Тихая гавань Хоукинса

Мысль о предстоящем ужине в одиночестве, в этой тихой коробке, вдруг показалась невыносимой. Она открыла холодильник — почти пусто. Пакет молока, масло, яйца. Взгляд упал на продуктовый пакет, который принесла Клаудия. Там лежали не только пончики, но и пачка спагетти, банка томатного соуса «Ragu», немного фарша и луковица. Базовый набор для «американской пасты». Словно тётя интуитивно понимала, что у неё ничего нет.   Полли вздохнула, достала сковороду. Пока шипел лук на масле, она прислушивалась к тишине. И поняла, что она её уже ненавидит. Этот гул пустоты был громче любого шума Буэнос-Айреса.   Ровно в четыре, как и было условлено, раздался стук в дверь — нерешительный, будто стучащий не был уверен, что пришёл по адресу. Полли вытерла руки о полотенце и открыла.   На пороге стоял Дастин. Всё тот же огромный рюкзак, на этот раз на лице — смесь любопытства и явной неохоты. Он явно пришёл не по своей воле. — Мама сказала, надо, — буркнул он, не глядя в глаза. — Проходи, — кивнула Полли, отступая.    Дастин зашёл, осторожно, как на минное поле. Его глаза сразу побежали по комнате, цепляясь за странные детали: за фотографию, за серебряный кулон на полке, за пачку сигарет «Athenas». — Ты… здесь одна живёшь? — спросил он, сбросив рюкзак у двери. — Как видишь. Раздевайся. Уроки будем делать на кухне.   Он послушно снял куртку, сел за стол, куда Полли уже поставила две тарелки с простой, дымящейся пастой. — Сначала поедим, — сказала она, садясь напротив. — Алгебра подождёт. Дастин смотрел на еду с недоверием. — Мама обычно кормит после. — У меня правила другие, — отрезала Полли, взяв свою вилку. — Голодный мозг не работает.   Он медленно, нерешительно взял свою вилку, накрутил немного спагетти. Съел один кусок. Потом второй. Потом скорость заметно возросла. — Нормально, — пробормотал он с полным ртом. — Только соус сладковатый. У нас в столовой такой же.   — На родине моего отца в соус добавляют больше острого и орегано, — автоматически заметила Полли. — И называют его по-другому.   Дастин замедлил жевание, уставившись на неё. — Твой отец был не из Аргентины? — Он был американцем. Как и твоя мама, в общем-то. Просто жил там. — А почему? — в глазах Дастина вспыхнул тот самый интерес, который заставил его забыть про еду. — Не могу сказать точно, — коротко ответила Полли. — Теперь ешь. И хватит вопросов.   Он доел молча, но его взгляд продолжал изучать её, будто она была сложной, но увлекательной головоломкой.   Когда тарелки были пусты, Полли убрала их и поставила между ними учебник алгебры. — Так. Покажи, с чем самая большая беда.   Дастин вздохнул, как приговорённый, и открыл тетрадь. Красные чернила учителя пестрили на полях: «Неверно!», «Где решение?», «См. правило на стр. 45». — Я вроде как понимаю, — начал он неуверенно, — нокогда начинаю решать, всё путается. Особенно эти… многочлены. Они как чужеродные существа.   Полли придвинула стул ближе, взяла его карандаш. — Давай забудем, что они «многочлены». Представь, что это код. Шифр. Ты должен его разобрать, чтобы получить доступ к… скажем, к координатам сокровища. Вот это «х» — это не икс, а первая цифра шифра.   Она посмотрела на него. И увидела, как в его глазах что-то щёлкнуло. Тусклый свет скуки сменился острым, охотничьим блеском. — Как в D&D? Типа, нужно разгадать загадку, чтобы пройти дальше? — Именно, — кивнула Полли, чувствуя, что нашла рычаг, хотя честно признаться она понятия не имела что это такое, — И каждое правило в учебнике — это подсказка, как этот код взломать. Вот это уравнение, например. Оно говорит: «Чтобы найти первую цифру, нужно избавиться от лишнего числа здесь». Как думаешь, как?   Он наклонился над тетрадью, его брови сдвинулись в сосредоточенной гримасе. — Нужно… перенести его на другую сторону? И поменять знак? — Попробуй.   Он попробовал. Ошибся. Она не сказала «неправильно». Она сказала: «Ты близко. Посмотри, что происходит со знаком, когда оно переходит через знак равенства. Это как пройти через портал. Меняется полярность».   И он понял. Решил. Его лицо озарилось не просто облегчением, а настоящим триумфом. — Вау. Это же просто! Почему мистер Филбин так не объясняет? — Потому что мистер Филбин, наверное, не играет в D&D, — сухо заметила Полли.   