрос выходит за рамки того, что было между ними. Его разум, хоть и затуманен этой встречей, но мозги ему ещё не вышибли окончательно. Некоторые детали не складываются. Слишком много, по его мнению, совпадений. Слишком точное попадание в его жизнь.       Тэхён смотрит на него, в глазах мелькает искреннее удивление, смешанное с лёгкой насмешкой.       — Конечно я тебя знаю. Мы, вообще-то, спали вместе, — произносит он, как будто Чонгук только что сказал нечто совершенно абсурдное.       — Я серьёзно, — повторяет Чонгук без тени шутки.       — А я что, балуюсь? — улыбается Тэхён, но улыбка уже не такая беззаботная. Он откидывает подушку в сторону и вытягивает ноги. — Я знаю тебя с тех пор, как встретил на трассе и переспал. Что ещё нужно? Биографию, написанную кровью?       Испытующий аналитический взгляд Чонгука сканирует лицо парня, ищет малейшую трещину в этой маске лёгкости.       — Откуда ты знаешь мой адрес? — следующий вопрос звучит более чётко.       На секунду повисает пауза. Потом Тэхён пожимает плечами, проявляя ту самую, дразнящую, небрежность.       — Если умеешь хорошо пользоваться мышкой и клавишами, база данных выдаст что захочешь. Особенно если у тебя уже есть имя и номер патрульной машины. Детский лепет для того, кто окончил юридический с упором на киберправо.       — Хакнул под меня, что ли? — улыбается Чонгук, со смесью возмущения смотря на него.        Тэхён улыбается в ответ с откровенным вызовом.       — Арестуешь за это?       От этих слов всё внутри Чонгука вспыхивает в секунду. Чем-то острым — восхищением этой наглостью и диким запретным возбуждением. В его голове проносятся сцены, и не самые пристойные.       — Было бы неплохо, — бросает он и идёт к двери. Нужно бы смыть с себя усталость нескольких дней.        — Ты куда? — Тэхён резко срывается с кровати. Ловит Чонгука за плечо, разворачивая к себе.        — Хочу душ принять. — От неожиданности он даже показывает одежду.        Парень смотрит на вещи, потом поднимает взгляд на Чонгука. Глаза его кажутся бездонными.       — Я же сказал, что не брезгую тобой.       Проходит несколько секунд, пока смысл этой фразы проникает глубже, чем кажется на первый взгляд. Словно Тэхён знает о его прошлом. О тюрьме, о серых стенах, о том, чем он там занимался, чтобы выжить и сохранить хоть какую-то власть. «Я не брезгую тобой». Это не про физическую грязь. Это про всё остальное. Про принятие без условий. Или самая искусная, самая опасная ложь из всех возможных.       — Зато я брезгую, — произносит он с отторжением самого себя, своей истории, которая сейчас вдруг кажется неприятной.       — Я умылся, — словно намеренно не понимая его посыл, отвечает Тэхён. Он пододвигается ближе, дыхание опаляет кожу лица тёплыми волнами.       — Я не об этом, — выдыхает Чонгук, смотря на него.       — Я знаю, — тем же ровным, тихим тоном отвечает парень.       Он подаётся вперёд и касается губами шеи Чонгука, заставляя его невольно выдохнуть. Всё тело обдаёт волной мурашек, когда губы медленно проходятся вдоль линии челюсти. Рука Тэхёна касается его затылка, пальцы погружаются в волосы и медленно, почти гипнотически, прочёсывают их.        Прикосновения настолько лёгкие, что Чонгук осознаёт всю их полноту лишь в тот момент, когда губы Тэхёна снова накрывают его собственные. Он открывает глаза, которые сам не помнит когда закрыл, и видит перед собой взгляд. То, как парень смотрит, не вяжется ни с чем. Взгляд серьёзен, почти печален, а прикосновения нежны, как будто он боится что-то сделать не так.       — Ты даже не представляешь, как долго я к тебе шёл, — шепчет Тэхён в его губы, поглаживая кожу на затылке.       От этих слов внутри всё сжимается в тугой болезненный ком. Это нечто глубокое и непонятное ему. Как подведение итога долгого, извилистого пути, конечная точка которого — Чонгук. И это пугает. Сводит с ума. Заставляет сердце биться интенсивнее.       Поцелуй, который следует затем, — бесконечно глубокий. Полный такой обнажённой нежности и немой мольбы, что у Чонгука перехватывает дыхание. Он отвечает медленно, тягуче, но с той же нежностью. Вплетает пальцы в мягкие волосы парня, притягивая ближе, а другой, бросив одежду, обхватывает его за спину, прижимая к себе.       Тэхён стонет тихо, сдавленно, с наслаждением. Сгибается, полностью вжимаясь в него, и желание становится очевидным, жгучим, как и его собственное, и Чона снова обдаёт жаром.       Тэхён отстраняется, пальцы находят подол его футболки и стягивают. Затем переходит к штанам, расстёгивая молнию. Поднимает голову, снова целует его, язык прорывается внутрь, но почти сразу же снова отстраняется, чтобы сбросить и с себя лишнюю одежду.       Взгляд Чона прилипает к узорам на его теле и к тому, что скрыто под ними. В голове проносятся очередные мысли о том, как больно, наверное, было получать эти шрамы. А потом скрывать их под нитями чёрных чернил. Желание провести пальцами по этим линиям, почувствовать неровности становится почти физическим.        Но прежде чем он заканчивает мысль, слышит голос Тэхёна:       — Просто не трогай. Так ты забудешь об их наличии.       Чонгук отрывает взгляд от татуировок и смотрит в глаза парня. Он хмурит брови, мгновенно понимая подтекст. Его пронзает злая боль от мысли, что когда-то кто-то заставил Тэхёна почувствовать, что это изъян и повод стыдиться себя.        — Их наличие меня нисколько не беспокоит, — говорит Чон серьёзно, без тени сомнения. Смотрит на него, желая, чтобы каждое слово было услышано и понято. — Они — часть тебя. Как и всё остальное. И желать тебя — значит желать всего. Со шрамами, с татуировками. И с твоим дерзким языком.       Глаза Тэхёна, которые всегда казались такими непроницаемыми, вдруг слегка щурятся. В чужих глазах на мгновение появляется блеск влаги, который тут же исчезает, но он был. А улыбка немного растерянная и невероятно тёплая. Та, которую он, кажется, никому не показывал.       Чонгук притягивает парня к себе за шею и целует. Глубоко. Влажно. С безраздельным вниманием. Тэхён стонет, с лёгкой дрожью в кончиках пальцев, которыми он касается его щёк. Ощущение странное. Словно перед Чоном сейчас не тот самоуверенный, наглый парень, что ворвался в его жизнь на рёве мотора, а кто-то другой. Робкий. Чуткий. Эмоционально беззащитный. И это осознание вызывает в нём совершенно новую, ещё более мощную волну возбуждения, смешанную с острой, почти болезненной нежностью.       