Lost Mind | Потерянный разум

Солнце беспощадно выжигало ничем не прикрытые макушки Осаму и других детей в строю. Изнурительная работа на улице наконец-то подошла к концу, и теперь их колонной вели в сторону мастерских. Это известие принесло слабое облегчение: оказаться в помещении было куда лучше, чем оставаться на открытом пространстве в самый разгар жары. За несколько часов под палящими лучами голову напекло так сильно, что перед глазами то и дело вспыхивали жёлтые и красные пятна. Тех немногих выживших, кто попал в Зелёный спектр, считали бесполезными. Несмотря на невероятный интеллект, развившийся вследствие заболевания, их использовали лишь для изматывающего обслуживающего труда. В любом случае Осаму это казалось намного лучшим вариантом, чем неминуемая смерть. Все шесть лет в лагере он успешно скрывался среди зелёных. Чего-то по-настоящему интеллектуального от них никогда не требовали, поэтому его истинная природа до сих пор оставалась нераскрытой. Оглядевшись вокруг, Осаму понял, что его собратьям по несчастью ничуть не лучше. Все выглядели измождёнными, хотя прошла только половина дня. Ноги подкашивались. Дазай пошатнулся, когда идущий позади него парень всё же споткнулся и, едва удержавшись на ногах, случайно толкнул его в спину. От неожиданности Осаму потерял равновесие, но не упал. Военный, шедший рядом с ультразвуковым ружьем наперевес, что-то рявкнул, и вся колонна замерла.

Падать и спотыкаться здесь было смертельно опасно.

Дазай застыл вместе со всеми, отчаянно надеясь, что причиной остановки стал не он. К счастью для него и к несчастью для парня позади, надзиратель в полевой форме выхватил из строя виновника. Беднягу грубо схватили за волосы и встряхнули. Дазаю было по большей части всё равно, он лишь смотрел в землю пустым, отрешённым взглядом. Смотритель выкрикивал какие-то ругательства, но смысл слов едва доходил до разгорячённого сознания Осаму. Было даже любопытно, насколько сильно сейчас страдали уши того мальчишки, которому амбал орал прямо в лицо, если даже у детей в самом конце колонны их закладывало. Впрочем, этот крик не мог сравниться с тем звуком, что внезапно заставил детей скривиться и синхронно согнуться пополам. Громкоговорители на решётчатых ограждениях протяжно заскрипели, и через мгновение из них вырвался всепоглощающий белый шум. Это была физическая волна, высокочастотный скрежет, который врезался прямо в череп. Дети судорожно зажали уши, пытаясь заглушить невыносимый визг, бьющийся о стенки черепа. Ноги Дазая, и без того дрожащие от солнечного удара, окончательно превратились в вату. Он утратил последнюю опору и, скорчившись от боли, рухнул на землю, уткнувшись лбом в пыльный гравий. Белый шум пробирал до костей; казалось, этот звук, заставляющий уши кровоточить, коснулся каждого нервного окончания в его теле. Дазай зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли огненные круги, а челюсть свело от боли. Мозг пульсировал, словно череп пытались расколоть изнутри сотни крошечных молотков. Шум оборвался так же внезапно, как и начался. Дазаю далеко не сразу удалось прийти в себя. Когда остальные уже начали потихоньку подниматься, он всё ещё лежал, прижавшись к земле и сжимая голову руками в попытках перевести дыхание. Зелёные возвращались в строй: хоть белый шум и причинял им боль, они справлялись с ней достаточно быстро. Им не требовалось больше пяти минут, чтобы прийти в себя. Осаму этим похвастаться не мог. В отличие от настоящих Зелёных, он не мог так легко оправиться от последствий этого звука. Ещё несколько часов после этого его мучили мигрень, тошнота и звон в ушах. С трудом оторвав голову от земли, Дазай огляделся. Мир перед глазами превратился в сломанный калейдоскоп: чёрные вышки лагеря, серые тени охранников и размытые зелёные пятна формы других детей – всё это мелькало, накладывалось друг на друга и двоилось, будто он смотрел через разбитое стекло. К горлу подступила тошнота, а желудок скрутило резким, болезненным спазмом. Белый шум из громкоговорителей давно смолк, но в голове Осаму он всё ещё отдавался противным звоном – казалось, он слышит саму циркуляцию крови. Звон пульсировал в такт бешеному сердцебиению, становясь то громче, то тише, но не исчезая ни на секунду. Он лежал в пыли, задыхаясь от боли, пока остальные дети вокруг послушно возвращались в строй. Осаму был единственным в этом проклятом месте, кто всё ещё слышал этот адский, выжигающий мозг шум. — Вставай, сопляк! — донёсся до него приглушённый, будто через толщу воды, голос надзирателя. — Живо! Тень охранника накрыла Осаму, но тот не мог даже пошевелить пальцем. Резкий пинок в бок отозвался вспышкой боли в животе. Дазай лишь хрипло выдохнул, не в силах разобрать ругательства, которые выплёвывал надзиратель. Нужно было подниматься, иначе мало не покажется. Собрав остатки сил в кулак, Дазай попытался опереться на дрожащие руки. Охранник наблюдал за его жалкими попытками с нескрываемым раздражением. Несколько подростков из колонны украдкой бросили на него полные сочувствия взгляды, но остальные стояли неподвижно, боясь даже поднять глаза. В конце концов, когда Осаму почти удалось оторваться от земли, его грубо схватили за шиворот и рывком поставили на ноги. Не дожидаясь, пока он обретёт устойчивость, охранник с силой толкнул его в толпу. Дазай тряпичной куклой влетел в остальных ребят; те подхватили его за плечи, помогая удержаться и не упасть снова. Колонна вздрогнула и двинулась дальше под надзором охранников.