Они проработали час. Не просто «прошли тему», а именно взламывали код за кодом. Дастин задавал вопросы, экспериментировал, иногда снова ошибался, но уже без прежнего отчаяния. Для него это превратилось в игру. А Полли ловила себя на мысли, что объяснять ему… приятно. Он был умным. Не натасканным, а именно гибким, любознательным. Ему не хватало дисциплины, но не сообразительности.   Когда они закончили, он аккуратно сложил тетрадь. — Спасибо, — сказал он, и это прозвучало искренне. Он снова оглядел комнату, его взгляд задержался на фотографии. — Они красивые. Твои родители. Полли кивнула, не в силах сказать что-то вслух. — Жаль, что их нет, — тихо добавил он. Потом, будто спохватившись, что сказал что-то не то, быстро надел куртку. — В пятницу история, да? — В пятницу история, — подтвердила Полли. — И, Дастин… спасибо за компанию за ужином.   Он улыбнулся, той своей широкой, беззубой улыбкой, которая меняла всё его лицо. — Да не за что! Это было круто! Пока, тётя Полли!   Дверь закрылась. В квартире снова воцарилась тишина, но теперь она была другой. Она была наполнена эхом его голоса, шуршанием страниц, запахом совместно съеденного простого ужина. Полли вышла на балкон, закурила. Внизу, прыгая через лужи, уже бежал к дому Дастин.   Она посмотрела на пепел на кончике сигареты. Сегодня она не просто оформила документы. Она накормила племянника. И научила его «взламывать код» многочленов. Это были крошечные, почти невидимые шаги. Но они вели куда-то. Вперёд. А не просто в бесконечную, тихую пустоту.   Тишина после ухода Дастина всегда была особенной. Сначала она приносила облегчение — можно было наконец расслабить лицо, перестав изображать спокойную, собранную взрослую. Но это облегчение было обманчивым. Оно тут же открывало двери в пустоту, которая была здесь, в Хоукинсе, гораздо плотнее, чем физическая.   Полли заперла дверь, повернулась к комнате и просто замерла. Без цели. Без следующего действия. Её взгляд упал на вымытые тарелки в сушилке, на два следа от чашек на столе. Следы жизни. Её собственной, новой, жалкой жизни.   Она медленно подошла к полке и взяла в руки серебряный кулон отца. Металл был холодным, но быстро согревался в её ладони. На обратной стороне была выгравирована потёртая надпись: «Истина где-то рядом». Его любимая шутка, ставшая девизом. Она сжала кулон до боли в костяшках.   Вот что никто не видел. Ни тётя Клаудия с её суетливой заботой, ни Дастин с его восторженными глазами. Тяжёлая, свинцовая плита, которая лежала у неё на груди каждую секунду. Осознание. Не эмоция, не горечь — а чистое, безжалостное осознание факта, от которого мозг отскакивал, как от бетонной стены, и который приходилось заучивать заново каждый день при пробуждении.   Их больше нет.    Это было не «они уехали» или «мы расстались». Это было окончательное. Вечное. Вселенная, в которой существовали Дэвид и Анна Пресли, перестала существовать. А эта вселенная — с сырыми обоями в Хоукинсе, школой с кондуктивным запахом и доброй, но чужой тётей — была неправильной. Посторонней.   Она не позволяла себе плакать при людях. Слёзы казались ей слишком дешёвой валютой для такого долга. Они ничего не меняли. Но по ночам, когда город засыпал, а в её комнате гудела леденящая тишина, она иногда ловила себя на том, что разговаривает с ними. Шёпотом, сквозь стиснутые зубы.   «Пап, как мне заполнить налоговую декларацию?»  «Мама, эта блузка ужасного цвета, скажи им».    И тишина в ответ была не просто отсутствием звука. Это был активный, издевательский голос реальности: «Никто не ответит. Никогда».   Сегодня, после ужина с Дастином, эта пустота приобрела новый оттенок. Было тепло от того, что она смогла накормить ребёнка, объяснить ему что-то. Но это тепло тут же обжигало. Потому что это были не её семейные ужины с жаркими спорами о политике и смехом. Это была жалкая пародия. Замещение.   Она подошла к окну, прислонилась лбом к холодному стеклу. За окном горели уличные фонари, такие же унылые, как и всё здесь. Где-то там была могила, которую она посетила только раз. Она не могла ходить туда часто. Потому что земля на том кладбище была просто землёй. В ней не было их. Они остались там, в Андах, в клубах тумана и обломках металла, став частью ветра и скал. А здесь, в Хоукинсе, была только она. Осколок, затерявшийся не в том месте.   Она глубоко вдохнула, пытаясь втянуть в себя этот чужой, пресный воздух, сделать его своим. Не получалось. Лёгкие отторгали его, как тело отторгает чужеродный орган.   