Чонгук внезапно прекращает поцелуй. Он видит мелькнувшее в глазах Тэхёна непонимание, но не обращает на него внимания. Отходит к выключателю у двери и одним движением гасит свет. Комната погружается в полумрак, освещённый только светом из коридора. Не хочется, чтобы кто-то зафиксировал их за незадёрнутыми шторами.       Он идёт обратно и начинает снимать с себя расстёгнутые штаны.       — Иди сюда, — командует он низким голосом, отбрасывая штаны в сторону, оставаясь совершенно голым.       Тэхён сглатывает, подходит, мерцая своей обнажённой кожей в темноте.       — Сегодня я не в настроении подстраиваться под тебя.       Парень отрицательно мотает головой:       — Я подстроюсь без проблем.       — Чёрт, — выдыхает Чонгук от такой прямоты, которая обезоруживает сильнее любой дерзости.       Он грубо притягивает Тэхёна к себе и впивается в его губы. Давит языком, вторгаясь в рот, зубы задевают кожу. Парень отвечает с той же отдачей, уступая Чонгуку. Его негромкие прерывистые стоны в тишине звучат как единственная нужная правда.       Вдруг отстранившись от него, Тэхён плавно соскальзывает вниз, садится на край кровати перед ним и, притянув к себе за ягодицы, обхватывает член, начиная целенаправленные движения, задавая ритм, который сразу же отзывается глухой пульсацией где-то в самом основании позвоночника.       Ощущения сводят с ума. Тепло, влага, идеальное давление и этот едва уловимый вибрирующий гул, который издаёт Тэхён где-то в горле. Чонгук невольно зарывается руками в его мягкие волосы. Слегка сжимает пальцы у основания, ощущая, как мышцы шеи парня напрягаются в ответ. Он чуть давит, направляя, и тот тут же поддаётся, позволяя вести себя глубже, меняя угол.       Это чертовски хорошо. Чонгук не уверен, что Тэхён делает минет настолько виртуозно, что ему аж плохо. Скорее, дело в самом факте его присутствия. В том, что это именно он, с его насмешливым взглядом и хищностью, сейчас настолько самоотверженно отдаётся ему. Вот что действует на него как самый сильный афродизиак.       Не в силах больше терпеть, Чон отстраняет его голову от себя. Движение резкое, но Тэхён не сопротивляется, лишь облизывает губы, его дыхание прерывистое. Чонгук рывком поднимает парня, вновь врывается в чужой рот языком, чувствуя горько-солёный привкус, и, разрывая поцелуй, толкает Тэхёна на кровать.       Сам Чон взбирается следом, опускаясь между ног парня. Смотреть на него — одно непрерывное удовольствие. Тэхён сейчас настолько красив, что оторвать взгляд будет кощунством. Его волосы рассыпались тёмным ореолом по простыне, губы запёкшиеся, глаза блестят в полумраке. И смотрит таким взглядом — с полным, безоговорочным принятием, обожанием и вызовом одновременно — будто Чонгук центр его вселенной, а он сам лишь рад крутиться на этой орбите.       Чон притягивает его к себе за бёдра, ладонь скользит по напряжённому рельефному животу, который тут же каменеет под прикосновением.       — У меня нет смазки, — говорит Чонгук, нависая над ним. Пальцы скользят по линии татуировок на боку — Мне ещё не приходилось приводить сюда кого-нибудь, чтобы она понадобилась.       Губы Тэхёна трогает довольная, немного сонная улыбка.       — Могу обойтись и без неё, за такую-то информацию.       Чон хмыкает, опускает голову, губы касаются шрамов на шее, скользят вниз по ключицам, обходят твёрдые соски, оставляя влажный след по центру груди, спускаются к напряжённым мышцам живота. Тэхён подрагивает, стоны становятся громче, откровеннее. Пальцы блуждают по его волосам, по спине, скребут ногтями по коже, словно он не знает, где остановиться, где зацепиться в этом хаосе чувств.       Выпрямившись, Чонгук обильно плюёт себе на пальцы. Первый палец входит, встречая сопротивление, которое тут же сменяется податливой теплотой. Тэхён закусывает губу, глаза закрываются, веки подрагивают. Чонгук добавляет второй палец, растягивая, наблюдая, как лицо парня искажает гримаса, в которой смешались боль и желание. Он ускоряет движения, чувствуя, как внутренние мышцы начинают схватываться вокруг них, и затем вынимает их.       Не говоря ни слова, Чон притягивает Тэхёна ещё ближе за бедро, поднимает его ногу и закидывает себе на плечо. Парень издаёт короткий довольный звук. Губы растягиваются в той самой, провокационной, улыбке.       Чонгук смазывает слюной член, приставляет ко входу и начинает неторопливо, с невероятным самообладанием, толкаться вперёд. Тэхён лежит настолько расслабленно, отдавшись полностью, что преодолеть сопротивление головкой не составляет труда. После нескольких толчков входит размеренно, замирает, вскидывая взгляд вверх, улавливая внимательные глаза.        Медленные глубокие толчки, во время которых они не сводят глаз друг с друга. Чонгук видит, как во взгляде Тэхёна плавится защита. Он целует его сладко, нежно, тая от прикосновений к своим щекам, шее. Никогда не думал, что эти места так уязвимы. Особенно когда в груди щемит. От чего — непонятно.       Но понятно одно, что терпение его не бесконечная вещь, особенно когда Тэхён начинает отзываться на каждый толчок тихими сдавленными стонами, когда его нога на плече напрягается, когда пальцы впиваются в простыни, а потом в мышцы ягодиц. Нежность перерастает в страсть. Ритм учащается. Толчки становятся мощнее, увереннее, глубже. Чонгук меняет угол, находя нужное место, от которого тело парня вздрагивает, а изо рта вырывается сдавленный крик.       Страсть переходит в неистовство. Чонгук почти теряет контроль над своими движениями. Он вбивается в него с силой, от которой скрипит кровать, а их тела встречаются снова и снова. Комнату заполняет тяжёлое дыхание, хриплые стоны, влажные шлепки кожи, ругательства, которые Чонгук выдыхает ему в шею, кусая кожу у основания. Тэхён двигает бёдрами навстречу, а когда Чонгук опускает его ногу, обвивает спину, притягивая к себе за шею в отчаянной попытке стать ещё ближе в этой безумной близости.       Внизу живота у Чонгука нарастает знакомая сладкая тяжесть. Каждый нерв, каждая мышца тянутся к одной точке — к тому месту, где их тела соединены. Оргазм приближается тёплой, густой, ослепляющей волной, сжимающей в тисках наслаждения.       — Чонгук… — его имя вырывается у Тэхёна шёпотом, опаляя кожу.       Чон, до этого смотревший на место их соединения, поднимает взгляд. Видит тёмные расширенные глаза, полные абсолютно голой, беззащитной отдачи.       — Я сейчас… — начинает парень, но слова глохнут, и он выгибается с особенно громким стоном.       — Я тоже, — выдыхает Чонгук в ответ и припадает к его губам в коротком влажном, почти отчаянном, поцелуе.       