Тихая гавань Хоукинса

Она выждала два дня, проживая их как автомат: школа, уроки с Дастином, ужин с тётей Клаудией. И когда напряжение внутри достигло предела, она позвонила Стиву. Не с приглашением на прогулку. Коротко и по-деловому: «Мне нужно увидеться. Серьёзно. Не у меня и не у тебя».   Они встретились на пустой парковке у старого, закрытого на ремонт кинотеатра «Hawkins Star». Стив подъехал, увидел её напряжённую фигуру, и всё его выражение лица сразу сменилось с лёгкой улыбки на сосредоточенную тревогу. Он даже не заглушил двигатель, просто вышел.   — Что случилось? С тобой всё в порядке? — Нет, — сказала Полли, и её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Мне нужно в Аргентину. Как можно скорее.   Он моргнул, явно ожидая чего угодно, но не этого. — В Аргентину? Полли, семестр ещё… — Я знаю, — резко перебила она. — Но это не может ждать. — Она коротко, без лишних эмоций, изложила суть. Визит Маркоса. Правду о смерти родителей. Расследование отца о лаборатории. «Убежище» в горах и то, что, должно быть, спрятано там.   Стив слушал, не перебивая. Его лицо становилось всё мрачнее, а в глазах, по мере рассказа, вспыхивало сначала недоверие, затем шок, а потом — та же леденящая ярость, что жила теперь в ней. — Чёрт возьми, — тихо выдохнул он, когда она закончила. Он провёл рукой по волосам. — Значит, это… это всё было связано. Даже тогда. — Да, — кивнула Полли. — И если там есть что-то, что может помочь понять, что здесь происходит, или остановить это… Мне нужно это найти. Пока они не нашли это — или меня — первыми.   Стив задумался, глядя куда-то поверх её головы. Он не говорил банальностей вроде «это опасно» или «тебе не стоит». Он мыслил как стратег. — Срочный вылет вызовет вопросы, — сказал он наконец. — У тебя же здесь опекунство Клаудии, школа. Они могут связаться с ней, если ты просто исчезнешь. И если за тобой следят, это как сигнальная ракета.   — Я знаю, — повторила она, и в её голосе впервые прозвучало отчаяние. — Но я не могу просто сидеть здесь и ждать, пока…   — Каникулы, — перебил он. Его взгляд стал острым, цепким. — Летние каникулы. Через три недели. Это идеальное прикрытие. «Новенькая девочка едет на родину, навестить могилы родителей, разобраться с наследством». Звучит нормально. Печально, но нормально. Никаких подозрений.   Полли смотрела на него, обдумывая. — Три недели… Маркос сказал, что что-то может начаться в любой момент. — А если ты сорвёшься сейчас, тебя могут остановить ещё в аэропорту, — твёрдо парировал Стив. — Или вычислить, зачем ты летишь. Каникулы — это твой билет на законных основаниях. Мы можем всё подготовить. Купить билеты заранее, но на обычные даты. Придумать историю для Клаудии.   Он сказал «мы». Не «ты». Это слово повисло между ними, тяжёлое и значимое. — «Мы»? — тихо переспросила она. Стив посмотрел на неё прямо, и в его карих глазах не было и тени сомнения. — Ты правда думаешь, что я позволю тебе одной лететь туда, копаться в этом? После всего, что ты мне сказала? — Он покачал головой. — Нет, Пресли. Если ты лезешь в пасть к этому зверю, то я буду там, чтобы прикрыть тебе спину. Как в спортзале. Только на этот раз… с паспортами.   Он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Мы доживаем эти три недели. Ты — как обычно. Я — как обычно. Никаких лишних движений. А в первый день «отпуска от учебы» мы едем в аэропорт Индианаполиса. Вместе. Мы находим то, что ищет твой отец. И мы возвращаемся. С чемоданом правды, который, возможно, понадобится, чтобы наконец прижать этих ублюдков.   Он говорил с такой простой, непоколебимой уверенностью, что ледяная скорлупа внутри Полли дала трещину, и сквозь неё хлынуло облегчение. Она не будет одна. У неё есть союзник. Не просто парень, который ей нравится, а партнёр, готовый пойти с ней в самое пекло её прошлого.   — Три недели, — прошептала она, соглашаясь с его логикой. Это была вечность. И мгновение. — Три недели, — подтвердил он. — А пока — мы готовимся. Тихо. И живём так, будто ничего не знаем.   Он протянул руку, и она взяла её. Не как вчера, в знак союза, а крепко, как якорь в бушующем море. — Спасибо, — сказала она, и это слово снова означало больше, чем можно было выразить. — Не за что, — ответил он, и его пальцы сжали её ладонь. — Мы ведь команда, да? Команда ищет улики и чинит машины. И, кажется, теперь ещё и летает в Аргентину.   И впервые за эти несколько дней на её губах дрогнуло подобие улыбки. Страх никуда не делся. Ожидание было мучительным. Но теперь оно было общим. И в этом было всё отличие. Они стояли на пустой парковке, держась за руки, и строили план не просто поездки, а маленькой, отчаянной экспедиции в самое сердце тайны, которая отняла у неё родителей и, возможно, держала в страхе весь Хоукинс. И впереди у них было три недели притворства — три недели, чтобы сыграть свои роли в этой сонной жизни, зная, что за кулисами готовится их самый важный, самый опасный выезд.   После того разговора на парковке Стив провёл всю ночь без сна. Не из-за адреналина, а из-за тяжёлой, гулкой тревоги, что поселилась у него в груди.   Мысль о том, что Полли поедет одна в Аргентину, копаться в ядовитых развалинах прошлого, которые уже убили её родителей, была невыносима. Это было не рыцарство. Это был холодный, животный инстинкт. Он видел, как она держится — эта стальная хватка над бездной отчаяния. Но он также видел трещины. Тень под глазами стала темнее, движения чуть резче. Она несла на себе груз, который мог сломать кого угодно. И теперь она собиралась нести его одна, за тысячи миль, прямо в логово тех, кто этот груз на неё взвалил.   «Нет», — твердил он себе, ворочаясь в кровати.  «Просто нет».  Он представлял её одну в чужой стране (хотя это была её страна, но сейчас она стала чужой и опасной), в каком-то полузаброшенном доме в горах, с этими проклятыми бумагами. Представлял «них» — безликих людей в костюмах, которые уже раз устраивали «несчастный случай». И его охватывала такая волна беспомощного страха, что он вскакивал и начинал метаться по комнате.   Он не мог её остановить. Он это понимал. Эта поездка была для неё не выбором, а необходимостью, долгом перед памятью родителей. Но он мог быть рядом. Щитом. Пара глаз, смотрящих в спину. Человеком, который вовремя оттащит её от края или просто будет там, чтобы она не разговаривала с призраками в одиночестве. Это было не просто желание. Это стало потребностью, такой же базовой, как необходимость дышать.   Но для такого путешествия нужны были деньги и объяснения. Деньги у него были — накопления с работы. А вот объяснения…   На следующее утро, за завтраком, когда его мать, Кэролайн Харрингтон, разливала кофе с привычной, слегка отстранённой элегантностью, Стив отложил вилку. — Мам, мне нужно поговорить.   Кэролайн подняла на него взгляд, уловив непривычно серьёзную ноту в его голосе. — Что-то случилось, Стивен? — Я уезжаю на первые недели летних каникул. В Аргентину.   Тишина повисла густая. Кэролайн медленно поставила кофейник. — В Аргентину? — переспросила она. — Стивен, это… неожиданно. С кем? По какой причине?   Он глубоко вдохнул. Лгать матери в лицо он не хотел. Но и всю правду вываливать было нельзя. — Я полечу помогать одной девушке, — начал он осторожно. — Ей… ей нужно навестить могилы родителей и разобраться с некоторыми семейными делами. Юридическими. Там, в горах. Это будет непросто. Она не должна делать это одна.   Кэролайн смотрела на него пристально. Она была женщиной, видевшей многое, и материнская интуиция у неё была острой. — Девушка, — повторила она. Не вопрос, а утверждение. Её взгляд смягчился, стал изучающим. — Это… не та ли новая ученица? Племянница Клаудии Хендерсон?   