***

Это началось шесть лет назад.

Прошло не так много времени, но изменения были невыносимо заметными: на детских площадках Японии больше не скрипели качели, яркие пластиковые горки выцвели под солнцем, покрываясь слоем городской пыли, а песочницы давно заросли сорняками. В игровых центрах, где раньше сверкали огни и раздавался звонкий детский смех, теперь царила гробовая тишина. Оставленные в спешке мягкие игрушки смотрели пустыми стеклянными глазами, словно ожидая хозяев, которые за ними уже никогда не вернутся. Закрытые детские сады с заколоченными окнами и школы с пустыми коридорами превратились в памятники исчезнувшему поколению. Всё это указывало на одну страшную истину: дети в Японии стали редкостью. Они стали настоящей угрозой. Не так давно страну, а следом и весь мир, охватила эпидемия неизвестной болезни – ИОАН. Она избирательно поражала только тех, кому было меньше восемнадцати. Первые вспышки болезни были резкими и необъяснимыми. Правительство, напуганное перспективой потерять контроль над ситуацией, мгновенно приняло меры. Вместо врачей приехали солдаты, а вместо больниц – концлагеря. Больше всего были напуганы родители, не знавшие, что случится с их детьми. Большинство заражённых попросту умирали, перед этим проявляя необъяснимые способности. Кто-то воспламенялся и сгорал заживо. Кто-то вдруг поднимал в воздух ближайший предмет, сжимая его в невесомости, и падал замертво. Кого-то поражало электрическим током. У большинства глаза просто загорались зелёным, и они так же внезапно умирали. В ходе изучения этих смертей учёные пришли к выводу, что они наступают из-за внезапной перегрузки мозга и последующего прекращения его работы. Насколько удалось определить, «странности», которые дети совершали перед смертью, были напрямую связаны с колебаниями частот головного мозга. Однако даже у этой эпидемии были исключения. Некоторые дети выживали. Если они преодолевали болезнь, их организм менялся: у выживших проявлялись пугающие способности, которые со временем начали внушать ужас и врачам, и правительству. Была создана классификация по цветам, основанная на доминирующем ритме ЭЭГ выжившего ребёнка. Каждому цвету соответствовал свой уровень опасности и свой тип содержания в лагерях, созданных для удержания таких детей под контролем. Официально они назывались «Центрами реабилитации», но на самом деле являлись настоящими тюрьмами. Для удержания детей и проверки ритмов мозга была создана также особая звуковая частота – так называемый «белый шум». Учёные совместили звук сигнализации с жужжанием бормашины. Получившаяся частота оказалась идеальным оружием: взрослые её практически не воспринимали, зато у детей до восемнадцати лет уши от неё едва ли не кровоточили. Общество за стенами лагерей медленно умирало. Города пустели, а те немногие родители, чьи дети ещё не заболели, жили в постоянном кошмаре, каждое утро проверяя температуру и взгляд своих чад. Они не знали, что страшнее: увидеть, как твой ребёнок сгорает за считанные секунды, или как его увозят люди в чёрной форме, чтобы тот навсегда остался за стенами концлагеря.