Их движения ускоряются. Глаза не отрываются друг от друга. Чон чувствует, как Тэхён начинает мелко подрагивать, впиваясь в его плечи. Стон обрывается, превращаясь в тихий протяжный вой, который тут же тонет в поцелуе. Вдруг тело парня выгибается дугой, и он кончает беззвучно, с чистой агонией наслаждения. Это зрелище становится последней каплей.       Оргазм накрывает Чонгука всесокрушающим взрывом где-то в глубине. Он не понимает, как это происходит. Просто издаёт громкий хриплый стон, теряя последние силы в руках. Голова тяжело падает на влажную, горячую кожу груди Тэхёна.       Чон лежит так, прижавшись лбом к его груди. Слышит как бешено, неистово стучит сердце под ним. Грудь быстро, прерывисто вздымается, пока Чонгук пытается отдышаться. Пальцы Тэхёна почти невесомо зарываются в его мокрые от пота волосы. Гладят, начиная медленно массировать кожу головы. От такого прикосновения по всему телу разливается последняя, блаженная, волна расслабления. Всё его тело обмякает, полностью разложившись на Тэхёне, чувствуя, как их сердца постепенно сбивают бешеный ритм на один, устало-ленивый.       Они лежат так с минуту. Может, две. Время теряет смысл. Чонгук слушает сердце под щекой, выравнивающееся дыхание, тишину комнаты, нарушаемую только этими звуками. Пальцы Тэхёна всё так же медленно перебирают его волосы. Усталость от долгого рабочего дня, от ночного дежурства, от этого эмоционального вихря и от сладостного выматывающего секса накрывает его темнотой. Веки становятся неподъёмными.       Чон не замечает, как засыпает. Одно мгновение он лежит, слушая дыхание другого человека, чувствуя его тепло и вес своих конечностей, а следующее — сознание тихо тонет в глубокой беспробудной тьме.       Чонгук чувствует под щекой что-то твёрдое. Выплывает из сна, а взгляд фокусируется на татуировках на костяшках пальцев, которые лежат прямо перед его лицом. Вторая рука Тэхёна крепко обхватывает его за талию, а нога закинута поверх его бедра. Внизу живота ощущается знакомое неприятное чувство засохшего семени, тянущее кожу. Кажется, они оба так и заснули, не удосужившись даже минимально привести себя в порядок.       За окном светит холодное, но яркое октябрьское солнце, и по углу падения луча ясно, что уже далеко за утро, если не подходит обед.       Чонгук осторожно приподнимает голову и убирает от себя руку Тэхёна. Тот во сне хмурится, пальцы непроизвольно сжимаются, но затем расслабляются. Он встаёт с кровати, чувствуя, как затекли мышцы шеи, и плетётся в ванную.       Под струями воды Чон быстро смывает с себя следы вчерашней ночи, чувствуя удивительную тишину в голове. Кажется, одно только физическое присутствие Тэхёна в его пространстве действует на него как седативное. Словно мир внутри черепа встал на свои места.       Он вытирается, накидывает полотенце на плечи и возвращается в спальню. Тэхён сидит на кровати, проснувшись. Его волосы стоят дыбом с одной стороны, один глаз он всё ещё жмурит от света, другим смотрит на Чонгука сонным, несфокусированным взглядом. Выглядит максимально нелепо. И от этого — прекрасно.       — Ты уже искупался? — Тэхён трёт кулаком незажмуренный глаз. — Я думал сделать это вместе.       В его интонации слышится разочарование.       — Я предпочитаю мыться один, — безразлично бросает Чонгук, направляясь к комоду.       Он открывает ящик, достаёт два комплекта чистого нижнего белья. Один бросает в сторону Тэхёна. Тот ловит его на лету, не меняя выражения лица.       — Да? — звучит искренний вопрос. Он разворачивает бельё в руках. — А мне показалось, что это не так.       Чон, стоя спиной к нему, натягивает боксеры, чувствуя на своей спине изучающий взгляд. Он знает, что Тэхён наблюдает за ним.       — Зря показалось, — говорит он, поворачиваясь.        — Предпочитать не значит всегда так хотеть, — парирует Тэхён с вызовом, наконец разжимая второй глаз. Его взгляд скользит по торсу Чонгука, задерживаясь на линии пресса и переходя на шрам на запястье. — Я, например, предпочитаю принимать душ не один. Но если уж с кем-то — то только с тобой.       Чонгук хмыкает, но едва заметная улыбка трогает уголки его губ.       — Ты кажешься озабоченным, ты в курсе?       — Если это кажется озабоченностью, — тихо говорит он, — пусть так. — Пожимает плечами. — В моей голове это звучит красивее.        Неужели достаточно нескольких слов, чтобы пульс сорвался в ритма? Чонгук так не умеет. Зато Тэхён словно живёт на этой частоте. И смотрит прямо в глаза.       — Красивее можно назвать только бардак на твоей голове, — уходит Чонгук от темы, улыбаясь.       — Нравится? — Тэхён нарочито проводит рукой по своим взъерошенным волосам.       Чонгук смотрит на него, понимая, что этот парень занял определённое место в его жизни. Только за месяц успел взломать его базу данных, его кровать и, кажется, что-то ещё внутри него. Улыбка от этого становится шире.       — Ладно, — говорит он, сдаваясь. — Что тебе приготовить на завтрак? Если, конечно, твои кулинарные амбиции простираются дальше варки яиц.       — М-м-м, — задумчиво щурится Тэхён. — Припоминается мне, ты говорил про макароны с сосиской.       — Хорошо, — кивает Чонгук, окидывая его быстрым взглядом. — Прими душ пока.       Чон выходит на кухню. Готовить он, в общем-то, не умеет. Не в том смысле, что сожжёт воду, а в том, что его кулинарный репертуар ограничен простыми, быстрыми и сытными блюдами. Макароны с сосиской — самое то. Чонгук ставит кастрюлю с водой, вынимает пачку спагетти и пару сосисок из холодильника.       Пока вода закипает, он достаёт телефон. Находит в контактах имя «Хосок» и набирает. Тот отвечает почти сразу, раздаётся саркастический, доброжелательный голос:       — Неужели сам Чон Чонгук соизволил мне позвонить? Прости, сейчас упаду от потрясения.       — Да-да, тот самый, — закатывает глаза Чонгук, на губах появляется тень улыбки. Он помешивает ложкой в кастрюле, чтобы макароны не слиплись. — Как ты?       — Хорошо ровно настолько, насколько ты меня спрашиваешь. Если это вежливость — плохо. Если искренне — терпимо.       — Хорош выделываться. Я хотел зайти к тебе сегодня. Ты свободен?       — Ого, — в голосе Хосока слышатся явное удивление и всё тот же сарказм. — Неужели случилось что-то? Мир перевернулся? Или у тебя опять проблемы с документами?       — Хочу выпить, — сообщает Чонгук. — Просто посидеть.        — Ну, раз такое дело, то конечно я должен быть свободен, — отвечает Хосок, теперь в его тоне слышна тёплая братская насмешка. — Приходи. Будет о чём поговорить.       — Ты не против, если со мной будет мой начальник и…один друг? — Чонгук опирается ладонью о столешницу, смотря на булькающую воду.       В трубке наступает короткая пауза.       — Знаешь, в твоём случае это звучит как очень сомнительная комбинация. — а потом задумавшись добавляет — Начальник это, тот самый Юнги, про которого ты сто раз рассказывал не в самом лучшем свете?       — Тут ничего такого, о чём ты мог подумать. И да, это он, — уклончиво говорит Чонгук, зная, что друг будет не против.        Хосок всегда за новые знакомства. Он владелец небольшого бара и частенько говаривал: «Полезные люди всегда нужны». Юнги, при всей его тяжёлой ходке, как раз из таких. А Тэхён… Ну, с Тэхёном точно не скучно.       — Ладно-ладно, — сдаётся Хосок. — Заглядывай. Вечером я буду на месте.       — Мы заглянем к семи-восьми часам, — оповещает его Чонгук и кладёт трубку.       В этот момент из коридора появляется Тэхён. Он одет в ту же одежду, волосы влажные, лицо посвежевшее. Парень заканчивает на ходу вытирать шею небольшим полотенцем, которое, как Чон замечает, явно то, которым он пользовался.       Тэхён останавливается на пороге кухни и наблюдает, как Чонгук аккуратно опускает сосиски в кипящую воду рядом с почти готовыми макаронами. Потом подходит, взбирается ногами на один из кухонных стульев и, обхватив одно колено, осматривается.       Смотреть особо не на что. Квартира Чонгука простая, даже аскетичная. Одна спальня, совмещённая гостиная-столовая и вот эта кухня. Никакого намёка на дизайнерские изыски, только самое необходимое: крепкая мебель, бытовая техника, пара постеров с видами природы на стенах в зале. Не сказать, что Чонгук бедствует — в банке у него лежат неплохие накопления, оставшиеся ещё со времён гонок, но эти деньги давно потеряли для него всякий смысл, превратившись просто в цифры на счету. Он живёт на зарплату, и её с лихвой хватает на жизнь и на машину, учитывая, что тратит Чон мало и почти исключительно на необходимое.       — У тебя красиво, — говорит Тэхён, скользнув взглядом по стенам, по аккуратно расставленным на полке кулинарным книгам, по единственной живой зелени — неприхотливому кактусу на подоконнике.       Чонгук, помешивая макароны, тоже на мгновение следует его взгляду, пытаясь увидеть своё жилище чужими глазами. Он видит не красоту, а порядок. Чистоту. Тишину. Возможно, для кого-то это и есть красота.       — Ну, спасибо, — произносит Чон наконец, немного приподняв бровь, явно не одобряя сказанное. — Тут просто удобно.       Солнечный свет падает косыми лучами на кухонный стол, поднимая пылинки в воздухе и подсвечивая края тарелок. Простые белые тарелки, простые макароны, разрезанные на кусочки сосиски. Ничего особенного.       Чонгук ест молча, медленно, и наблюдает. Тэхён сидит напротив, наклонившись над тарелкой, и ест с тем видом, будто перед ним изысканное блюдо. Парень накручивает макароны на вилку ловко, быстро и отправляет в рот. Заметно, что он голоден.       — Ничего, что я съем последнюю сосиску? — спрашивает Тэхён, уже проткнув её вилкой.       — Я уже наелся, — отвечает Чонгук, и это правда. Он насытился одним только видом парня.        — Значит, всё в порядке, — улыбается Тэхён и откусывает. Он жуёт, закрыв на секунду глаза, и кивает. — Кстати, неплохо получилось.       Чонгук хмыкает, отодвигает свою пустую тарелку.       — Неужели я похож на того, кто не сможет вскипятить воду и бросить туда пасту?       — И не переварить её, — добавляет Тэхён, указывая вилкой на его тарелку. — У многих с этим проблемы. А у тебя — аль денте. Чувствуется рука мастера, — и улыбается.        — Рука человека, который часто ел переваренные макароны в тюрьме и возненавидел это, — поправляет Чон, вспоминая то время.       Тэхён смеётся. Звук тихий, искренний. Он отпивает сок из стакана, который Чонгук поставил перед ним ещё до еды. Слова про тюрьму того совершенно не трогают, словно это декорация к беседе.        — Тюрьма… Там, наверное, было скучно?       — Скучно, жарко, пыльно и очень-очень громко, — перечисляет Чонгук. Он ловит себя на том, что говорит об этом без раздражения. Просто как о факте.       — А гонки? Тоже было громко?       Чонгук поднимает взгляд. Тэхён смотрит на него с заинтересованным лицом. Словно он какая-то книга, которую хочется прочитать до конца. Надеяться, что об этой части его жизни Тэхён мог не узнать, бесполезно. Сам же говорил, что нашарил на него информацию.       — Да, — коротко говорит он после паузы, — ещё громче. Но это… другое. Не знаю, как объяснить. — А объяснять он и не хочет. Там другая правда, о которой Чон предпочитает забыть, не корясь совестью. — Но одно точно — шум заполняет всё, пока ты не перестаёшь слышать что-либо ещё.       Тэхён кивает, как будто понимает. Возможно, понимает. Он доедает последние макароны и откладывает вилку.       — Мне нравится такой шум, когда он правильный.       Они сидят в тишине с минуту. Чонгук замечает, как свет играет на влажной коже губ Тэхёна, как его пальцы с татуировками лежат расслабленно на столе, как он иногда, совсем незаметно, касается края тарелки, будто проводя по невидимому узору. Парень открыт. Не пытается казаться круче, умнее, собраннее. Он просто здесь. Сидит на кухне у полицейского, доедает макароны и не делает из этого трагедию или комедию.       — Ты всегда такой? — неожиданно для себя спрашивает Чонгук.       — Какой? — Тэхён поднимает бровь.       — Такой, — Чонгук жестом указывает на него, на комнату, на всю ситуацию в целом.       — А что тут такого? — Тэхён пожимает плечами, откидывается на спинку стула, и футболка слегка натягивается на груди. — Я там, где хочу быть. Ем то, что мне приготовили. Опять же — с кем хочу. Зачем напрягаться?       В его словах такая простая логика, что Чонгуку хочется усмехнуться. И он усмехается.       — Зачем напрягаться, — повторяет он. — Хороший девиз.       — Работает же, — парирует Тэхён и улыбается в ответ лёгкой, почти беззаботной, улыбкой.       Он встаёт, берёт обе тарелки и относит их к раковине. Делает это естественно, как будто делал это сто раз. Чонгук наблюдает за его спиной, за движением плеч. Он не предлагает помощь, просто сидит и смотрит, как этот загадочный, сложный человек моет посуду на его кухне. И в этой бытовой сцене есть какая-то невероятная, сбивающая с толку правильность. Как будто так и должно быть.       Тэхён вытирает руки салфеткой, бросает в урну и поворачивается. Ловит на себе взгляд Чонгука и уверенно смотрит в ответ.       — Что? — спрашивает он.       — Ничего, — говорит Чонгук, но не отводит взгляда. — Просто думаю.       — О чём?       О чём? О том, что за месяц мыслей об этом человеке он представлял себе всё что угодно: страсть, радость. Но не это. Не тихий обед на кухне. Не мытьё посуды. Не эту мирную, почти домашнюю, близость, которая греет сильнее любого секса.       — Ни о чём важном, — наконец отвечает он и встаёт. Ему нужно движение. Чтобы разогнать эту странную сладкую тяжесть в груди. Идёт в гостиную, за ним и Тэхён, усаживается на подлокотник дивана. — Ты приехал по какому-то делу или просто так?       Тэхён сидит, подобрав одну ногу под себя. В пальцах крутит статуэтку кошки, купленную мамой Чонгука бог знает когда, и смотрит на него, не мигая.       — Я же говорил: скучать — самое унылое дело из всех возможных. А я, знаешь ли, не любитель уныния.       Чон хмыкает, подходит к окну. На улице, кажется, идеальная погода. Он стоит так минуту, потому что если посмотрит на Тэхёна сейчас, эта проклятая улыбка вылезет на лицо без спроса. А парень, словно чувствуя эту внутреннюю борьбу, добавляет:       — А что, ты куда-то собрался?       — Да… — начинает Чонгук и тут же осекается, поворачивается. — То есть нет, просто хотел заглянуть сегодня к другу. Давно не виделись.       — М-м-м, — мычит Тэхён. Звук выходит протяжный, почти унылый. Он смотрит на крошечную кошку из фаянса, перекатывает её в ладони, и вся его поза вдруг становится какой-то… потухшей.       Эмоции у парня на лице сменяются быстро, как погода, и не заметить их невозможно. От опущенных ресниц до лёгкой складки между бровей, которую Тэхён, кажется, даже не контролирует.        — Я сказал, что буду с тобой, — выдыхает Чонгук, а тот поднимает глаза. Уныние исчезает с чужого лица мгновенно, как будто его и не было. — Там будет ещё мой начальник. — Он делает паузу, вспоминая, что с Юнги ещё не договорился. — Ну, если он, конечно, согласится. Тебе не будет неловко?       Тэхён усмехается, проявляя свою самоуверенную, дерзкую сущность.       — Надейся, чтобы им не было неловко, — говорит он легко, ставя на стол статуэтку с громким звуком.       Чонгук смотрит на него и не сдерживает улыбку. Он всё время забывает, что перед ним не робкий мальчик и не человек, которого нужно оберегать от сложных ситуаций. А тот самый парень, который остановился на обочине перед полицейской машиной, назвал свои данные, чтобы нашли, и уехал с подмигиванием, оставив его в полном раздрае. Тот, кто взломал базу данных и без стука вошёл в его жизнь. Тэхёну не бывает неловко. Неловко бывает с ним.       — Ладно, — говорит Чон, направляясь к нему. На губах всё ещё держится эта непривычная расслабленная улыбка. — Давай погоняем немного.       Тэхён вскидывает бровь.       — Проигравший моет посуду?       — Проигравший молчит до утра, — спокойно отвечает Чонгук.       Тэхён встаёт рядом, косится на него с азартом.       — Только не ной потом, — бросает он.       Машина срывается с места.       Скорость давит в грудь. Огни города растягиваются в световые полосы. Поворот — резкий, на грани. Тэхён смеётся, сидя рядом и вцепившись во что-то перед собой.       — Левее! Левее, Чонгук!       — Вижу.       Колёса визжат. Адреналин густой, как кровь в висках. Они почти касаются бампером чужой машины. Чонгук уходит в обгон в последний момент. Тэхён выдыхает сквозь зубы.       — Ты псих.       — Зато впереди.       Ещё поворот. Трасса уходит вниз. Ночной мост. Огни отражаются в чёрной воде. Скорость растёт. Сто двадцать. Сто пятьдесят. Сто восемьдесят.       — Давай, — тихо говорит Тэхён, с чистым восторгом, — обгони его уже.        Чон подаётся вперёд, будто это что-то меняет. Резкий манёвр.       Громкий удар.       Экран вспыхивает красным.       Несколько секунд тишины.       Потом электронный голос сухо сообщает:       «You crashed».       В комнате темно из-за задвинутых штор, только монитор освещает их лица холодным светом. Джойстик в руках Чонгука едва слышно щёлкает, когда он перелистывает очередную партию.       Тэхён откидывается на спинку дивана и начинает смеяться.       — Я выиграл, — тянет он. — И ты говорил, что контролируешь.       Чон снимает наушники, поворачивается к нему.       — Реванш.       На экране снова загорается надпись:        «Restart?»       Парень наклоняется ближе, их плечи соприкасаются.       — Про погоняем я представлял, конечно, другое, — говорит Тэхён, не отрываясь от монитора и лихо входя в крутой поворот на экране, — но и это… неплохо.       Чонгук усмехается.       — Я тебя ещё не разогнал.       — Ладно, — отвечает парень, сосредоточившись, — погнали. Только теперь постарайся выиграть, иначе придётся молчать всю ночь. А мне этого, тц, совсем не хочется.       Тэхён плавно давит на газ. Стрелка спидометра ползёт вверх. Машина приседает на задние колёса и с низким гулом выстреливает вперёд.       Они играют почти до самого вечера. Заказывают пиццу, потому что никто не хочет готовить. Тэхён выигрывает третью гонку, следом четвёртую, потом Чон, разозлившись, выигрывает три подряд. Тэхён недоволен, требует реванша, а Чонгук снова берёт джойстик.       В перерывах между гонками они говорят. Ни о чём и обо всём. Тэхён рассказывает, как в детстве мечтал стать гонщиком, но родители сказали, что это «несерьёзно». Чонгук слушает и молчит, а потом вдруг говорит:       — Лучше обойти это стороной.        Тэхён откладывает джойстик.       — Почему?       Чонгук рассказывает, почему. Ему нетрудно. Сначала коротко, отрывисто. Потом, уходит в детали.       Говорит, как собирали с ребятами тачку в гараже у какого-то Хосока, чинили её по ночам, учились настраивать подвеску. О первых гонках на пустырях, о том чувстве, когда ты на старте и видишь только красные огни впереди. О запахе бензина и жжёной резины, который потом не отстирывался от одежды. О том, как однажды он выиграл у парня на тюнингованной «Тойоте» и тот, злой, пытался его догнать после финиша. О деньгах, которые потекли рекой, и о том, как легко к ним привыкнуть. О том, что гонки стали не игрой, а работой. И о том, что всё закончилось плачевно. Следом поясняет: «Гонки лишают жизни».        Он не рассказывает о тюрьме. Не сейчас. Но Тэхён и не спрашивает. Просто слушает, сидя на полу рядом с диваном, обняв колени. Иногда кивает. Иногда задаёт короткие вопросы. И Чонгук вдруг замечает, что говорить о себе — не больно. Не страшно. С ним — не страшно.       