Стив кивнул, не в силах произнести имя. — Полли Пресли, — тихо сказала его мать. И в её голосе прозвучала тень старой, затаённой печали. Она отодвинула чашку. — Дочь Дэвида и Анны. Мы… я была с Анной в одной благотворительной лиге. Не очень близко, но… она была удивительной женщиной. А Дэвид… — она вздохнула. — У него был огонь в глазах. Страшная история. Ужасная.   Она помолчала, глядя куда-то в прошлое. — И ты хочешь поехать с ней. Чтобы помочь. — Она одна, мама, — вырвалось у Стива, и в его голосе прозвучала вся та боль и тревога, которую он сдерживал. — Совсем одна. И это… это не просто поездка на могилу. Это что-то большее. Что-то, с чем ей не справиться одной. Я не могу позволить ей лететь туда без… поддержки.   Он не сказал «без защиты». Но Кэролайн, кажется, услышала именно это. Она долго смотрела на своего сына. Видела в его глазах не юношеский порыв, а взрослую, тяжёлую решимость. Видела того мальчика, который всегда был готов заступиться за слабого, но теперь этот мальчик вырос и заступался за кого-то с ранами гораздо глубже синяков на коленках.   — Деньги на билеты и проживание? — спросила она деловым тоном. — У меня есть накопления. С работы. Хватит. — Паспорт в порядке? — Да. — Клаудия в курсе? Её как формального опекуна? — Полли собирается ей сказать. Что едет разобраться с делами. Что я… сопровождаю. Для безопасности.   Кэролайн кивнула. Она поднялась, подошла к буфету и достала конверт. Положила его на стол перед Стивом. — Это не на билет. Это на непредвиденные расходы. На такси, на адвоката, если понадобится, на хороший отель, если всё станет слишком тяжело. — Она наклонилась и положила руку ему на плечо. Её прикосновение было тёплым и твёрдым. — Ты делаешь правильное дело, Стивен. Анна… она оценила бы это. И я горжусь тобой. Ты вырос в хорошего человека. Только… будь осторожен. Оба будьте осторожны. И позвони, как прилетите.   Он смотрел на конверт, потом на мать. Комок встал у него в горле. Он ожидал скепсиса, вопросов, может быть, даже запрета. Но не этого понимания, этой тихой, безоговорочной поддержки. — Спасибо, мама. — Не за что, — она улыбнулась, но в её глазах была та же тревога, что и в его. — Просто вернись целым. И привези эту бедную девочку обратно. Ей и так достаточно досталось.   Когда она вышла из кухни, Стив ещё долго сидел, сжимая конверт. Чувство, что он поступает правильно, окрепло и обрело твёрдую почву под ногами. У него теперь был не только план, но и благословение. И эта поездка перестала быть авантюрой. Она стала миссией. Самой важной миссией в его жизни. Не для того, чтобы играть героя. А для того, чтобы просто быть рядом. Чтобы не позволить тьме, которая забрала её родителей, забрать и её. И если для этого нужно было лететь на край света — он летел. Без колебаний.   После того, как Стив ушёл из кухни, Кэролайн Харрингтон не сразу принялась за дела. Она осталась сидеть за столом, её пальцы медленно водили по краю холодной чашки. Разговор с сыном всколыхнул то, что она старательно задвигала в дальний угол памяти — образ Анны Пресли.   Они не были закадычными подругами. Но были дружелюбными знакомыми, и этого хватало. Они пересекались в «Женском клубе Хоукинса», где Анна, с её манерами и лёгкой, умной иронией, казалась пришелицей из другого, более яркого мира. Она никогда не говорила о прошлом мужа, но в её глазах иногда мелькала тень, когда разговор заходил о политике или власти. Кэролайн это замечала. Анна была не из тех, кто жалуется. Она была из тех, кто просто знает цену вещам. Они вместе организовывали благотворительный аукцион, смеялись над нелепыми попытками местных матрон казаться утончёнными, и однажды, за чашкой кофе, Анна сказала что-то о том, как важно иметь «тихую гавань», когда в мире бушуют бури. Тогда Кэролайн не придала этому значения. Теперь она понимала.   