***

Ночь была настолько густой, что свет фар старого фургона едва прорезал её, выхватывая из темноты куски разбитого шоссе. Когда колёса зашуршали по гравию заброшенной заправки, фургон тяжело качнулся и замер. Двигатель фыркнул и заглох, оставляя ребят в звенящей тишине леса. — Ну и дыра! — Альбатрос первым выпрыгнул из машины, потягиваясь так, что аж кости хрустнули. — Надеюсь, здесь осталось хоть что-то, кроме дохлых крыс и пыли. — Не ворчи. Этого места не было на картах зачистки, а значит, есть шанс найти консервы или чистую воду, — Пианист вышел следом, поправляя перчатки. — Док, бери медицинскую сумку. Липпман, проверишь подсобку. Им не нужно было приглашение – все и так знали, что делать. Парни, переговариваясь и подшучивая друг над другом, направились к зданию. Дверь поддалась с жалобным коротким скрипом, и вскоре внутри заплясали лучи фонариков. Из разбитых окон послышался звон стекла и бодрые голоса – Флаги взялись за дело с привычным азартом! Чуя остался стоять у фургона. Он не спешил за ними. Его взгляд зацепился за что-то на окраине заправочного островка – там, где асфальт переходил в иссохшую, мёртвую землю. Там стояли качели: старые, п-образные, изъеденные коррозией. Одна из цепей перекрутилась, из-за чего облупившееся сиденье висело под неправильным углом. Ветер, холодный и колючий, едва заметно качнул их, издав тихий скрип. Этот звук показался Чуе громче, чем весь грохот, который устраивали его друзья внутри заправки. В этом противном скрипе ему слышались голоса тех, кто никогда больше не сядет на эти качели. Голоса детей, которые не выросли, и тех, чьи жизни сгорели в пламени того самого дня, когда мир раскололся на «людей» и «субъектов». Он решил подойти ближе. Лунный свет падал на его лицо, делая кожу мертвенно-бледной, а рыжие волосы – почти чёрными. Чуя смотрел на качели, и перед глазами всплывали отчёты из лабораторий, яркие лампы и лица тех, кто умер от его рук. Флаги внутри смеялись: Альбатрос явно нашёл что-то забавное. Этот смех должен был согревать, но сейчас он только усиливал чувство вины. Они здесь, в этой пустоши, рискуют жизнями каждый день, потому что мир превратился в самое настоящее поле боя. Потому что кто-то должен был стать первым. Чуя коснулся пальцами холодной шершавой рамы качелей. От металла исходил ледяной холод, в груди заворочалось тёмное, тяжёлое чувство, которое он так тщательно прятал за привычной дерзостью. «Они все погибли из-за меня...» Парень сжал кулак, и металлическая стойка под его рукой с едва слышным скрежетом деформировалась. «Как мне жить с мыслью, что это всё из-за меня?» - беззвучно спросил он у пустых качелей. Эта мысль не была новой, но здесь она обрела особый смысл. Чуя понимал: сколько бы консервов они ни нашли, сколько бы территорий ни зачистили, он никогда не сможет вернуть этим качелям их маленьких хозяев. Он – причина этого нового, сломанного мира. — Эй, Чуя! — из окна заправки высунулся Альбатрос, махая рукой. — Тут целый склад запечатанных сухпайков! Ты чего там застрял? Привидение увидел? Чуя вздрогнул. Он на мгновение закрыл глаза, вдыхая холодный ночной воздух, а когда открыл – в них снова был привычный, острый и холодный блеск. Парень поправил чокер и резко повернулся к другу. — Просто смотрю, чтобы вас, идиотов, никто не убил, пока вы радуетесь еде. — бросил он через плечо. Его голос звучал твёрдо и привычно резко. Чуя развернулся и пошёл к свету фонарей, оставляя качели скрипеть в темноте.