Вот что значило «тяжело». Не быт, не бумаги, не даже тоска по дому. А постоянная, изнурительная работа мозга по переписыванию реальности. По принятию мира, в котором навсегда стёрты два самых главных человека. Каждое утро она просыпалась и заново, с нуля, строила этот новый, ущербный мир. И каждое утро это было так же больно, как в первый раз.   Она опустила кулон на полку, погасила свет на кухне и прошла в спальню. В темноте было легче. Темнота была везде одинаковой. Можно было притвориться, что ты ещё в своей старой комнате в Буэнос-Айресе, и за стеной слышен смех родителей, спор из-за того, какой фильм ставить.   Но тишина Хоукинса была безжалостной. Она не позволяла обманывать себя. Она лишь настойчиво, секунда за секундой, вбивала в сознание один и тот же факт, пока он не становился частью дыхания, частью пульса.   Их больше нет. Ты одна.    Полли легла на диван-кровать, укрывшись одним тонким одеялом, и уставилась в потолок. Завтра будет новый день. Новые обязанности. Нужно будет идти в школу, кивать учителям, возможно, снова кормить Дастина, делать вид, что она справляется. Потому что показывать эту свинцовую плиту внутри — нельзя. Её не поймут. Её будут жалеть. А жалость была последним, чего она хотела. Жалость признавала её слабой. А слабой ей быть было нельзя. Не тогда, когда не на кого было опереться.   Она закрыла глаза, вцепившись пальцами в край одеяла. Переезд был не просто сменой места. Это была ампутация. И призрачные боли от отсутствующей конечности были в тысячу раз мучительнее, чем любой шрам.   Тьма в маленькой спальне на Мейпл-стрит была густой и беззвучной, но внутри Полли стоял гул. Голоса. Вернее, их жуткое, искажённое эхо.   Это были не голоса родителей. Это были отголоски её собственного прошлого голоса. Смех, который когда-то звенел так легко, что его было слышно через весь школьный двор Лицея №3 в Буэнос-Айресе. Обрывки фраз на ликандро — подростковом сленге портовых районов, который она щегольски вплетала в речь, чтобы позлить отца. Шепот на вечеринке в огромном, полуразрушенном особняке в Палермо, где пахло дешёвым вином, сигаретами «Particulares» и свободой.   Она лежала на спине, уставившись в потолок, и позволяла этим призракам плясать перед внутренним взором.   Мариана.  Её лучшая подруга, с чёрными, как смоль, волосами до пояса и хриплым голосом от бесконечных сигарет. Именно Мари научила её целоваться — по-настоящему, не по-детски — за гаражами, под восторженные крики подруг. « Polly, mi vida, ты сегодня разобьёшь все сердца. Смотри, как на тебя пялится Сантьяго с футбольной команды… »   Сантьяго.  Да, был и такой. И не только он. Были поклонники. Мальчики с взъерошенными волосами и горящими глазами, которые писали ей стихи (плохие) и дежурили у её дома, надеясь проводить до школы. Она выбирала того, кто был забавнее или лучше танцевал, и через неделю бросала, потому что становилось скучно. Она былаПоллис Пресли  — дитя богемы, девушка с веснушками и взглядом, который, как говорили, «видит тебя насквозь». Она носила мамины винтажные платья, перешитые на скорую руку, и отцовские кожаные куртки. У неё была своя банда, свои места, своя жизнь, полная нарочитого хаоса и беспечности, которую могли позволить себе только дети, чувствующие себя в безопасности.   А потом всё закончилось. Не постепенно. В один день. В одну аварию на горном серпантине.   Сейчас у неё не было банды. Не было мест. Не было Сантьяго или кого-то ещё. Не было даже возможности нарядиться в чьё-то платье и пойти туда, где грохочет музыка.   У неё был стул у окна в пустом доме. Пачка сигарет «Athenas», которая таяла с угрожающей скоростью. И назойливые, как пилильщики, мысли.   Мысли, которые кружили по одному и тому же замкнутому кругу: «Зачем я здесь?»  «Кто я теперь, без них?»  «Что, если я навсегда останусь этой тенью, этой вежливой, чужой девочкой в Хоукинсе?»    Она ворочалась, пытаясь заглушить этот внутренний шум. Но тишина комнаты лишь подчёркивала его. Это был шум одиночества. Оно было физическим — холодным пятном между лопаток, пустотой в животе, которую не заполнить едой.   