Домино

***

Часть 1.

Тверия, 1964 год.       — Дорон. Ты этого не сделаешь... Не ради себя прошу, ради матери. К чему? Зачем тебе надо это сейчас?! Дай ей спокойно умереть и делай что хочешь.       — Нет, именно сейчас. Ты пойдешь и все расскажешь. И не вздумай юлить. Я буду здесь и услышу каждое твое слово. Она должна знать, кто ты на самом деле. Еще раз повторяю: или расскажешь ты, или скажу я! «Выживший в марше смерти». Признайся, ты хоть ее немного любил или просто использовал?       — Я и тебя люблю, дурак. Но ты ведь не поверишь. Послушай, этим ты лишь ускоришь ее конец. Какой смысл сейчас в этой правде? Мало того, что она и так умирает? Ей всего сорок пять, Дорон, дай ей спокойно умереть.       — Ты же прекрасно знаешь, от чего она умирает. От изуверских опытов таких, как ты. Господи, я в детстве на тебя равнялся. Мне хотелось быть твоим настоящим, родным сыном. Поэтому я подражал тебе во всем: в походке, в интонациях. Какое счастье теперь знать, что я не твое. Не нацистское отродье. Мама тоже должна это знать. Она ведь всегда переживала, что не может иметь детей после лагеря. Представляла, какие прекрасные дети у вас могли бы быть. Все, хватит разговоры разговаривать. Пошёл.       — Что ты намерен делать дальше? Сдашь меня?       — Сейчас тебя это должно волновать меньше всего. Не заговаривай мне зубы. Вперёд.       Она лежала в кровати, вдруг ставшей такой огромной для нее. В полумраке спальни она была похожа на себя ту, двадцатилетней давности. В том июльском вечере 1946 года, когда она впервые за долгих одиннадцать месяцев встала на ноги и смогла доковылять до выхода из палатки. Она еще не до конца оправилась, и от свежего воздуха ей стало плохо. Она упала прямо ему на руки. И это стало началом его новой жизни, жизни, в которую он сам поверил. И вот теперь он должен вернуть все назад. И нового шанса уже не будет.       — Эва, как ты? Выглядишь отдохнувшей, — глупо говорить такое умирающей. Но он действительно не знал, как начать разговор.       — Не говори ерунды, Эфраим. Я прекрасно знаю, как я выгляжу. Оттого и не разрешаю поднимать жалюзи днем. Сядь сюда. Сядь. Что с тобой? Ты выглядишь удрученным? Эфраим, мы всегда знали, что так будет. Я знала. Я готова. Это были счастливые двадцать лет. Ты же знаешь, у многих... тех, кто остались там, их не было. Обещай присматривать за Дороном. С ним что-то не так в последнее время.       — Эва... Эва, послушай, я не знаю как... но я должен тебе признаться... я... нет, я не могу... ты возненавидишь меня.       — За что? Ты мне дал силы жить, ты дал мне надежду. Моя мама говорила, что пара, у которой имена начинаются на одну и ту же букву, будет счастлива в браке. Эфраим, твоя Эва была счастлива с тобой.       — Эва, прости. Помолчи секунду. Я должен как-то найти слова, объяснить. Я с тобой начал новую жизнь. Я действительно поверил, что новая жизнь возможна, и я был искреннен в этом. Но до нашей встречи у меня была другая, совсем другая жизнь. Я думал... я надеялся, что она умерла вместе со мной прежним, осталась там, по дороге... на марше из Плашува в Гросс-Розен.       — И все равно мама оказалась права. Эберхард ведь тоже на «э».       Потрясенный, он уставился на нее, не в силах вымолвить ни слова.       — Не удивляйся, гауптштурмфюрер Хайдер. Эту тайну ты хотел мне открыть?       — Эва, как?       — Это все вальс. Никто не танцевал вальс так, как ты, — ее губы тронула еле заметная улыбка.       — Эва, не шути, пожалуйста.       — Шимон. Инженер с завода. Его затравили, вынудили уйти. Узнали, кем он был в войну. Мне было его жалко. Я отдала ему наши сбережения. У него было трое малышей и больная жена. Я попросила прийти за деньгами, боялась сама их отнести ему. Он узнал тебя на нашем свадебном фото в салоне. Шимон Беренштайн. Юденрат, Бендзин.       — И ты все это время... Почему, Эва?       — Мне было очень больно. Больно даже не столько от того, что ты презренный нацист, а от того, насколько глупой я была в твоих глазах. Что ты прикрывался мной. Не погнушался Дороном. Удобно. Пригрел безродного сироту, выходил едва не умершую в лагере жену. Если помнишь, у меня тогда обострились все мои болячки. Меня послали в санаторий. Каждый день был для меня пыткой и приближал срок моего возвращения. Я хотела сдать тебя. Но Дорон. Ты был его идеалом. Разве недостаточно он пережил ребенком, чтоб пережить еще и такое. Я была в полном смятении. А потом на Тель-Кацир напали. Мне рассказывали: когда ты узнал, что нападение рядом с начальной школой, где шли занятия, где был Дорон, ты первым бросился туда. Ты спас его, спас других. Себя не смог. Врачи мне сказали, что шансов нет. Ты лежал в палате, бредил...       — Я... в бреду я рассказывал что-то из прошлого? Из того прошлого?       — Нет... ты просил не говорить мне: «не говорите Эве, нельзя, чтоб Эва расстроилась». Ты повторял это как заведенный. Именно тогда я простила тебе твое прошлое. За то, что в этом мире, где у меня больше никого не было, был ты, которому я не безразлична. С того дня ты остался для меня только Эфраимом Беком.       Он осторожно взял ее тонкую, почти прозрачную руку и прижал к своему пылающему лицу. Слов не осталось.       — Эфраим. Я чувствую, скоро все случится. Выдвини ящик под зеркалом.       Он отпустил ее руку и выполнил просьбу. Там лежала пластинка, подаренная им вместе с проигрывателем на первую годовщину свадьбы. Осторожно вынув ее из конверта, он включил проигрыватель. Подхватив жену на руки, заметив, насколько она стала невесомой, он закружил ее в вальсе. Спустя несколько минут он почувствовал, что ее дыхание не щекочет ему шею. Осторожно повернулся: ее склоненная на его плечо голова безжизненно сползла на грудь. Эвы больше не было.       Выстрел раздался через пять минут. Дорон, стоявший за дверью и слышавший весь разговор, не успел. На конверте пластинки рукой Эфраима было написано лишь одно предложение: «Не ради себя, а ради ее памяти». Приехавшей полиции Дорон рассказал, что отец просто не смог пережить смерть матери.