Когда пришла весть о гибели Дэвида и Анны, Кэролайн почувствовала не просто грусть от потери знакомой. Она почувствовала несправедливость. Такой свет не должен был гаснуть так рано и так бессмысленно — в далёких горах, о которых в Хоукинсе никто ничего не знал. Она послала Клаудии цветы и записку с соболезнованиями, но подойти лично… что она могла сказать? Они не были так близки.   А потом, несколько месяцев спустя, Кэролайн увидела её в «Мелвэйде». Девушку у полки с консервами. Светлые волосы, собранные в тот самый небрежный пучок, что любила Анна. Ту же линию подбородка. Тот же прямой, чуть оценивающий взгляд. Это была Полли. Кэролайн замерла в конце прохода, сжимая в руках корзину. Она хотела подойти. Сказать… что? «Я знала твою мать, мне так жаль»? Звучало пусто и жестоко. Девочка (а она всё ещё выглядела как девочка, несмотря на взрослую сдержанность) стояла там, совершенно одна, выбирая банки с супом, и её одиночество было таким физическим, таким громким в тихом магазине, что у Кэролайн сжалось сердце.   Она видела, как та вздрогнула, когда к ней обратилась миссис Клайн, и ответила что-то короткое, вежливое, не поднимая глаз. В её позе, в том, как она держала плечи, читалась не робость, а огромная, изматывающая усталость и желание, чтобы её оставили в покое.   Кэролайн так и не подошла. Она отвернулась и пошла к кассе, чувствуя себя трусихой. Подойти значило нарушить эту хрупкую скорлупу, в которую та девушка закапсулировалась. Значило напомнить ей о том, что здесь, в этом городе, есть люди, которые помнят её мать живой. А иногда такие воспоминания — самая острая боль.   Теперь её сын, её Стивен, который когда-то думал только о спорте и вечеринках, говорил о том, чтобы лететь за тридевять земель, чтобы помочь этой самой девушке. И Кэролайн поняла. Он видел не просто красивую новенькую с трагичной историей. Он видел ту же хрупкость, ту же силу, тот же груз, который она сама когда-то мельком заметила. И он, в своей прямой, неусложнённой манере, делал то, чего она не смогла. Не словами. Делом. Без лишней сентиментальности, но с той самой, настоящей готовностью быть «тихой гаванью».   Она встала, подошла к окну, глядя на аккуратный, пустой газон. Гордость за сына смешивалась с острой, ноющей болью за ту девушку, с лицом её погибшей матери. Болью от осознания, сколько ей пришлось пережить в одиночку. И тихим, материнским страхом за них обоих, потому что если сын прав, и за этой историей стоит что-то опасное… то эта поездка — не просто жест поддержки. Это прыжок в ту самую бурю, от которой Анна когда-то искала гавань.   Но она дала ему деньги. И своё молчаливое благословение. Потому что иногда единственное, что можно сделать — это позволить хорошим людям делать хорошие, пусть и страшные, дела. И надеяться, что гавань, которую они ищут, в итоге найдётся. Для них обоих.   После того разговора Кэролайн ещё долго сидела за столом, и её мысли, начав с Анны и её дочери, невольно вернулись к собственному сыну. И она осознала кое-что с внезапной ясностью.   Последнее время в доме перестали звонить учителя. А ведь раньше это было сезонным явлением, как осенний листопад. Мистер Хаксли по истории с усталой интонацией сообщал, что Стивен «не реализует потенциал». Миссис Келли из отдела английского вежливо-ледяным тоном интересовалась, всё ли в порядке дома, раз уж её сын «испытывает такие непреодолимые трудности с анализом текста».   А пару недель назад звонила миссис Келли снова. Но голос её звучал иначе — не раздражённо, а с недоумённой, почти восхищённой ноткой. — Миссис Харрингтон, я просто хотела отметить резкий прогресс Стивена в последнем эссе. Работа над «Гэтсби» была… неожиданно глубокой. Он продемонстрировал понимание темы, которого я за ним раньше не замечала. Продолжайте в том же духе.   Кэролайн тогда поблагодарила, повесила трубку и отнеслась к этому как к приятной случайности. Может, списал у кого-то умного.   