Раньше, когда становилось тяжело, она могла позвонить Мариане, вломиться к ней домой, упасть на кровать и выговориться под звуки виниловой пластинки Ча́рлиГа́рсии. Или спуститься в гостиную, где отец что-то яростно печатал на машинке, а мама разбирала фотоплёнки, и просто сесть рядом, молча. Их присутствие было щитом.   Теперь щита не было. Была только она. И эта четырёхстенная коробка. И постоянное, унизительное сравнение. Каждый скучный коридор «Хоукинс Хай» был ударом по памяти о светлых, шумных коридорах её лицея. Каждая попытка заговорить с кем-то здесь (а она почти не пыталась) заканчивалась внутренним саркастическим комментарием её старого, весёлого «я»: « Боже, Полли, да они же говорят о лайкре! Сбеги, пока не поздно! »   Она села на кровати, ощупывая в темноте пачку сигарет на тумбочке. Закурила, не включая свет. Оранжевая точка в темноте была единственным маяком. Дым щипал глаза, и она была благодарна этому — хоть какое-то физическое ощущение, кроме внутреннего онемения.   Она была призраком. Призраком той веселой девушки из Аргентины, застрявшим в теле грустной, дерзкой новенькой в американской глуши. И самое ужасное было то, что та, прошлая Полли, казалось, смотрела на неё сейчас изнутри с жалостью и презрением. «До чего ты дошла, mi vida ? Сидишь одна в темноте и куришь. Патетико.»   Она затушила сигарету, прижав ладонь к лицу. Веснушки, нос, глаза — всё то же. А внутри — руины. Она больше не знала, как быть веселой. Как заводить друзей. Как жить, а не просто существовать, отмечая дни до прибытия оранжевого «Комаро», который был таким же призраком, как и она сама.   Ей было семнадцать. А чувствовала она себя на сто. И в то же время — на пять, потерявшуюся и ждущую, что кто-то возьмёт её за руку и отведёт домой. Но дома больше не существовало.   Понедельник. Полли стояла перед крошечным шкафом в своей квартире, ощущая себя актрисой, готовящейся к роли, для которой нет ни сценария, ни режиссёра. Ей предстояло сыграть "новенькую в американской школе". В Буэнос-Айресе её стиль был частью личности — смесь винтажа, дерзости и унаследованного от матери безупречного чувства линии и цвета. Здесь же нужна была мимикрия. Но полная — невозможна.   Она надела чёрные прямые джинсы из мягкой, дорогой ткани (лондонская находка матери), простую белую футболку из тончайшего хлопка-пима и сверху — поношенную, но идеально сидящую мужскую рубашку в тонкую зелёную клетку, отцовскую. Чёрные "конверсы" довершали образ. Перед зеркалом она нанесла лёгкий, почти невидимый макияж: тональный крем, чтобы сгладить тени под глазами, прозрачная пудра, чуть-чуть туши на ресницах и бледно-розовый блеск для губ. Никаких ярких теней, румян или подводки. Макияж был как доспех невидимка — он должен был создать иллюзию безупречной, естественной кожи, а не привлекать внимание.   Она собрала светлые волосы в низкий, небрежный пучок, из которого, как всегда, выбивались пряди. Надела на шею отцовский кулон и спрятала его под рубашку. В зеркале смотрела на неё девушка, казалось бы, простая, даже нарочито скромная. Но взгляд зелёных глаз был слишком острым, осанка — слишком прямой (годы уроков грации от матери), а качество простой на вид одежды, её "посаженность" по фигуре выдавали иное происхождение. Её "незаметность" была обманчивой — это была незаметность шпиона в толпе, а не тени.   Дорога до школы была короткой. Она чувствовала на себе взгляды. "Та самая аргентинка". Слухи, должно быть, уже сделали своё дело.   "Хоукинс Хай" встретил её гулким гомоном. Полли прошла к своему шкафчику в конце коридора, стараясь не встречаться глазами ни с кем. Первый урок — американская история. Она села за парту у окна, достала блокнот и какую-то ручку которую наспех купила в ближайшем магазине по пути в школу. Мистер Хаксли, помнивший её блестящий тест, кивнул ей одобрительно. Урок был скучным повторением. Полли вела конспект, но её мысли были далеко — в душных, полных дыма и музыки клубах Буэнос-Айреса.   На перемене, у шкафчика, её нагнали две девушки, обсуждавшие вчерашний эпизод "Династии". Одна, высокая блондинка в неоново-розовом свитере, обратилась к ней с сияющей улыбкой.   — Привет! Ты же новенькая, Полли? Я Кэрол. А это Тина, — она жестом представила кареглазую подругу с аккуратной стрижкой.   Тина окинула Полли дружелюбно-оценивающим взглядом, заметно задержавшись на её лице и одежде. — Привет. Слышали, ты из Аргентины! Это так круто! Там, наверное, все ходят загорелые и всё время танцуют?   