Когда за окном уже оседает мрак, а на таймере игры высвечивается рекорд Тэхёна, Чон вспоминает, что так и не позвонил Юнги. Он тянется за телефоном, находит контакт. Парень наблюдает за ним из-под ресниц, не отрываясь от экрана, где крутится демо-режим следующей трассы.       — Алло, — говорит Чонгук в трубку. — Ты сегодня вечером занят? Хочу заехать кое-куда, выпить. Не хочешь присоединиться?       В трубке тишина. Потом Юнги выдаёт:       — Ладно, чёрт с тобой. Во сколько и где?       Видимо, тот в голове за пару секунд выстроил план, как его уломать на помощь следствию, то есть ему, потому и согласился. Чон очень хорошо знает этого старика, поэтому и бровью не ведёт:       — Через час, сейчас адрес отправлю, — говорит Чонгук и кладёт трубку.       Он смотрит на Тэхёна. Тэхён смотрит на него. Между ними коробка с пиццей, два джойстика и целый день, прожитый бок о бок.       — Надеюсь, твой начальник не носит с собой табельное оружие в свободное время, — говорит парень, откладывая джойстик. — А то я сегодня без шлема.       Чонгук фыркает и отключает монитор.       Бар Хосока находится не в центре, а на тихой улочке, чуть в стороне от основных ночных маршрутов. Вывеска скромная, тёплая, и название простое.        Чонгук паркуется у входа. Тэхён смотрит на светящееся окно, за которым угадывается движение.       — Ты только не начинай говорить обо всём, — говорит Чонгук, поворачиваясь к нему. — Хосок, ну… эмоциональный.       — Я ничего не скажу, — отвечает Тэхён с абсолютно невинным лицом. — Буду само очарование.       Чонгук хмыкает и выходит. Они заходят внутрь.       В баре витает запах дерева, полировки и свежих напитков. Народа пока немного, ранний вечер. Несколько человек сидят за дальними столиками, кто-то играет в нарды в углу. Музыка — тихая, ненавязчивая, что-то старое, блюзовое.       Хосок за стойкой. Нарезает лайм тонкими дольками, ловко орудуя ножом. Когда он видит Чонгука, его лицо расплывается в широченной улыбке, от которой расходятся лучики морщин в уголках глаз.       — Чонгук! — восклицает, откладывая нож и вытирая руки о полотенце, перекинутое через плечо. — А я уж думал, ты меня кинул. Проходи-проходи!       Он выходит из-за стойки и обнимает Чонгука коротко, по-мужски, хлопая по спине. Его взгляд тут же перескакивает на Тэхёна, который стоит чуть поодаль, засунув руки в карманы лёгкой куртки, и с любопытством осматривается. Чонгук замечает, как друг хмурит брови. Между ними пролегает тонкая складка. Он чуть склоняет голову, прищуривается.        Губы слегка приоткрываются, словно тот собирается что-то сказать, но не находит формулировки. Взгляд скользит по чертам Тэхёна. Чонгук тоже озадаченно переводит взгляд на парня.        И в тот момент, когда почти кажется, что вот-вот всплывёт ответ, Хосок моргает. Чуть выпрямляется.       Выражение лица разглаживается. Как будто он решает — показалось.       — А это, наверное, тот самый… — Хосок замолкает, явно не зная, как сформулировать, — друг?       — Тэхён, — представляется парень сам. Он протягивает руку, и Хосок её пожимает. — Не сказал бы, что друг, но да, тот самый.        Глаза Хосока становятся круглыми. Он переводит взгляд с Чонгука на Тэхёна и обратно, а потом разражается громким заливистым смехом, заполняющим всё пространство.       — О, я чувствую, вечер будет интересным! Садитесь-садитесь! Что будете?       Они усаживаются за стойку. Чонгук заказывает пиво, Тэхён просит виски: односолодовый, с двумя кубиками льда. Хосок одобрительно кивает, доставая бутылку с верхней полки.       — Сразу видно человека со вкусом, — подмигивает он Тэхёну, наливая. — А ты, Чонгук, всё так же верен своему «Лагеру»?       — Он мне никогда не изменял, — парирует Чонгук, принимая высокий стакан с золотистой жидкостью.       Хосок не замолкает ни на минуту. Рассказывает о баре, о новом поставщике, который привозит отличные сыры, о странном посетителе на прошлой неделе, который заказал мартини со льдом и потом полчаса доказывал, что так правильно. Он говорит быстро, жестикулирует, смеётся собственным шуткам. Тэхён слушает, улыбаясь, иногда вставляет короткие замечания, от которых Хосок заливается ещё громче. А Чонгук молчит. Он пьёт пиво и просто наблюдает, как Тэхён вписывается в этот разговор, как ловко подхватывает шутки, как его глаза блестят в свете барных ламп.       Через полчаса появляется Юнги.       Он входит, как всегда, немного хмурый. Осматривает зал привычным цепким взглядом и, увидев нужного человека, направляется к стойке. Садится рядом с Чонгуком.       — Опоздал, — говорит Юнги вместо приветствия. — Пробки.       — Ничего необычного, — отвечает Чонгук, отпивая пива. — Это Юнги. — Показывает на мужчину пальцем, представляя Хосоку и Тэхёну. — Мой начальник. — А потом переводит взгляд на парня рядом: — Это Тэхён и Хосок. Будьте знакомы.        Юнги смотрит на Тэхёна. Долго. Оценивающе. Потом кивает коротко. Хосок просто поднимает руку в приветствии.        В воздухе на секунду повисает напряжение. Хосок, почувствовав его, тут же пододвигает Юнги стакан с виски и кусок лимонного тарта на маленькой тарелке.       — На, попробуй. Новый рецепт.       Юнги переводит взгляд на тарт, потом обратно на Тэхёна. Его губы, вопреки обычной суровости, слегка дёргаются в усмешке.       — Ладно. Если Чонгук меня позвал, значит, есть за что. — Он поднимает стакан. — За знакомство.       Они чокаются. Напряжение спадает.       Дальше вечер течёт ровно. Они пьют, говорят. Юнги, как ни странно, разговаривается — о работе, о деле, которое так и не закрыто, о бесполезности некоторых начальников сверху. Хосок подливает, подкладывает закуски, вставляет комментарии. Тэхён слушает, иногда задаёт вопросы. Чонгук замечает, как внимательно Юнги к нему присматривается, но без обычной подозрительности. Скорее, с профессиональным любопытством.       — А ты сам чем занимаешься? — спрашивает Юнги у Тэхёна где-то на третьем стакане.       — Инвестиции. Разное. Сейчас, можно сказать, в отпуске.       — В отпуске от чего?       — От больших городов, — улыбается Тэхён. — И от людей, которые думают, что я должен отчитываться перед ними за каждую минуту своей жизни.       Юнги хмыкает. Чонгук видит, что ответ ему понравился. Он сам отмалчивается, но внутри что-то довольно ёкает.       Постепенно бар наполняется. Музыка становится громче, ритмичнее, басы начинают вибрировать в полу. Кто-то танцует у дальней стены, где освободили место.       