Но теперь, сложив два и два, она поняла. Это была не случайность. Это была она . Полли Пресли.   Вспомнились и другие детали, на которые она раньше не обращала внимания. Стивен перестал вполуха отмахиваться от её вопросов про школу. Иногда он что-то бормотал себе под нос, разглядывая какую-то книгу не по баскетболу, которую принёс из библиотеки. Он стал… сосредоточеннее. Не просто повзрослел — хотя и это тоже. Он приобрёл какую-то внутреннюю цельность, которой раньше в нём не было. Исчезла та нервная, показная бравада, которую он носил как доспехи после всего того разрыва с Нэнси.   Раньше его заботу о тех мальчишках, Майке и других, она списывала на чувство вины или на попытку найти новую роль. Теперь она видела в этом часть общей картины. Он не просто «присматривал». Он отвечал. За них. И, как выяснилось, теперь и за неё.   Гордость, которую она почувствовала утром, сменилась более глубоким, тихим пониманием. Эта девушка, с её собственным грузом горя, каким-то образом не сломалась под ним. Вместо этого она… делилась силой. Не в лоб, не нотациями. А помогая с сочинением. Объясняя, вероятно, те самые «непреодолимые трудности с анализом текста». И её сын, всегда больше полагавшийся на руки и на скорость, чем на голову, начал эту силу перенимать.   Кэролайн подошла к небольшой этажерке в гостиной, где стояли семейные фото. Среди них было одно, сделанное на благотворительном аукционе: она и Анна, улыбающиеся, держат какой-то ужасного вида вазон, проданный за бешеные деньги. Анна смотрела прямо в камеру, и в её глазах был тот самый «огонь», о котором она говорила Стиву.   Она смотрела на фото, потом мысленно представляла лицо её дочери — то самое, замкнутое и усталое, из магазина. «Он чего-то стоит», — сказала учительница о Стиве. Но глядя на эту связь, на то, как эти двое раненых, но сильных подростков невольно помогали друг другу становиться лучше, Кэролайн думала иначе.   Они стоили друг друга.  Её сын, нашедший в себе ответственность и упрямую преданность. И эта девушка, не сдавшаяся тьме, а нашедшая в себе свет, чтобы хоть немного рассеять её вокруг себя. И если им предстояло вместе лететь в самое пекло её прошлого, то, возможно, это было не просто желание Стива её защитить. Возможно, это было партнёрство. И от этой мысли, несмотря на весь страх, на сердце Кэролайн лёг тёплый, почти невыносимый груз надежды. Может быть, в этой страшной истории наконец-то появился шанс не на новую боль, а на какое-то, пусть хрупкое, исцеление. Для них обоих.   День выдался хмурым, и когда Стив притормозил у дома Хендерсонов, чтобы высадить Дастина, на крыльце уже стояла Клаудия. Она ждала их, скрестив руки на груди, и её обычно доброе лицо было серьёзным, почти строгим. Дастин, вываливаясь из машины с криком «Мама, он купил нам чипсы!», замер, почуяв атмосферу.   — Иди внутрь, сладкий, — сказала Клаудия ровным голосом, не отрывая взгляда от Стива. — Поешь. Я ненадолго.   Дастин, кинув на Стива взгляд, полный немого вопроса «что натворил?», юркнул в дом. Стив заглушил двигатель, вышел и с неловкой улыбкой направился к ней.   — Всё в порядке, миссис Хендерсон? Дастин в школе не… — Со мной всё в порядке, Стив, — перебила она, но её тон не был враждебным. Он был… озабоченным. — Можешь пройти на минуту?   Он кивнул и последовал за ней на крыльцо. Она не предложила зайти, остановившись у перил. Дождь только что прошёл, и воздух пахёл влажной землёй и сыростью.   — Полли сказала мне о поездке, — начала Клаудия без предисловий. — В Аргентину. На каникулах. Говорит, нужно разобраться с юридическими вопросами, бумагами родителей.   Стив молча кивнул, приготовившись к стандартным вопросам о безопасности, деньгах, присмотре.   — И она сказала, — продолжила Клаудия, и её голос дрогнул, — что ты летишь с ней.   Она посмотрела на него прямо, и в её усталых, добрых глазах читалась целая буря эмоций: беспокойство, нежность, страх и какая-то смутная надежда. — Это правда, Стив? Ты действительно едешь?   — Да, миссис Хендерсон, — твёрдо ответил он. — Это важно для неё. И… она не должна быть там одна.   Клаудия закрыла глаза на мгновение, как будто собираясь с силами. — Я знаю, — прошептала она. — Я знаю, что не должна. Боже, я каждую ночь молюсь, чтобы у неё всё было хорошо, чтобы она… приспособилась. Но это… это слишком много для неё одной. Слишком много воспоминаний, слишком много боли. — Она открыла глаза, и в них стояли слёзы. — Я пыталась предложить поехать с ней. Я брала отпуск. Но она сказала «нет». Сказала, что это её дело, её долг. А потом сказала про тебя.   Она сделала шаг к нему, и её руки слегка дрожали. — Ты хороший мальчик, Стив. Я вижу, как ты заботишься о Дастине, о его друзьях. После всего того… ужаса и издевательств от других мальчишек. Я не знаю всех деталей, но знаю, что без тебя им было бы во сто раз хуже. — Она сглотнула. — И теперь я вижу, как ты смотришь на Полли. Не так, как мальчишки смотрят на девочек. А… как взрослый. Который видит боль и хочет помочь.   Стив почувствовал, как горит лицо, но не отвёл взгляда. — Я просто… не могу позволить ей одной, — снова сказал он, и эти слова стали его главным аргументом, его истиной. — Я знаю, — повторила Клаудия, и на её губах дрогнула слабая, благодарная улыбка. — И я… я не могу передать, как я тебе за это благодарна. Я буду молиться за вас обоих. Каждую минуту. — Она вытерла глаза тыльной стороной ладони, снова став практичной. — У тебя есть всё? Билеты, деньги, контакты?  — Всё под контролем, — заверил он её. — Мама тоже помогает.   Клаудия кивнула, зная Кэролайн. — Хорошо. Хорошо. — Она помолчала, глядя куда-то в сторону его BMW. — Ты… ты присмотри за ней, да? Не только за багажом. А… чтобы она не забывала есть. Чтобы она спала. Она, когда уходит в себя, может забыть обо всём. И… если станет совсем тяжело, если она… увидит то, что не должна… — голос Клаудии снова сорвался, — ты будь рядом. Просто будь рядом. Иногда это всё, что нужно.   Она говорила не как опекун с формальными инструкциями. Она говорила как мать, которая отдаёт своё самое хрупкое сокровище на попечение тому, кому доверяет. И это доверие, тяжёлое и бесценное, легло на плечи Стива с новой силой.   — Обещаю, миссис Хендерсон, — сказал он, и в его голосе не было юношеской бравады. Было простое, честное слово. — Я верну её вам. Целую. И… постараюсь, чтобы она вернулась не с одной только болью.   Клаудия посмотрела на него, и слёзы наконец потекли по её щекам, но это были слёзы облегчения. — Спасибо, Стив, — выдохнула она. — Спасибо. И… береги и себя. Вы оба — вы теперь… вы важны друг для друга. Это видно.   Она обняла его быстро, по-матерински, и тут же отпустила, смущённая своей эмоциональностью. — Ладно. Гони этого оболтуса домой, а то уроки не сделаны. И… дай знать, когда вылетите.   — Обязательно, — кивнул Стив.   Когда он уезжал, глядя в зеркало заднего вида, он видел, как Клаудия всё ещё стоит на крыльце, обняв себя за плечи, и смотрит ему вслед. Его собственная решимость, уже и так стальная, закалилась ещё сильнее. Теперь он нёс ответственность не только перед Полли и её погибшими родителями. Он нёс её перед этой усталой, доброй женщиной, которая отдала ему свою племянницу, потому что увидела в нём того, кто может быть надёжным. И он не собирался это доверие подводить. Ни за что на свете.   Вечер в подвале Уиллера был шумным и привычным. Воздух гудел от споров о статистике урона нового заклинания, хруста чипсов и запаха старого ковра. Полли сидела на своём обычном месте на диване, отгородившись книгой, но не читая. Стив устроился в ногах у дивана, спиной к нему, время от времени вбрасывая в общий гам саркастические комментарии по поводу тактики Лукаса.   