Полли прикрыла дверцу шкафчика. — Не все и не всегда, — ответила она ровным, вежливым тоном. — В Буэнос-Айресе, например, зимой бывает довольно прохладно. А танцуют, когда есть настроение и повод.   Девушки переглянулись. Кэрол, кажется, ожидала большего энтузиазма, какой-нибудь яркой истории с матадором. — О, — протянула она, немного сбавив обороты. — Ну, у нас тут с настроением и поводами туговато. Ты уже со всеми познакомилась? — Пока нет, — Полли переложила книги из шкафчика в рюкзак. — Только с администрацией.   — Тебе надо с нами на ланч сесть! — воскликнула Тина, её взгляд скользнул по крою рубашки Полли, оценивая качество ткани. — Расскажешь что-нибудь интересное. Мы, честно, думали, ты будешь... ну... — Более темпераментной? — сухо подсказала Полли, поднимая на неё взгляд. — Ну да! — засмеялась Кэрол, слегка смутившись. — Ты же с юга! А ты какая-то... сдержанная. И выглядишь... элегантно. Это такая аргентинская мода?   Последняя фраза была сказана с нотой искреннего любопытства. Они заметили. Заметили, что её "простота" — не от бедности выбора, а от иного стандарта. — Скорее, личное предпочтение, — уклонилась Полли. — На ланч, пожалуйста. Спасибо за приглашение.   Девушки снова обменялись взглядами, на этот раз с лёгким недоумением и интересом. Полли была вежлива, но в её сдержанности, в прямой спине и спокойном, чуть отстранённом взгляде чувствовалась не столько робость новенькой, сколько нежелание пускать кого-либо слишком близко. Она была как актриса, играющая скромную ученицу, но забывшая спрятать безупречную технику.   На уроке английской литературы, когда миссис Келли завела речь о "Великом Гэтсби", Полли молчала, пока разговор не коснулся темы иллюзий и их крушения. Тогда она негромко, но чётко вставила реплику о том, как Фицджеральд показывает не крах мечты, а крах определённого типа личности, неспособного отличить фантазию от реальности. Весь класс обернулся на её тихий, уверенный голос с лёгким, едва уловимым акцентом. Миссис Келли улыбнулась, кивнула: "Интересная мысль, мисс Пресли". А Кэрол и Тина, сидевшие через ряд, снова переглянулись. Эта "сдержанная" аргентинка оказалась не такой уж простой. И её "лёгкий макияж" и "простая одежда" вдруг стали казаться не отсутствием стиля, а его сложной, непонятной для Хоукинса разновидностью.   Длинная перемена в «Хоукинс Хай» была временем хаоса и социализации. Полли предпочитала пережидать её в относительной тишине у своего шкафчика в дальнем конце коридора, до которого не долетали самые громкие крики из столовой. Она перекладывала книги, делая вид, что очень занята, надеясь, что её оставят в покое.   Но сегодня уйти в тень не получилось. Из толпы, двигающейся в сторону кафетерия, к ней решительно направилась Нэнси Уилер. Полли узнала её сразу — та самая девушка, которая была вместе со Стивом Харрингтоном, а потом, по слухам, рассталась с ним. Она выглядела серьёзнее и взрослее большинства своих сверстниц.   — Привет, — начала Нэнси, останавливаясь рядом. Её голос был тихим, но настойчивым. — Ты Полли, да? Я Нэнси. Нэнси Уилер. Мы в параллели.   Полли медленно закрыла дверцу шкафчика, повернувшись к ней. Её лицо было бесстрастным, зелёные глаза — остекленевшими от настороженности. — Да. Что случилось? — спросила она, намеренно делая тон сухим и деловым, чтобы отвадить незваную беседу.   Нэнси, кажется, приготовилась к такому приёму. Она не отступила. — Мой младший брат, Майк. Он дружит с Дастином Хендерсоном. Твоим... племянником, кажется? Полли молча кивнула, уже чувствуя, куда клонится разговор. Внутри всё похолодело. — Дастин... он очень переживает за тебя. И он рассказал ребятам, — Нэнси сделала паузу, подбирая слова. — О том, что с твоими родителями. Я просто хотела сказать... мне очень жаль. Если тебе что-то нужно — помощь с уроками, или просто поговорить... я понимаю, каково это, когда в жизни всё переворачивается.   Последняя фраза прозвучала с такой неожиданной, глухой горечью, что Полли на мгновение отвлеклась от собственного раздражения. В глазах Нэнси читалось не просто вежливое сочувствие, а что-то знакомое — боль, которая ещё не затянулась шрамом. Но это лишь на секунду смягчило её оборону. Мысль о том, что её история теперь обсуждается в компании каких-то незнакомых мальчишек, была невыносима.   — Я вижу, — ответила Полли ледяным тоном, скрестив руки на груди. За её спиной по коридору пробежала стайка чирлидерш, звонко смеясь. Контраст был разительным. — Дастин слишком разговорчив. И ваше... сообщество, судя по всему, не страдает избытком такта. Спасибо за предложение. Но я справляюсь сама.   Она произнесла это не грубо, но с такой окончательной, отточенной холодностью, что между ними будто упал железный занавес. Она дала понять, что её частная жизнь не является темой для школьных пересудов и коллективного сочувствия.   Нэнси слегка покраснела, но не от злости, а от смущения. Она явно ожидала другого — может, благодарности, может, слез, может, начала дружбы. Но не этой ледяной, совершенной самодостаточности. — Прости, если это выглядело как вмешательство, — тихо сказала она, отступая на шаг. — Я не хотела... Ладно. Если передумаешь — я обычно здесь, на перемене.   Полли лишь кивнула, уже отвернувшись к шкафчику, делая вид, что снова что-то ищет. Её поза была красноречивее любых слов: разговор окончен.   Когда шаги Нэнси затихли, растворившись в общем гуле, Полли прислонилась лбом к холодному металлу шкафчика. Её сердце колотилось не от волнения, а от ярости. Бессильной, направленной внутрь ярости. Она не злилась на Нэнси — та пыталась быть доброй. Она злилась на ситуацию. На то, что даже здесь, в этой серой американской школе, она не могла быть просто новой девушкой. Она была «той, с которой случилось горе». Её клеймили сочувствием, которое она не просила и которое ощущала как пощёчину. Оно напоминало ей каждую секунду, что её прежняя жизнь, где она была просто Полли, умерла вместе с родителями.   Она глубоко вздохнула, заставив дрожь в руках утихнуть. Хорошо. Если они хотят видеть холодную, неприступную аргентинку, они её получат. Она отточит эту маску до блеска. Она сделает свою сдержанность оружием, а вежливость — непреодолимым барьером. Пусть говорят. Пусть сочувствуют за её спиной. Она не даст этому сочувствию ни единого шанса проникнуть внутрь. Её горе было её собственным. И делиться им с этим городом, с его чирлидершами и болтливыми мальчишками, она не собиралась.   Тёплый, пахнущий сыростью и дезинфекцией воздух школьного коридора казался Полли особенно удушающим. После разговора с Нэнси ей хотелось одного — исчезнуть. Просто дойти до магазина, купить пачку «Marlboro» (местный заменитель её «Athenas») и, закурив, петлять по незнакомым улочкам Хоукинса, изучая его безлюдные задворки, гаражи и заборы. Это был её способ осваивать территорию — не через людей, а через асфальт, кирпич и тишину.   Но школа не собиралась её отпускать. Едва она оторвалась от шкафчика, как к ней устремилась первая делегация. Девушка с идеальной причёской и значком на груди — председатель школьного совета. — Привет! Ты же новенькая, Полли? Я Мэгги! Слышала, ты отлично написала исторический тест! У нас как раз не хватает умных людей в комитете по планированию мероприятий. У нас будут танцы, сбор средств... Это отлично для резюме!   Полли смотрела на неё, пытаясь проникнуться энтузиазмом, но внутри была лишь пустота. — Спасибо, подумаю, — ответила она механически, уже пытаясь обойти Мэгги.   Её не успела сделать и двух шагов, как путь преградил улыбчивый парень в очках — видимо, из научного клуба. — Привет! Я Эндрю. Ты новенькая из-за границы, да? У нас в клубе физики мы как раз изучаем международные подходы к образованию! И у нас есть свободный микроскоп! Тебе будет интересно!   «Мне было бы интереснее рассмотреть под микроскопом эту плесень в углу душа», — подумала Полли, но вслух произнесла: — Звучит... познавательно. Я пока не определилась с внеклассной деятельностью.   Следующей была энергичная девушка с кипой листовок — литературный журнал. Потом кто-то из театральной студии, увидевший в её «загадочной сдержанности» идеальную леди Макбет. Каждый видел в ней ресурс — ум, экзотичность, грустную историю, которая могла бы украсить их клуб. Никто не видел её саму. Измученную девушку, которая мечтала только о тишине и табачном дыме.   Она отвечала всем одно и то же: вежливое, безличное «спасибо, я подумаю», «мне нужно время», «я ещё не освоилась». Её голос звучал ровно, лицо было спокойным, но зелёные глаза выдавали усталость и желание быть где угодно, только не здесь.   Наконец, звонок на урок прервал этот вербовочный марафон. Полли почти побежала на последний урок, единственной целью которого было пережить его и вырваться на свободу.   