К стойке подходит девушка. Высокая, стройная, с длинными винными волосами, которые волнами спадают на плечи. Одета в облегающее чёрное платье, вырез которого говорит сам за себя. Макияж идеальный, губы блестят, глаза подведены так, что кажутся огромными. Явно знает себе цену. И явно пришла сюда не просто выпить.       Она садится на соседний от Чонгука табурет. Заказывает мартини. Хосок принимает заказ, бросает быстрый взгляд на Чонгука и Тэхёна и чуть заметно поднимает бровь. Он уже всё понял.       Девушка поворачивается к Чонгуку. Её взгляд медленно, оценивающе скользит по его лицу, плечам, рукам.       — Ты часто здесь бываешь? — спрашивает она. Голос низкий, томный.       Чонгук смотрит на неё секунду, потом переводит взгляд обратно на свой стакан.       — Так, иногда, — отвечает ровно.       Она не сдаётся. Поправляет волосы, откидывая их назад, обнажая длинную шею.       — А я первый раз. Друзья посоветовали. Приятное местечко. — Делает паузу, улыбается. — И компания, кажется, неплохая.       Тэхён сидит с другой стороны от Чонгука. Он не поворачивается. Но Чонгук боковым зрением видит, как его пальцы чуть сильнее сжимают стакан с виски. Как линия челюсти парня становится жёстче. Как тот перестаёт улыбаться.       Юнги, только что пришедший после очередного звонка, тоже замечает. Он переводит взгляд с девушки на Тэхёна, на Чонгука и снова на девушку. В его глазах мелькает нечто вроде злорадного любопытства.       — Может, угостишь девушку коктейлем? — продолжает она, чуть подаваясь вперёд. Духи дорогие, сладкие, тяжёлые. — Я люблю, когда мужчины проявляют инициативу.       Чонгук допивает своё пиво. Ставит стакан на стойку.       — За мой счёт, — говорит он, кивая Хосоку, который подмигивает. — Но это не моя инициатива.       Довольная улыбка девушки угасает, она слегка обиженно поджимает губы, но не уходит. Смотрит то на Чонгука, то на Тэхёна. В её взгляде появляется решимость.       Тэхён молчит. Но его молчание становится громче с каждой секундой. Чон чувствует напряжение, исходящее от него волнами. Ревность. Острая, почти осязаемая. Парень не смотрит на девушку, не смотрит на Чонгука. Он смотрит в свой стакан, и виски в нём, кажется, вот-вот закипит.       Она делает ещё одну попытку. Тянется к Чону через стойку, её пальцы почти касаются его рукава.       — А ты забавный. Не любишь, когда тебя так прямо? — Девушка смеётся тихо, интимно. — Может, тогда потанцуем? Тут музыка хорошая.       Тэхён ставит стакан. Резко. Виски плещется через край.       Чонгук поворачивается к нему, но парень смотрит на девушку. В его взгляде — лёд, смешанный с тем самым опасным огнём, который Чон видел на трассе в их первую встречу.       — Дорогая, — говорит Тэхён тихо, а голос режет,  — ты, видимо, не заметила, но этот мужчина, — он кивает на Чонгука, — уже занят. Мной.       Девушка замирает. Её глаза расширяются. Она смотрит на Тэхёна, потом на Чонгука, потом снова на Тэхёна.       — Что?       — То, — Тэхён улыбается. Улыбка хищная, предупреждающая. — Мы вместе. Он — мой. Я — его. И твои духи, — парень слегка морщит нос, — начинают мешать мне наслаждаться вечером. А я, знаешь ли, не люблю, когда мне мешают.       Он поворачивается к Чону. Его взгляд становится мягче, теплее, почти ласковым. Тэхён кладёт руку на его плечо и притягивает, подмигивая.        Хосок за стойкой выпячивает губы в трубку, чтобы не засмеяться. Юнги закатывает глаза, но на его губах тень усмешки.       Девушка краснеет, сливаясь с цветом своих волос, потом бледнеет. Она открывает рот, чтобы что-то сказать, но передумывает. Быстро допивает свой мартини, ставит стакан на стойку и, не глядя ни на кого, уходит. Её подруги в углу провожают её взглядами, потом перешёптываются.       Тэхён убирает руку с плеча Чонгука и спокойно берёт свой стакан. Отпивает глоток. Как ни в чём не бывало.       Чон смотрит на него. Внутри всё клокочет от неожиданности, от этой дикой, абсурдной сцены. И Хосок не выдерживает, разражаясь громовым хохотом, хлопая ладонью по стойке.       — Чонгук! Я не знал, что ты у нас такое  сокровище! Надо будет табличку повесить: «Не подходить, собственник прилагается»!       Юнги тоже усмехается, качая головой.       — Тэхён, — говорит он, поднимая стакан. — За тобой надо записывать. Это было эффектно.       Тэхён принимает комплимент лёгким кивком. Он смотрит на Чонгука с тёплым взглядом.       — Извини, — пожимает парень плечами. — Не удержался.       Чонгук не отвечает, глядит на него и чувствует, как внутри разливается что-то странное. То, что он не может назвать. Не сейчас. Может, когда-нибудь. Но это есть. И от этого кружится голова сильнее, чем от всего выпитого сегодня пиво.       Время спустя они сидят наверху, в комнате над баром, которую Хосок называет своим «кабинетом». На самом деле, это его место ночлега: с раздвижным диваном, парой кресел и деревянным столом, заваленным бумагами и барными принадлежностями. Здесь пахнет табаком и сладким сиропом.       Одиннадцать ночи. За окном тихо, только редкие машины проезжают по улице. Все расположились кто где: Юнги в кресле, ссутулившись, держит в руках почти пустой стакан; Хосок — на диване, поджав ногу; Тэхён откинулся на спинку дивана, запрокинув голову, глаза полуприкрыты, на губах лёгкая сытая улыбка. Чонгук сидит в другом кресле, локоть на подлокотнике, придерживая ладонью голову, взгляд устремлён в пол.       — Я не сплю нормально уже месяц, — говорит Юнги. Голос у него усталый, глухой. — Каждую ночь одно и то же. Закрываю глаза и вижу её. Эту маленькую девочку. — Он делает глоток, морщится. — Я понимаю, что происходит в этом мире, что делают с детьми. И от этого ещё хуже.       Чонгук молчит, смотрит в пол, лицо ничего не выражает. Он уже сказал Юнги всё, что думает. «Передай дело другим. Ты себя сжигаешь. Это не твоя вина». Но друг не слышит. Или не хочет слышать.       Хосок сочувственно качает головой.       — Может, тебе правда стоит отдохнуть? Хотя бы на пару дней. Смена обстановки. У меня есть домик за городом…       — Не поможет, — обрывает его Юнги. — Я не могу отдыхать, когда знаю, что где-то она, возможно, ещё жива и ждёт.       Тэхён приоткрывает глаза. Он смотрит на Юнги с любопытством, но молчит.       — У него дети, — поясняет Чонгук, не поднимая головы. — Поэтому он так кипишится. Если бы не они, он бы уже давно спихнул это дело куда подальше.       Юнги бросает на него короткий взгляд.       — Ты прав. Но дети у меня есть, и я ничего не могу с этим поделать.       Повисает пауза. Тэхён садится ровнее, тянется к своему стакану с водой, делает глоток.       — А где вы вообще познакомились? — спрашивает он. Переводит взгляд с Чонгука на Юнги. — Вы явно не в мирной обстановке друг друга нашли.       Юнги усмехается. Коротко, без веселья.       — Ты прав, не в мирной. — Сидит некоторое время, словно осмысливая их встречу с самого начала. — Пару лет назад нам запихали дело. Нужно было поймать одного любителя гонок, который торговал крадеными машинами. Крупная сеть. Но чтобы его взять, нужен был человек, который умеет гонять по-настоящему. И которому не надо платить. — Юнги поднимает взгляд на Чонгука. — И который будет слушаться, потому что побоится получить лишний срок.       Он замолкает, глядя на Чона. Тот продолжает смотреть на него.       — Мы нашли Чонгука. Сидел за участие в нелегальных гонках и… — хочет что-то сказать, но одумывается. — Короче. Мы заключили договор: он помогает нам, мы вытаскиваем его досрочно. Чонгук согласился. Отработал на совесть.        — И ты принял его на работу, — будто заканчивает за него Тэхён, обращая на себя внимание.       — Мне понравилась его работа. Предложил остаться. — Юнги пожимает плечами, вертя содержимое стакана.       Чонгук переводит взгляд на Тэхёна. Тот сидит расслабленно, откинув голову на спинку дивана, и улыбается своим мыслям. Свет падает на его лицо, подчёркивая линию скул, блеск в глазах. Парень выглядит… счастливым. Умиротворённым. И Чон ловит себя на мысли, что, несмотря на всё, он благодарен Юнги, хоть и приходится до поздней ночи торчать на обочинах дорог. Благодарен, что когда-то дал ему этот шанс. Потому что, если бы не Юнги, он бы не стоял тогда на обочине. И не встретил бы Тэхёна.       А потом случайно переводит глаза на Хосока и замирает. Тот смотрит на Тэхёна целенаправленным, пристальным взглядом, будто пытается вспомнить что-то очень важное. Его глаза скользят по лицу парня, по его рукам, по татуировкам, выглядывающим из-под рукава футболки. В глазах смесь любопытства, неуверенности.       Чонгук хмурится, но ничего не говорит.       Дальше ночь течёт мирно. Они допивают, разговаривают ни о чём. Хосок рассказывает забавную историю о том, как один пьяный посетитель пытался станцевать на барной стойке и свалился на звукорежиссёра. Тэхён смеётся. Юнги наконец чуть расслабляется, даже позволяет себе второй виски.       Когда приходит время расходиться, они спускаются вниз. Бар уже почти пуст, только двое парней доедают поздний ужин в углу. Хосок прощается с ними за стойкой, машет рукой.       — Заходите ещё! Чонгук, тащи своего краша почаще! — кричит он вслед.       На улице свежо. Осенний воздух пахнет недавним лёгким дождём. Юнги и Тэхён идут вперёд, к машине, а Чонгук задерживается у двери.       — Я сейчас, — говорит он. — Подождите.       Юнги кивает, достаёт сигарету. Тэхён пожимает плечами и идёт к машине, засовывая руки в карманы.       Чон возвращается в бар. Хосок уже за стойкой, перебирает стаканы. Увидев Чонгука, удивлённо поднимает бровь.       — Забыл что-то?       — Нет. — Чон подходит ближе. Смотрит на друга тяжёлым прямым взглядом. — Что случилось? Почему ты так смотрел на Тэхёна?       Хосок замирает с бокалом в руке. Потом медленно ставит его на место.       — Что ты имеешь в виду под «так»?       — Не придуривайся, — в голосе Чонгука появляются стальные нотки. — Я видел твой взгляд.       Хосок молчит пару секунд. Потом фыркает.       — Господи, Чонгук. Из-за твоего Тэхёна я любить члены не начну, поверь мне. — Он усмехается, но усмешка выходит нервной. — Просто… не знаю. Он кажется мне знакомым. Не могу понять, где я его видел.       Чонгук хмурится.       — Ну и где, по-твоему, ты мог его видеть? Он вообще не отсюда.       — Не знаю, — Хосок пожимает плечами, поднимая руки в жесте капитуляции. — Может, показалось. Возможно же и такое. Лицо знакомое, а откуда он, не могу вспомнить. Бывает.       Он смотрит на Чонгука, а во взгляде искреннее недоумение и лёгкая обида.       — Ладно, иди уже, а то твой красавчик заскучает.       Чон выходит. На улице он находит Тэхёна и Юнги, стоящих у машины и о чём-то увлечённо беседующих. Тэхён жестикулирует, Юнги слушает, кивая, выдыхая дым. Увидев Чонгука, оба замолкают и поворачиваются к нему.       — Ну что, готов? — спрашивает Тэхён.       — Да. Поехали. — Потом обращается к Юнги, который докуривает сигарету: — Давай подвезу, а то как-то не показатель примера начальнику полиции — водить в пьяном состоянии.        —  Говорит самый «законопослушный» полицейский. — Юнги бросает окурок и придавливает его ногой. — Как-нибудь справлюсь.        Они прощаются сразу. Тот садится в свою машину, заводит мотор. Уже закрывая дверь, он вдруг окликает Чона:       — Эй!       Чонгук оборачивается.       — Что?       — Кстати, твой Тэхён сказал, что поможет с делом пропавшей. Сказал, у него есть кое-какие связи и он может навести справки.       Чон застывает. Переводит взгляд на Тэхёна, который стоит рядом с открытой дверью машины, с самым невинным видом разглядывая фонарь над головой.       — Что? — переспрашивает Чонгук.       — Ты слышал. — Юнги захлопывает дверь и уезжает, оставляя после себя только красные огни задних фар.       Чон поворачивается к Тэхёну. Тот наконец отрывает взгляд от фонаря и смотрит на него. Пожимает плечами.       — Он так ныл, ты не поверишь. Я просто предложил помочь по-дружески.       Внутри всё кипит. Чонгук знает, чем это может обернуться. Знает, что Тэхён не представляет, в какие дебри лезет. И что Юнги — это Юнги, он не отступится, и, если Тэхён пообещал, тот будет ждать.       — Это ты зря, — выдыхает Чон наконец. — Очень зря.       Тэхён подходит ближе, заглядывает ему в глаза.       — Почему?       — Потому что это не шутки.       Парень смотрит на него серьёзно. Потом губы трогает та самая — мягкая, тёплая — улыбка.       — Я знаю, — шепчет он. — Я умею держать слово. И к тому же, я не один. У меня есть ты.       Гнев отступает мгновенно, стоит Тэхёну подмигнуть. Вместо него приходит что-то тёплое и липкое, от чего хочется забыть обо всём. Он вздыхает, обхватывает его лицо ладонями и целует. Коротко, сильно.       — Поехали, — говорит в губы парня, смотря ему в глаза. — Завтра голова протрезвеет, и думать будет легче.        Тэхён кивает. Они садятся в машину. Мотор заводится мягко, и Чонгук выруливает на пустую ночную дорогу. Парень смотрит в окно, его профиль чётко вырисовывается на фоне мелькающих огней. Чон поглядывает на него и думает, что всё это неспроста. Но он гонит эти мысли прочь. Как гонит машину по ночной дороге.