Их отъезд был через три дня. Билеты лежали в самом дальнем кармане рюкзака Стива. Никто из пацанов не знал. Объяснять было слишком сложно, слишком опасно, и слишком больно — особенно для Дастина и Уилла, которые уже стали для Полли чем-то вроде младших братьев. Они решили сказать, что уезжают «по делам семьи Полли», уже из аэропорта, коротким звонком.   Но сейчас, в этом безопасном, знакомом хаосе, напряжение между ними было почти осязаемым. Полли перегнулась через спинку дивана, её губы оказались в сантиметре от его уха. Её шёпот был таким тихим, что он почувствовал его кожей, а не услышал.   — Ты взял карту? Ту, что я дала? — В сумке, — так же тихо отозвался он, не оборачиваясь, делая вид, что следит за броском кубика Дастина. — Хорошо. Дорога от аэропорта займёт часов пять. Последние двадцать километров — грунтовка. «Комаро» бы справился, — в её голосе прозвучала тень сожаления. — Наймём джип, — парировал он. — Главное — добраться.   Он почувствовал, как она снова наклонилась ближе, её дыхание коснулось его шеи. — Стив… там нет никого. Дом стоит пустой больше года. Нет света, кроме генератора, если он ещё работает. Нет горячей воды. Только печь и колодец.   Он наконец повернул голову, встретившись с её взглядом. В её зелёных глазах, отражавших тусклый свет лампы, не было страха. Была суровая, практичная тревога. Она готовила его к худшему. — Я ночевал в палатке хуже, — соврал он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — С пацанами в лесу. Будет как кемпинг. Только с привидениями получше.   Уголок её губ дрогнул, но улыбки не получилось. — Привидения будут точно, — прошептала она ещё тише, и в этом шёпоте была вся неизбывная боль, с которой они ехали. — Мои.   Она откинулась назад, на диван, и снова уткнулась в книгу, но он видел, как белые костяшки её пальцев впились в переплёт. Стив отвернулся, глядя на разгорячённые лица мальчишек. Лукас что-то яростно доказывал Майку, Дастин тыкал пальцем в карту, Уилл молча что-то зарисовывал в блокноте. Этот подвал, этот их маленький, странный, но живой мир, был здесь. А через три дня они улетят в мёртвый дом в горах, полный теней и, возможно, опасностей.   Мысль о том, чтобы жить там с ней, в абсолютной изоляции, в месте, пропитанном памятью о её погибших родителях, вызывала у него не страх, а странное, торжественное чувство. Это будет самый тяжёлый тест. Не на силу или смелость. На выносливость. На способность просто быть рядом, когда стены будут говорить голосами прошлого, а тишина — давить невыносимым грузом.   Он почувствовал лёгкое прикосновение к своему плечу — кончики её пальцев, всего на секунду. Не для утешения. Для контакта. Для проверки реальности: он тут. Они вместе в этом. Он накрыл её руку своей ладонью, там, в тени, где никто не видел, и быстро сжал. «Я тут», — сказало это молчаливое пожатие. «Я знаю», — ответило лёгкое движение её пальцев под его ладонью, прежде чем она её убрала.   Дастин вдруг обернулся к ним, поймав этот скрытый от всех остальных момент. — Эй, вы там опять про митохондрию шепчетесь? Или планируете, как в следующий раз меня от дежурства по кухне отмазать? — Планируем, как тебе дополнительное задание по алгебре выписать, если не замолчишь, — невозмутимо парировала Полли, даже не поднимая глаз от книги. — Вот! Видите? Она злая! — закричал Дастин, но в его тоне была привычная, почти радостная драматургия.   Стив фыркнул, откинувшись на руки. Всё было как всегда. Шумно, глупо, по-домашнему. Но под этим привычным слоем лежала тихая, общая тайна их предстоящего путешествия в самое сердце её боли. И эта тайна, тяжёлая и страшная, в то же время невероятно их сближала. Они сидели в одном круге света с друзьями, но уже были где-то далеко — вдвоём, на пыльной дороге, ведущей к пустому дому в горах. И что бы их там ни ждало, они будут встречать это вместе. В мёртвой тишине её прошлого, где эхо от выстрелов, убивших её родителей, ещё не до конца затихло.