Когда последний звонок прозвенел, она вышла из школы не с основной толпой, а через боковой выход, быстро свернув в переулок. Дышать стало немного легче. Она почти почувствовала вкус дыма на губах.   Магазинчик «Мелвэйд» (тот самый, где работала Джойс Байерс) был на её пути. Звонок колокольчика над дверью, прохлада полупустого помещения, запах моющих средств и сигар. Полли купила пачку «Marlboro Lights» и коробок спичек. Продавщица, пожилая женщина, кивнула ей без лишних слов — благо, она была не из школы.   Выбравшись на улицу, Полли засунула пачку в карман джинсов, прошла пару кварталов и свернула на тихую улицу Кёртис-авеню, застроенную невысокими домиками с покосившимися заборами. Только здесь, вдали от главных дорог и школьных маршрутов, она позволила себе остановиться, прислониться к шершавому стволу старого клёна и, наконец, закурить.   Первую затяжку она сделала глубоко, с закрытыми глазами. Горячий дым заполнил лёгкие, и мучительное напряжение в плечах начало понемногу отпускать. Она открыла глаза и огляделась. Никого. Только лужи от недавнего дождя, воробьи на проводах и занавески в окнах домов, скрывающие чужую жизнь.   Она двинулась дальше, не спеша, пуская колечки дыма в прохладный воздух. Свернула на Проселочную улицу, потом на аллею Вязов. Она изучала город не как турист, а как учёный-антрополог, отмечая детали: почтовый ящик в виде красного амбара, заброшенный велосипед у сарая, призрачный след детских мелков на асфальте. Она искала места, где можно было бы спрятаться, где её никто не знал и не пытался встроить в свою картину мира.   Петляя, она вышла к краю города, где дома редели, уступая место полям и скелетам голых деревьев. Отсюда был виден тот самый лес, о котором с таким трепетом говорил Дастин. Он казался тёмным, густым и бесконечно чужим.   Она просто стала тише. Она повернула назад, к своему кварталу, уже другим путём, мимо авторемонтной мастерской и маленькой церкви. Она запоминала маршруты, превращая Хоукинс в карту в своей голове — карту не социальных связей, а безлюдных троп и укромных уголков. Это было её завоевание. Медленное, тихое, но настоящее. Пока все агитировали её записаться в клубы, она записывалась в единственный клуб, который её интересовал — клуб одиночек, изучающих город по его швам и изнанке.   Полли остановилась на углу Проселочной улицы, опершись о покрашенную в белый цвет ограду чьего-то сада. Сигарета догорала, оставляя на пальцах едкий запах табака и осенней сырости. В голове, сквозь туман усталости, пробилась мысль — острая, ясная и совершенно бесполезная.   Рекомендация.    Слово отдавалось эхом в её черепе, как удар колокола. Ей нужна была хорошая, а в идеале — блестящая рекомендация от учителя или администратора «Хоукинс Хай». Для университета. Для будущего, которое отец обсуждал с ней за ужином, размахивая вилкой: «Колумбийская школа журналистики, Полли. Или Беркли. Но нужно безупречное досье, mi amor . И рекомендации. Ты должна блистать».   Она должна была блистать. Проявлять инициативу. Записаться в тот самый литературный журнал и стать его звездой. Или в научный клуб, и удивить всех своими познаниями. Проявить «лидерские качества» в школьном совете. Написать блестящее эссе для какого-нибудь конкурса. Заставить мистера Хаксли или миссис Келли написать о ней так, чтобы приёмная комиссия ахнула.   Идея вызывала в ней не просто сопротивление, а физическое отвращение, похожее на тошноту. Сил не было. Не было сил притворяться увлечённой, сил вкладываться в эти жалкие школьные проекты, сил улыбаться председателям клубов и строить из себя перспективную ученицу.   Вся её энергия уходила на то, чтобы просто держаться. Чтобы не расплакаться на уроке, когда в голову приходило не вовремя воспоминание. Чтобы ровным голосом отвечать тёте Клаудии. Чтобы терпеливо объяснять Дастину алгебру, когда внутри всё сжималось в комок от желания закрыться в комнате. Каждая социальная взаимодействие в школе отнимала у неё кусок жизненной силы, которую и без того почти не осталось.   Как можно думать о рекомендациях, о будущем, о «блистании», когда основа твоего мира — родители — рассыпалась в прах? Будущее казалось не реальной перспективой, а чёрной, бездонной ямой. А рекомендация? Это был просто ещё один листок бумаги в длинном списке документов, которые нужно было собрать, подписать, отправить. Механическое действие. В котором не было ни капли смысла.   