Часть 2.

***

Италия. Тремеццо, 1975 год.       Беседка стояла совсем около воды. Легкий сервированный на двоих стол. Она попросила привезти ее с банкета. И он не нашёл причин для отказа. Он, Дорон Бек, король сегодняшнего вечера. Блестящий переговорщик. Именно благодаря ему контракт с Джулиани Групп подписан и иранская нефть в обход Суэца пойдет в Израиль, а оттуда с помощью судов Джулиани Групп — в Геную и дальше в Европу. Слухи о том, что Паола Джулиани не равнодушна к Дорону, ходили, но кому, как ни ему, было знать, что они не имели никаких оснований.       От мыслей его отвлек шум колес инвалидной коляски. Паола. Синьора Джулиани. Неизлечимо больная наследница огромного состояния.       В беседке был сервирован легкий ужин. Она с трудом потянулась к маленькому кассетному магнитофону, стоявшему на низкой полочке на уровне ее рук. Тихо заиграла "Un amore grande". Она приняла протянутый им бокал.       — За успешный контракт мы уже пили. Да и это так банально. Вы, наверное, теряетесь в догадках, отчего вдруг стареющая и неизлечимо больная синьора решила заманить Вас в свое гнёздышко?       — Я уверен, что речь не идёт ни о чем предрассудительном, синьора Джулиани.       — Паола. Называйте меня просто Паола. И синьора я исключительно из уважения. Знаете, в пятьдесят один и с прогрессирующим рассеянным склерозом быть сеньоритой, скажем так, несколько комично.       — Мне жаль, Паола. Увы, никто не вправе выбрать себе судьбу.       — Отчего же? Я свою выбрала еще в двадцать... когда появились первые признаки болезни. Когда я начну задыхаться, я уеду в Швейцарию. Ну, вы понимаете. Но хватит обо мне. Я хочу поговорить о Вас, Дорон. Вы для меня загадка. Красивы, успешны, амбициозны. Мечта любой женщины. Тридцать пять и абсолютное одиночество.       — Синьора Джу... Паола. — Он от волнения встал к перилам и, не отрываясь, смотрел на воду. — Я не хочу Вас обидеть, если вдруг Вы решили...       — Дорон, даже не произносите этого. Нет. Вы не из тех... А таковые были. Я думаю, они бы даже искренне изображали любовь ко мне до самого последнего момента. Знаете, миллионное состояние этому весьма способствует. Но мне уже тогда это не нужно было.       — Боюсь, я Вас не понимаю, Паола.       — Примите это как блажь старой синьоры. Но я хочу знать, почему вам не нужна любовь?       — Это так заметно?       — Скажем так. Больные люди особенно проницательны.       — Я не смогу любить. Не способен.       — Вы пробовали?       — Не обязательно совать руку в кипяток, чтоб убедиться, что он обжигает.       — И что обожгло Вас?       Он вышел из беседки, сел прямо на берегу. Она подкатила коляску рядом. Щелкнула зажигалка. В воздухе разлился запах табака с лёгким вишневым ароматом. More Cherry были ее любимыми.       Мне было двадцать пять. История была моей страстью. Я был бакалавром Еврейского университета. Писал дипломную работу по Бендзинскому гетто. В рамках диплома поехал в Польшу. В государственном архиве Катовице я увидел фото. На нем был мой приемный отец. Мой идеал. Выживший в аду Катастрофы, бежавший узник лагеря Бельжиц, пойманный и отправленный в Плашув, переживший марш смерти в Грос-Розен, Эфраим Бек, он же, согласно надписи на фото, гауптштурмфюрер Эберхард Хайдер. Мой мир рухнул. Разлетелся вдребезги. Рассеялся как дым. Называйте это как хотите. Моя мама, она умирала. Ее здоровье осталось в Аушвице. Как и возможность стать матерью. Усыновить сироту было изначально ее желанием. А он... Теперь я отчетливо понимал, что и мама, и я были для него лишь прикрытием.       Бросив все, я вернулся в Израиль. Она была совсем плоха. Мне было важно, чтоб эта тварь наконец-то сбросила с себя маску заботливого мужа, она была достойна того, чтоб знать правду, а не умирать во лжи. Я вынудил его признаться самому, грозя, что расскажу все сам.       — И чем все закончилось?       — Тем, что мать переиграла его, а он переиграл меня. Я стоял за дверью. Хотел убедиться, что он действительно сделает признание.       — И он признался или вы рассказали?       — Хуже. Он признался. Но она, оказывается, уже давно все знала. Семнадцать лет она знала, кем был ее муж, и простила его, поверила в его любовь...       — Вы думаете, он притворялся?       — Нет. Наверное, он действительно ее любил.       — И что вы сделали потом?       — Я ведь сказал, что он переиграл меня. Она спокойно умерла у него на руках. Поняв, что ее больше нет, он застрелился. Оставив мне записку. Что сделал это не из-за страха наказания, а ради того, чтоб память о ней не была потревожена слухами и скандалом.       И я стоял там, в этой комнате. Мама, бережно уложенная в кровать, одеяло подоткнуто, без единой складочки. И он, на стуле. Лицом к ней, чтоб видеть ее в самый последний миг.       Это ничего не изменило во мне. И именно это стало для меня самым ужасным откровением. Я не простил отца и не понял мать. Но то, что я понял абсолютно точно, — это то, что никогда не смогу любить так же. Никого. С тех пор я не ищу отношений. Живу в свое удовольствие, а основную часть доходов передаю сиротскому дому Блюменталь, в котором сам провел три года.       Через год Дорон получил по почте конверт. В нем был чек на несколько тысяч долларов и просьба Паолы передать пожертвование сиротам. Он взглянул на штемпель. Письмо было отправлено из Давоса.