Она раздавила окурок о влажный асфальт и, не глядя, пнула его под ближайший куст. Мысль о необходимости «интегрироваться» ради будущего давила на плечи новой тяжестью. Она понимала это рационально. Но её душа, израненная и уставшая, кричала только об одном: оставьте меня в покое .   Пусть рекомендации подождёт. Пусть университет подождёт. Сейчас её единственной целью было пережить этот день, эту неделю, этот семестр. Дойти до дома. Заварить чай. Лечь и просто смотреть в потолок, пока назойливые мысли не угомонятся.   Она сунула руки в карманы и пошла дальше, к своему дому, глядя под ноги. Будущее было где-то там, за горизонтом, в тумане. До него нужно было ещё как-то добраться. А для этого — просто идти. Шаг за шагом. И пока что даже этот простой шаг давался с невероятным трудом. Всё остальное — рекомендации, клубы, социальный капитал — было белым шумом, который она отчаянно пыталась заглушить стуком собственных каблуков по тротуару и желанным одиночеством.   Прошло несколько недель. Ноябрь сменился декабрем, принеся с собой не праздничное настроение, а лишь более пронизывающий холод и серые, низкие тучи, нависшие над Хоукинсом. Полли научилась существовать в режиме энергосбережения. Она выработала ритм: школа, тихий ланч за одним столиком с Кэрол и Тиной (они, к её удивлению, не отстали), уроки с Дастином, долгие одинокие прогулки с сигаретой.   Кэрол и Тина перестали быть навязчивыми. Они превратились в привычный, не требующий больших усилий фон. Полли поняла их код: Кэрол — добрая, немного поверхностная, живущая в мире свитеров пастельных тонов, сплетен и мечтаний о поступлении в университет Индианы, чтобы быть ближе к своему парню. Тина — практичная, с острым глазом на детали, именно она первая тихо спросила Полли, где та покупает такую мягкую фланель для рубашек. Их интерес к ней из жгучего любопытства превратился в спокойное принятие.   Они не лезли в душу. Не спрашивали больше об Аргентине, если Полли сама не заговаривала. Они делились своими мелкими драмами: ссора с парнем, сложная контрольная, скучный семейный ужин. И Полли, к своему удивлению, начала понемногу втягиваться. Её ответы перестали быть односложными. Она могла кинуть саркастическое замечание по поводу новой дурацкой школьной политики, и они смеялись, ценя её сухую, чёрную шутку. Она могла, просматривая журнал мод, который принесла Тина, указать на платье и сказать: «Вырез не там. Это видно за километр». И они слушали её, потому что её немногословие и её странный, иной вкус придавали вес её мнению.   Она не стала им подругой в том смысле, как была с Марианой. Не было доверительных разговоров до утра, обмена самыми тёмными секретами. Но они стали её окружением . Защитным слоем между ней и полным одиночеством. Сидя с ними, она не выглядела потерянной и странной. Она выглядела как немного замкнутая, но своя девушка с интересным прошлым. Это был социальный щит, и Полли научилась им пользоваться.   Однажды на ланче Кэрол, разглядывая новый лак на ногтях, спросила: — Полли, а ты пойдёшь на рождественскую ярмарку? Там будет Стив… — она запнулась, покраснела, бросив взгляд на Нэнси, которая сидела за соседним столиком одна. — В общем, будет весело. Полли, разбирая своё яблоко, пожала плечами. — Не знаю. Не большой фанат толпы и глинтвейна из пакета. Тина фыркнула. — Правильно. Глинтвейн — это гадость. Но можно просто пойти, чтобы посмотреть на людей. На их ужасные свитера с оленями. И Полли неожиданно для себя улыбнулась. Коротко, но искренне. Это была их динамика. Кэрол — источник планов и энтузиазма, Тина — скептический комментатор, а она, Полли, — тихий, слегка циничный наблюдатель. Это устраивало всех.   Она привыкла к их болтовне, как привыкаешь к шуму дождя за окном. Это не требовало от неё быть той «огненной аргентинкой». Они приняли её такой, какая она была сейчас: сдержанной, слегка отстранённой, с грустью в глубине зелёных глаз, которую они научились не трогать. И за это молчаливое понимание границ Полли была им благодарна. Они не лечили её одиночество, но делали его менее острым, менее заметным. Они стали частью того самого ландшафта Хоукинса, к которому она, против всех ожиданий, начала потихоньку, очень медленно, привыкать.